Нет света в непроглядной тьме

— Согласна? — Переспрашивает меня врач и я снова киваю, чувствуя, как трясутся мои руки, сжатые в кулаки. — Молодец. — Дополняет женщина и тут же кладет мне руку на плечо. — Пойдем. — Женщина вдруг перемещает руку вниз и берет меня за ладонь. — Тебе нужно что-то накинуть, чтобы не замерзнуть, я дам тебе деньги на общественный транспорт и, возможно, на какой-то перекус, чтобы ты не голодала. Неизвестно сколько времени тебе придется быть одной. — Мы начинаем двигаться в сторону выхода из корпуса и я чувствую, что внутри почему-то нарастает паника. — Как я и сказала, я подвезу тебя. Никто не спросит меня куда я поеду в свой выходной, а твое лицо мы прикроем, чтобы ты сошла за Стасю. — Она улыбается, а я не могу идти, ноги стали какими-то ватными и стали даже трястись. Что я делаю? Зачем? — Я иногда вывожу ее погулять. — Анна Николаевна, а если мне не поверят? — Женщина непонимающе смотрит на меня и я кусаю себя за губу, дергаясь от боли. — В полиции. — Нина, тебе не нужно, чтобы тебе поверили, а нужно, чтобы перевели. — Тяжело вздыхаю. Не понимаю как меня могут перевести без согласия самой Шольц, ведь она директор и она точно не согласится на перевод. Или не захочет мороки и просто откажется, не смотря на то, что я ее девочка? — Это делается легко и быстро. Ты можешь сказать, что тебя травят или то, что у тебя нет здесь подруг после удочерения Полины. — Сглатываю, понимая кто и для чего именно ее «удочерил». — Я… не знаю. — Мотаю головой и пытаюсь вырвать у Анны Николаевны свою руку, когда мы уже подходим к корпусу сотрудников. — Аделаида Юрьевна так просто не отпустит меня… — Думаешь? — Женщина хмурится и мы заходим в корпус. — А если я расскажу тебе, что она уже в шаге от того, чтобы отказаться от тебя? — Меня пронзает холодом и я ошарашено смотрю на женщину. — Сегодня утром я перебинтовывала тебе руку и заклеивала спину, и после обработки клейма мы разговорились. — Все-таки Шольц правда разбудила ее, как я и думала, но сейчас мои мысли заняты совсем другим. — Директор сказала, что ты скучная и слабая девочка для нее, не оправдала ожиданий и одной ногой в могиле. — Чувствую, как по телу пробежали мурашки, а мы подходим к комнате врача. Время словно исчезло, все слилось воедино, я даже не понимаю как так быстро мы здесь оказались. — И то, что она уже нашла себе другую девочку, которая ей приглянулась. Она сильнее морально и физически, интереснее. Аделаида Юрьевна не сказала кто это именно, но я догадываюсь. — Если это правда, то я даже не знаю радоваться мне или плакать. С одной стороны, я раньше мечтала о том, чтобы женщина отказалась от меня, но с другой, зная теперь что меня ожидает после отказа, мне точно нужно плакать. — Только я тебе об этом не говорила. — Почему-то врач переходит на шепот и чуть улыбается. — Жди здесь. Женщина заходит к себе в комнату, а я остаюсь стоять около двери, пытаясь перевести дух. Что я только что узнала? Шольц хочет отказаться от меня? Засунуть в этот список отказников, чтобы я была доступна всем? Опираюсь о прохладную стену и чувствую, как сильно колотится мое сердце. С одной стороны, если Шольц хочет от меня отказаться, то побег только подкрепит ее желание сделать это, ведь я окончательно выведу ее из себя, но с другой, если я не предприму попытку перевестись и вырваться из этого ада, то она все равно рано или поздно откажется и тогда я узнаю что такое быть на месте Саши. После общения с которой у меня до сих пор на душе неприятный осадок и мурашки не прошли, я точно не хочу быть в такой же ситуации. Хоть мне ее и жалко, но в одной лодке с ней меня жалеть уже будет некому. Я даже сомневаюсь, что по моему холодному телу кто-то будет скорбеть, разве только Полина, если каким-то образом узнает о моей смерти. Получается, что если я останусь здесь и буду послушной, то все равно получу наказание за недоделанные уроки или ошибки в них, а это так же может стать стимулом для директора отказаться от меня. Выходит, что побег — это мой единственный выход из этой ситуации. Даже если ничего не получится, то я хотя бы попытаюсь, а не буду молча ждать своей участи, сидя у дьявола в его же обители. — Ниночка, держи. — Вздрагиваю от того, как резко открывается дверь и мне протягивают куртку с эмблемой нашего детского дома. Смотрю на эту букву «Ш» и сглатываю. — Надень, чтобы не замерзнуть. — Беру у нее куртку из рук и натягиваю на себя, застегивая молнию. — А если в полиции узнают эту эмблему? — Показываю пальцем на вышивку и мне протягивают купюру в пятьсот рублей. — Ты же не будешь скрывать откуда ты, так чего бояться? — Пожимаю плечами и прячу купюру в карман, снова замечая, как меня трясет. — Нина, посмотри на меня. — Поднимаю голову и сталкиваюсь с врачом взглядами. — Ты умная, красивая и амбициозная девочка, у тебя впереди еще вся жизнь и она обязана быть лучшей. — Киваю и чувствую, что на глазах почему-то образуются слезы, но они не горя, а страха. — Я знаю твое рвение к свободе и хочу помочь, ты же хочешь спастись от судьбы быть в списке отказников? — Киваю, а на душе так неспокойно, будто там образовался ураган или даже тайфун. В висках стучит, в груди неприятно щемит, а кончики пальцев покалывает. Совсем недавно я сама сбегала, рвалась на свободу, но я делала это по своей инициативе и тем более для того, чтобы закрыть этот детский дом, наказать Шольц, сотрудников, а сейчас все по другому. Я сбегаю не по своей воле, а будто по принуждению, я не имею право рассказать о том, что происходит здесь на самом деле, иначе меня упекут в психушку. Я просто должна добиться перевода себя, а другие? Я спасусь, но как быть со всеми остальными девочками, которые и дальше останутся мучаться в этом месте? Как быть с той несчастной, которая приглянулась Шольц вместо меня? Она будет страдать так же, а может сильнее, вдруг Шольц решит отыграться на ней за мой побег. Я не знаю кто она, но уже жалею до слез, хочу обнять и взять с собой. Я всех и ее просто брошу, спасусь и кину здесь на верные страдания, забыв. Так нельзя. — Анна Николаевна, а что будет со всеми остальными? — Смотрю на женщину глазами полными слез и чувствую, как слезинки бегут по щекам. — Даже если я спасусь, все остальные девочки останутся здесь. Все не смогут перевестись, вы же понимаете. — Хотя кому я это рассказываю и пытаюсь воздействовать на совесть, если она такая же, как и директор. Женщина кивает и тут же берет меня за руку, ведя по направлению к выходу из корпуса. — Конечно, я не могу спасти всех, и не имею желания, — не сомневалась — но ты должна сейчас в первую очередь думать о себе. — Откуда взялась в ней такая тяга к тому, чтобы спасти меня? Я не видела в ней этого раньше, да и она сама часть этой системы и неужели продолжала бы насиловать бедную Стасю и других девочек, если бы была против? — Ты мне приглянулась уже очень давно. Жаль, что я не успела спасти тебя когда еще было можно, но теперь ты знаешь как я была права и поступишь правильно, так ведь? — Киваю, а мы выходим из корпуса. В пижамных штанах было все равно достаточно прохладно, хоть из-за куртки и не очень холодно. Почему она не дает мне возможность переодеться или в конце концов просто подумать? Зачем так торопит? — Анна Николаевна, мне надо подумать и немного посидеть успокоиться. — Говорю, видя, что мы уже идем к воротам. Женщина накидывает на меня капюшон и немного прижимает к себе, прикрывая мое лицо. — Анна Николаевна, мне правда нужно все обдумать. — В твоем случае это на руку не сыграет, каждую минуту нужно тратить с пользой. Уже итак двенадцать часов, тебе нужно успеть до закрытия полицейского участка, а так же до темноты. — Что происходит? Почему у меня такое ощущение, будто она тащит меня и склоняет к побегу не из доброты, а потому что ей это для чего-то нужно? — Ты же не хочешь попасть в список отказников? Быть на всех, без исключения. — Мотаю головой, представляя как меня имеет охранник. — Знаешь, я ведь могу и не помогать тебе, сейчас отвести и запереть в комнате, чтобы ты сидела и делала уроки, а потом, после того, как ты окажешься в этом списке, возьму, как хотела еще пока ты была невинной. — Сглатываю, а мы выходим за ворота по ее пропуску. Сердце бешено колотится, будто сейчас выпрыгнет из груди. Я не знаю что делать, мне просто страшно, я хочу забиться в угол и ничего не делать. — Но я помогаю тебе, потому что хочу для тебя лучшего. Да, ты ошибалась, оступалась, творила совершенно неразумные вещи, которые напрямую касались и меня тоже, не только Стасю. Мне приходилось за что-то нести ответственность, например за то же обезболивающее, что я дала тебе, помнишь? — Боюсь поднять на нее глаза, так как прекрасно понимаю о чем она и помню, что Шольц тогда нашла эту таблетку у меня в столе. Я все-таки надеялась, что она не стала трогать Анну Николаевну, наказав только меня. — Но я не держу на тебя зла. — Это она говорит достаточно мягко, как будто хочет меня успокоить. — И поэтому помогаю. — Может я могу что-то сделать, чтобы она не отказывалась от меня? — Спрашиваю, а мы подходим к белой машине. Не знаю что это за марка, она не была мне известна, как мерседес или BMW у Шольц, но выглядела достаточно дорого. — Что она хочет? Послушание? Инициативность? Желание заниматься с ней тем, что нравится ей? Она вам не сказала? — Женщина открывает заднюю дверь, а я стою и не могу пошевелиться. Я не хочу сбегать, я боюсь. Если мне никто не поможет в полиции, если никуда не переведут, то я точно окажусь в списке отказников, и придет мой конец. Я не выдержу полтора года общественного доступа, которые мне осталось до моего совершеннолетия. Я просто наложу на себя руки, так как не смогу справиться с тем, что на меня навалится. — Она сказала, что устала от тебя, ты ей надоела, а когда Аделаиде Юрьевне что-то или кто-то надоедает, то она не дает этому второй шанс. — Женщина кивает мне в машину и начинает подталкивать. — Что с тобой, Нина? — Не знаю что со мной, я просто боюсь, я боюсь, что будет дальше, боюсь Шольц, боюсь врача, боюсь жить. — Поверь мне, я помогу. — Слышу шепот мне на ухо и меня тут же запихивают в машину от чего я взвываю от боли в спине. Клеймо, недавняя порка — все отражается ужасной болью. — Извини, милая, забыла. — Почему я слышу в ее голосе какую-то издевку? Будто сквозь ее маску заботы и желания помощи пробиваются настоящие эмоции и чувства. — Анна Николаевна, я не уверена, что хочу… — Дверь тут же захлопывается и я непонимающе смотрю на нее в окно. Женщина аккуратно обходит машину, а я почему-то борюсь с желанием тут же выбежать и пойти в комнату к Шольц, сделать все уроки и не нарываться лишний раз. С одной стороны, возможно, если я так поступлю, я уберегу себя от наказания, если меня схватят. Но с другой стороны, я и не понимаю себя. Почему я так не хочу сбежать, если все против меня? Если я не сбегу, то пара дней и я окажусь в списке отказников, а значит моя жизнь превратится только в больший ад. Никто не говорил о том, что после того, как я попаду в этот список, Шольц не будет трогать меня. Я даже уверена, что будет, вот только без каких-либо обязательств, а также меня смогут трогать все. Вздрагиваю всем телом, когда врач открывает переднюю дверь и садится внутрь. Нет, я обязана сбежать и воспользоваться этим шансом, другого точно уже не будет, а бездействие — это худшее, что я могу в данный момент предпринять. Надо успокоиться и настроить себя на лучшее, хотя я уже давно не верю в него. — Я довезу тебя до города, но по нему уже не поеду. — Интересно, почему? Боится того, что может пересечься с Шольц? Хотя, наверное, я бы тоже этого боялась, если бы вызвалась помочь бедной девочке, которая принадлежит директрисе. По факту, Анна Николаевна подставляет сама себя и как она будет отчитываться перед Шольц я совсем не понимаю, но надеюсь, что у нее есть план. — Чтобы дойти до участка ты можешь воспользоваться помощью прохожих, сесть на автобус, троллейбус или метро. Справишься? — Киваю на ее вопрос, а мы выезжаем с парковки. Смотрю на здание детского дома и внутри опять неприятно колит, будто я поступаю неправильно и даже глупо. Что-то внутри кричит, что нужно остаться, а не искушать судьбу, но дороги назад уже нет, я должна попытаться выбраться. Анна Николаевна далеко не глупая женщина и если она верит в то, что мой перевод возможен, значит он действительно возможен. Машина медленно трогается, и мы въезжаем на лесную дорогу. Вокруг сгущается тишина, только шум шин по гравию и редкие щебеты птиц, которых достаточно редко слышно осенью, нарушают покой. Смотрю на мрачные деревья, которые словно охраняют меня от мира, который кажется таким враждебным, а может и наоборот, они так страшны, пытаясь предупредить меня об опасности. Деверья почти все потеряли свою листву, кроме дубов и еще пары мне неизвестных, так что выглядели они не очень, похожие на коряги, с витиеватыми ветками, стремящимися куда-то вверх. Зачем я сбегаю? Нужно ли это? Может, лучше просто сдаться и принять то, что мне готовят? Но если это мой последний шанс — шанс вырваться из этого кошмара, стоит ли я его упускать? — Ты делаешь всё правильно, Нина. Ты сильная, и этот побег — твой путь к свободе. — Тихо говорит Анна Николаевна, словно читая мои мысли и видя мои сомнения. — Не сомневайся в себе и своих действиях — это погубит тебя. — Женщина следит за дорогой, а я не знаю куда себя деть. Может лечь на кресло и попытаться поспать? Её слова греют и пугают одновременно. Я не могу позволить себе слабость, но знала бы я что будет слабостью в данный момент — сбежать или нет. Ехали мы долго, наверное, минут сорок, пока наконец-то я не увидела, что машина выезжает из леса и выходит на асфальтированную дорогу, ведущую в город. Поспать мне так и не удалось, хотя я пыталась. Постоянно мучала ужасная тревога, замирало сердце и я будто на несколько секунд умирала, проваливаясь в неизвестность, а потом снова оказывалась в суровой реальности. По этой дороге мы ехали минут пятнадцать или даже меньше, из-за волнения я совершенно потеряла счет времени, пока врач не притормозила возле какой-то обочины. Смотрю вперед, где виднеются первые дома и на женщину, которая поворачивает ко мне голову с переднего сидения. — Здесь я тебя оставлю. — Киваю на ее слова, а сама кусаю себя за губы, борясь с желанием закричать, чтобы мы возвращались и что я никуда не пойду. Меня не покидает чувство, что я делаю что-то не так и то, что мне не принесет ничего хорошего. Будто видя мое замешательство, врач смотрит на меня с мягкой улыбкой, а я почему-то только больше начинаю волноваться от ее реакции. — Ты молодец, Ниночка. — Она так странно смотрит на меня, как будто в этот момент достигла какой-то своей цели, хотя еще ничего не получилось. До этого этапа я и сама доходила при побегах. — Всё получится. Это твой шанс и, возможно, последний. — Киваю на ее слова и вижу, как она показывает взглядом на улицу. Медленно открываю заднюю дверь, сама толком не понимая почему тяну время, и выхожу на обочину. Врач уже даже не смотрит на меня, а просто держит руки на руле, смотря на дорогу и иногда поглядывая по сторонам. Едва я закрываю дверь, машина тут же трогается и едет куда-то вперед, не давая мне даже опомниться. Тяжело вздыхаю, видя, как белая машина доезжает до поворота, разворачивается и тут же уезжает в том направлении откуда мы приехали. Анна Николаевна даже не взглянула на меня из окна, будто мы с ней и не знакомы вовсе, да и разглядеть ее было достаточно проблематично, так как пронеслась она мимо меня так быстро, будто оставила у себя в комнате включенный утюг, а теперь резко об этом вспомнила. Я абсолютно одна. Сердце бешено колотится, руки трясутся от страха и неизвестности, но выбора у меня нет — я должна идти, как бы не было страшно. Медленно, но решительно шагаю в сторону города, надеясь, что сразу упрусь в какую-нибудь остановку, а там найду того, кто мне подскажет как попасть в участок, а может даже подвезет, все же деньги у меня есть и лично я считаю, что их может хватить даже на такси, а не только на общественный транспорт. Вздрагиваю от проезжающей машины и снова глубоко вздыхаю, пытаясь успокоится. У меня есть поставленная цель, я ее даже вижу, но смогу ли я ее достичь — это совершенно непонятно. Как было бы прекрасно, если бы люди могли заглядывать в будущее и узнавать какие решения принесут положительный результат, а какие не очень. Я бы тогда точно пользовалась этим часто и может значительно реже попадала бы в ужасные ситуации, а так же получала наказания. Иду вдоль шумной трассы, то и дело морщась от шума двигателей или мотоциклов. Асфальт под ногами кажется слишком твёрдым, а воздух — слишком холодным, все вокруг будто снова против меня. Каждая проезжающая мимо черная машина заставляет меня вздрагивать. В зеркалах заднего вида, в отражениях на лобовом стекле, в блеске фар я будто каждый раз вижу машину Шольц. Она буквально преследует меня, пусть и только в моей фантазии, и не даёт ни минуты покоя. Временами мне кажется, что в тени деревьев или за поворотом мелькает сама женщина — с её холодным, острым и тяжелым взглядом, который пронизывает до костей, заставляя сжаться и дрожать от страха, хотя я итак вся на грани, чтобы потерять от него сознание. Ускоряю шаг, а сердце стучит всё громче и чаще, мне даже кажется, что я слышу его стук, несмотря на шумную трассу рядом. Я абсолютно без понятия где живет этот дьявол и где она может обитать в данный момент. Шансы встретить ее, хоть и небольшие, но они точно есть, а значит надо быть всегда настороже. Не знаю что я буду делать, если увижу ее вдали, но, наверное, самым правильным вариантом будет затеряться в толпе или зайти в какой-то супермаркет, чтобы схорониться между полками до ее ухода. Не знаю сколько шла вдоль трассы, наверное, минут пятнадцать или двадцать, но дорога наконец-то вывела меня на жилые улицы, причем с достаточно красивыми домами и постройками. Как же давно я не была в городе, как давно не любовалась архитектурой и просто не гуляла, давно не чувствовала себя свободной. Здесь всё иначе — шумнее, ярче, живее. Наш детский дом и территория вокруг него по сравнению с этим местом буквально кладбище. Тихое, устрашающее, отдаленное место, а здесь даже дышится по-другому, будто я снова ожила. Наблюдаю за тем, как на тротуарах гуляют семьи, дети бегают и смеются, слышу игру уличных музыкантов и даже чувствую запахи домашней еды, а, возможно, мне это мерещится от голода и боли, которая все еще не ушла, преследуя меня и на протяжение всей поездки, и сейчас, пока я пытаюсь найти этот злосчастный участок. Смотрю на людей и в груди неприятно болит, будто мне проткнули ее ножом, а потом несколько раз провернули. Улыбки, объятия, простые радости — всё это кажется мне абсолютно недосягаемым. Никогда у меня не будет настоящей семьи, любви родителей, братьев и сестер, никогда я не почувствую себя частью этого мира. На глазах даже появляются слезы, но я смахиваю их, помня зачем приехала и что является моей целью. Поплакать я всегда успею, а вот найти участок могу не успеть и придется мне ночевать где-то в подворотне с бомжами и наркоманами, деля с ними территорию и лавочки. Встряхиваю головой, разбрасывая по плечам волосы и выхожу в небольшой сквер, который сейчас был не зеленым, а больше оранжевым и коричневым из-за опавшей листвы, выцветшей травы и небольшого количества грязи на дорожках. У ног суетятся голуби, воркуя и прося крошки хлеба, дети бегают кругами, разбрасывая листву, которую собрали дворники. Мамы с колясками, молодые пары со стаканчиками кофе: все это кажется нереальным, как будто я в отрывке прекрасного сна или фильма. Вокруг сквера стоят торговые лавочки с продавцами, предлагающими пирожные, шашлык, горячий чай, пряники, шаверму и какие-то булочки. Запахи сладостей, сочного мяса и свежей выпечки вызывают во мне дикое желание купить что-то, даже на те деньги, что оставила мне Анна Николаевна. Все равно автобус не стоит всех денег, так может я могу угостить себя? Смотрю на то, как какая-то девушка ест булочку с корицей и сглатываю, пытаясь не поддастся искушению. Сейчас нельзя отвлекаться на еду. Вот переведусь в другой детский дом и буду гулять, есть то, что захочу, может даже на работу устроюсь, а пока сначала надо добиться этого. Просматриваю людей, гуляющих в сквере и выбираю к кому могу обратиться за помощью. Мне нужно, чтобы кто-то подсказал мне дорогу до полицейского участка, возможно, показал на картах или проводил до автобусной остановки. — Извините. — Подхожу к мужчине средних лет, который куда-то направляется, но явно не спешит. Поэтому я и выбрала его, надеясь на помощь, но он лишь мельком бросает на меня свой уставший и даже какой-то раздраженный взгляд и ускоряясь, уходит, словно я — призрак, которого он не замечает. Непонимающе смотрю ему вслед и кривлюсь, передразнивая его лицо и мимику. Тоже мне, найдется и другой, надеюсь, не такой безразличный. Тут же выбираю следующую жертву и подбегаю к какому-то парню в спортивной одежде, причем достаточно легкой. И как ему не холодно? Я вижу, что он спешит куда-то, но, заметив меня, останавливается и достаёт наушники из ушей. — Извините, вы не знаете как пройти к полицейскому участку ближайшему? — Спрашиваю, а он задумывается, переминаясь с ноги на ногу. Видимо, ему все-таки было прохладно. — Полиция? — Переспрашивает он, и я киваю. — Иди прямо по этой улице, — парень показывает рукой в направление аллеи, — потом налево, дойдешь до тридцатой школы, повернешь снова налево. Там большой серый дом с вывеской. Это и есть участок. — Он достаточно ярко жестикулирует, будто я что-то понимаю из его жестов и снова вставляет в ухо наушник. — Спасибо! — Он кивает на мои слова, а я улыбаюсь, видя, как он тут же куда-то направился, побежав. Наверное, спортсмен, раз в спортивной форме и бегает в сквере под музыку. Хот вряд ли бегать в такую погоду и в такой легкой одежде доставляет удовольствие и не скажется на здоровье. Вздыхаю, и начинаю идти в указанном направлении, чувствуя, как с каждым шагом уходит часть страха. Это мой последний шанс спастись. Ощущения внутри странные, будто бы мне нужно идти вперед, но не хочется. В голове множество вопросов: а если у меня ничего не получится? Как мне вернуться назад? Анна Николаевна даже не сказала мне что делать после того, как я получу помощь и где ночевать. Или мне помогут и с этим? Поворачиваю налево, дойдя до конца аллеи, как и говорил мне тот парень и пытаюсь глазами найти школу о которой он упомянул. Если бы описал как она выглядит, наверное, мне было бы легче, но в любом случае пока я видела только дома, какие-то бизнесс-центры и дорожки. Людей здесь уже было поменьше, чем в сквере, но все куда-то спешили, причем уже не казались мне такими жизнерадостными, как будто после сквера прошла некая эйфория или я просто уже устала. Хотелось лечь и полежать, укрыться одеялом и никого не видеть. Чтобы никто ничего от меня не требовал, не хотел и не ждал. Участок я увидела еще издалека. Серое и даже какое-то мрачное здание с флагами, доской розыска и пропавших, и с большими железными дверями. Подхожу ко входу и вся трясясь открываю дверь, заходя во внутрь. Почему-то внутри страх усилился, будто я вошла к какую-то зону своих кошмаров. Неприятный запах затхлости и дешевого кофе сразу ударил в нос, и было даже что-то еще, что-то кисловатое, видимо духота и запах пота делали свое дело. И почему они не проветривают помещение? За стойкой дежурного сидела женщина с уставшим лицом и сложным сооружением из волос на голове. Она даже не подняла на меня глаза, продолжая что-то печатать на клавиатуре с таким видом, будто это самое ее ненавистное занятие в мире и она уже заполняет заявление на увольнение, только бы никогда не прикасаться к этой клавиатуре снова. — Здравствуйте. — Робко говорю, пытаясь привлечь ее внимание и подхожу к посту. — Извините… — Смотрю на бейджик и вижу ее фамилию, но имя и отчество сокращены до букв — «Абрамова Е. А.». В чем тогда вообще смысл этого бейджика, если я обратиться по фамилии к ней все равно не могу? — Чего? — Женщина тяжело вздыхает, будто я раздражаю ее только своим присутствием и медленно переводит на меня взгляд. — Я… я хотела бы попросить помощи. — Запинаюсь, вспоминая, что мне нужно не совсем это и что будет, если я рискну нажаловаться на Шольц и врача. Провести пару месяцев в психушке мне точно не хочется, вряд ли там будет лучше, чем в детском доме. — Мне нужно перевестись из одного детского дома в другой. Она только хмыкает на мои слова и указывает пальцем на одинокий стол с двумя приставленными к нему стульями. — Садитесь. Пишите заявление. — Обвожу взглядом помещение и морщусь. Обшарпанные стены, тусклый свет, даже какие-то бумаги валяются на полу, грязь с улицы и не оттираемые пятна, немного прикрытые ковром. Все здесь, казалось, пропитано ленью и безразличием. Никто не спешил работать или просто помочь мне. — Э-э… а куда писать? На кого? — Непонимающе смотрю на эту женщину, намекая на то, что я без понятия о чем пишут в таких заявлениях. Все-таки не каждый день я сталкиваюсь с переводами. Когда меня с Катей переводили из моего старого детского дома к Шольц все делали за меня. — Вон там. — Она кивнула в сторону стола, заваленного бумагами. — Образец на стене найдете. — Киваю, чувствуя, что дрожь в коленях только усиливается, а страх подкрался к самому горлу. Почему-то есть ощущение, что Шольц вот-вот найдет меня, зайдет сюда, увидит меня и сразу убьет. — Вместе с заявлением нужны документы, подтверждающие причину перевода и ваше удостоверение личности. — Непонимающе смотрю на Абрамову, пытаясь переосмыслить ее слова в голове. — Паспорт предъявите. — Слышу от женщины и вижу, как неприятно она на меня смотрит, будто я ей всю жизнь когда-то испортила или вошла сюда с ноги, назвав ее шлюхой, а теперь требую переоформить меня. — У меня… у меня нет с собой паспорта. — Слышу, как заикаюсь, но не могу с собой ничего поделать. Сердце бешено стучит и отдает пульсацией в виски. Все мои документы хранятся в архиве, который я даже не знаю где находится, но доступ к нему явно есть только у Шольц. Неужели врач не знала, что от меня потребуют паспорт. Могла бы дать мне мои документы или хотя бы их копию. Это всяко было бы лучше, чем их полное отсутствие. — А без паспорта нельзя? — Чего? — Она поднимает бровь и осматривает меня с ног до головы, чуть привставая на стуле, будто готова броситься на меня и скрутить. — Как это нет паспорта? Ты пришла заявление писать или время мое тратить? — Сглатываю от ее тона и мотаю головой, показывая, что время я ее тратить не хочу. И почему она так резко перешла со мной на «ты»? — Ты кто вообще такая? — Нина. Я из детского дома. — Тихо говорю и вижу, как она зачем-то взяла ручку и открыла толстый журнал рядом с собой. — У меня есть причина перевода. Мне там очень плохо, понимаете? У меня нет друзей и надо мной издеваются, мне очень нужно перевестись. Может вы можете найти мои документы в электронном виде? — Я видела, что в фильмах иногда всю биографию человека можно найти в какой-то базе, так почему она так не может сделать? — Так, так. — Протягивает женщина, снова недовольно на меня посмотрев и начинает что-то писать в своем журнале. — Значит, беглая. И сколько тебе лет, милочка? — Женщина бросает взгляд на мою куртку и хмурится, видя эмблему. Как знала, что надо было ее снять перед входом. — Скоро восемнадцать. — Вру, надеясь, что она как-нибудь войдет в мое положение и поможет. Все-таки восемнадцать звучит солиднее, чем мои шестнадцать. — Ваши «Скоро» и «почти» не считаются. Я таких бродяжек, как ты насквозь вижу. Тебе больше четырнадцати не дашь. — Усмехается она и я хмурюсь из-за того, как она приуменьшила мой настоящий возраст. — Без паспорта мы заявление принять не можем. И вообще… В этот же момент вижу, как к стойке подходит другой полицейский, молодой и с каким-то хитрым огоньком в глазах. А ему что тут надо? Вряд ли же пришел, чтобы мне помочь или утихомирить эту женщину, которая как будто действительно на меня сейчас готова кинуться. — Что тут у нас? — Спрашивает он, заглядывая в журнал дежурной. — Кричите на весь этаж. Опять алкашня? — Он смотрит на меня и будто отметая этот вариант мотает головой. — Или потеряшка? — Потеряшка? Наверное, меня можно и так назвать. — Да вот, беглянка из детского дома без документов. — Отвечает она ему и снова сверлит меня взглядом. Я готова уже сквозь землю провалиться, только бы не быть здесь и не стоять, как дура. — А из какого детского дома? — Протягивает он и осматривает меня со странным и нескрываемым любопытством, будто я какая-то диковинка. Женщина же выжидающе смотрит на меня и на эмблему, а потом тыкает в нее пальцем. Видимо, наш детский действительно был известным, раз они поняли, что я оттуда просто по эмблеме. А Анна Николаевна говорила, что ничего страшного в ней нет. Знала бы, что сразу узнают, так сняла бы куртку еще на улице, чтобы сейчас не было всей этой ситуации. — А, этот. — Он почему-то хмурится и пристально осматривает меня, будто пытаясь просмотреть насквозь и удостовериться нет ли у меня с собой ничего запрещённого. — Сейчас, секундочку. — Я не беглянка. — Решаю вставить свои пять копеек и вижу, как женщина закатывает глаза. — Я не сбегала, мне надо написать заявление о переводе. — Парень что-то печатает на компьютере и не обращает на меня никакого внимания, увлеченный тем, что делает. — Ага, не беглянка. Без документов, в униформе, без сопровождения и с несчастным лицом. — Причем тут вообще мое лицо? — И что вам не сидится ровно на своей заднице? Сбегаете и создаете нам проблемы. Ищи, свищи. — Она снова закатывает глаза и лениво берет кружку, делая из нее глоток. По запаху, это тот самый дешёвый кофе, которым пропахло все помещение. — Ты хоть знаешь, что заявление пишется с согласия сторон? Ты общалась со своим начальством? Явно нет. — К сожалению, общалась я с ним ближе, чем хотелось бы. — Очередная малявка, поверившая в себя. Без мамы, папы и мозгов. — Сжимаю руки в кулаки и смотрю на нее со всей злобой, что во мне есть. Да кто она такая, чтобы так обзывать меня? — Есть, Понамарева Нина Евгеньевна, так? — Непонимающе смотрю на него и только киваю. — Садись, посиди пока. — Он берет со стола старый стационарный телефон и начинает набирать на нем какие-то цифры. — Сейчас позвоним начальству и поставим в известность. Должны приехать за ней в течение дня. — Чувствую, как с каждым его словом земля уходит из-под ног все ниже и понимаю, что внутри все дрожит. И от возмущения, и от злобы, и от страха. — Нет! — Кричу, чуть ли не порываясь вырвать у него из рук трубку. — Пожалуйста, не надо! Я просто хотела перевестись, я ничего не сделала! Не звоните ей. — Снова кричу, но они на меня даже не обращают внимания, будто это нормальное поведение и они такие сцены видят каждый день. Они смотрят друг на друга с каким-то неприятным торжеством, как будто поймали опасного преступника, а не сломали мне жизнь. Все как в замедленной съемке. Сердце колотится так сильно, что кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Пока молодой полицейский, ухмыляясь, набирает номер, а дежурная увлеченно наблюдает за ним, я понимаю, что это мой шанс. Единственный. Резко разворачиваюсь и бегу к двери, чувствуя, как тяжело дается каждое движение. В голове туман, а ноги, как вата, но если не попробую сбежать, то будет хуже. — Эй, стоять! — Слышу крик за спиной, но я не останавливаюсь и с размаху врезаюсь в дверь, сначала пытаясь открыть ее в другую сторону. — Остановись! — Наконец-то рывком распахиваю тяжелую железную створку и выбегаю на улицу. Ноги несут меня, как сумасшедшую. Бегу, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого серого здания, от равнодушных лиц, и от нависшей угрозы. Слышу, как сзади кто-то кричит, но не оборачиваюсь. Главное — бежать, бежать без оглядки и передышки. Надеюсь, что они не будут меня преследовать и просто забьют, сославшись на лень. Не знаю, сколько времени я бежала, но по ощущениям, я пробежала целый марафон и, возможно, поставила новый рекорд по скорости. Сбавила шаг я только тогда, когда стала задыхаться и поняла, что, если не остановлюсь, то упаду от бессилия и нехватки кислорода. Место, где я оказалась, было совершенно незнакомым, я даже не знаю что это: парк, сквер или просто какая улица? Вижу забор и пугаюсь, что забрела на какую-то закрытую территорию. Непонимающе обвожу взглядом место и замечаю табличку около ворот. Все-таки это центральный парк. Вижу рядом с табличкой его карту, но сил на то, чтобы изучить ее нет, поэтому просто нахожу пустую скамейку в тени деревьев и падаю на нее. Сил нет совсем, как и мыслей в голове о том, что делать дальше. То, что этот полицейский позвонит Шольц я почти уверена. Позвонит и расскажет обо мне, что я где-то в городе, дальше меня будет искать полиция, найдет и доставит обратно, а уже там мне придет конец. Поджимаю ноги под себя и начинаю плакать, чувствуя, как холодный ветер норовит проникнуть под куртку и заставляет меня сжаться от холода. Все рухнуло в один момент. Мои надежды, мои мечты, моя вера в то, что врач хотела мне помочь — все разбилось вдребезги. Я так надеялась, что в участке мне помогут, что найдется хоть кто-то, кто выслушает и поймет. Но вместо этого меня чуть не сдали обратно в детдом, как какую-то беглую собаку. И самое главное, во всем, что сейчас произошло виновата именно Анна Николаевна. Именно она посоветовала мне и буквально заставила сбежать, она уговорила, она отвезла, она сказала обратиться в полицию, наверняка зная, что без документов меня не примут, но зачем? Зачем ей все это было надо? Зачем она меня подставила? И я же чувствовала, что что-то не так, сама не хотела сбегать, понимая, что это не закончится ничем хорошим, но почему тогда я здесь? Почему я ей поверила? Или она действительно хотела мне помочь и просто не знала про паспорт, или подставила меня нарочно. Хотелось бы знать ответ на этот вопрос и, наверное, у меня появится возможность задать ей его, когда меня поймают. Не представляю что устроит мне Шольц после своего возвращения. Я могу лишь надеется на то, что просто откажется, а не решит меня убить, чтобы не доставляла проблем никому. Вряд ли мой побег благополучно скажется на ее репутации. Закрываю лицо руками и чувствую, как вся дрожу, не в силах успокоиться. Что мне делать и куда идти? Попробовать вернуться в детский дом по той дороге, что мы ехали с Анной Николаевной? Но я даже не знаю как до туда сейчас добраться из этого места, да и если я все-таки выйду на ту трассу, то идти мне надо будет несколько часов непрерывно, а я уже устала так, что еле передвигаю ноги, хочу есть и замерзла. Я этого не выдержу. Снова попытать удачи в полиции, но в другом участке? Возможно, что там меня примут без документов или решат помочь по-другому. Но я уже не уверена, что мне правда стоит это делать и не станет только хуже. Вдруг меня посадят в клетку и не выпустят, пока за мной лично не приедет Шольц. Она меня тогда точно на месте убьет. А что, если попробовать найти какой-нибудь другой детский дом в городе и попросить взять меня к себе? Рассказать о буллинге, как говорила Анна Николаевна, сказать, что мне не с кем общаться и тяжело учиться. Может они смогут отстоять меня у Шольц и та не будет забирать меня, чтобы не возиться? Кусаю себя за губы и поудобнее сажусь на скамейке, обхватив руками колени. В парке почти безлюдно. Наверное, из-за погоды, но из всех гуляющих, много семей с колясками и собаками. Наблюдаю за ними, пытаясь успокоиться и начать размышлять, но у меня не получается это сделать. То и дело громко всхлипываю и начинаю плакать по новой, чувствуя, как почему-то все раны, что были нанесены мне директором вспыхивают новой болью, будто напоминают о себе и о том, как я не хочу возвращаться. Я даже не знаю где мне было бы лучше сейчас: в тепле и частичной безопасности без Шольц в детском доме, хоть и в заперти или здесь, в холоде и опасности, так как ощущение, что меня уже ищет полиция меня не покидает. В любом случае, мне нужно что-то делать. Если я буду оставаться на месте и только плакать, я все равно не согреюсь и сытой не стану. Наверное, нужно себя хотя бы немного порадовать на последок своей жизни, сходить в какое-нибудь кафе и поесть на те деньги, что дала врач. А дальше буду плыть по течению, ожидая пока меня схватит полиция или правда пойду на поиски детского дома, где шанс помощи мне явно выше, чем в этой полиции. И зачем я все-таки послушала Анну Николаевну? Какая же я дура. Мотаю головой, как будто пытаясь отогнать плохие мысли, хотя хороших на данный момент в моей жизни нет, чтобы они остались. Разжимаюсь из комочка и встаю со скамейки, пытаясь понять куда мне пойти. Снова спрашивать прохожих о том, как найти ближайшее кафе не хотелось, еще подумают что-то не то, поэтому пойти решаю наугад. Выйду из парка, а там ноги сами приведут туда, где продается что-то съедобное. Хотелось бы оказаться в том самом сквере, где я была до похода в полицию. Там были ларьки с едой и разными сладостями. Было бы неплохо купить что-то оттуда, но как попасть в этот сквер пешком сейчас я не знаю, какие автобусы до туда ходят тоже. — Нина? — Вздрагиваю от того, как кто-то громко позвал меня по имени и взглядом пытаюсь найти этого человека. — Нина, это ты? — Смотрю на мужчину около себя и снова вздрагиваю, но на этот раз от понимания кто это и ужаса. Дергаюсь, желая быстрее убежать отсюда, но он тут же ловит меня за рукав куртки. — Тише ты, тише. — Эрнст подтаскивает меня к себе и осматривает, как будто пытаясь понять я это или нет. — Пожалуйста, отпустите. — Тихо протягиваю, оглядываясь и пытаясь понять есть ли с ним его сестра или нет. — Пожалуйста. — На глазах снова образуются слезы, но он не отпускает мой рукав, продолжая притягивать меня к себе, но аккуратно, будто боится порвать куртку или что на нас косо посмотрят прохожие. — Ты как здесь оказалась? — Слышу его голос и он такой спокойный, будто ничего сейчас не происходит и мы старые друзья, которые случайно встретились в парке. — Нина? Ты сбежала? — Значит он ничего не знает. Но как? Может Шольц еще не позвонили? Или она ему просто ничего не рассказала. — Я… — Протягиваю, пытаясь понять что мне делать и тут же начинаю плакать с новой силой, чувствуя, что уже еле стою на ногах. — Я правда не хотела, но Анна Николаевна сказала, что так нужно сделать, надо попробовать и это мой последний шанс. Она довезла меня и высадила на обочине, она сказала мне идти в полицию, но мне там не помогли и… потребовали документы, а у меня их нет. — Последнее протягиваю, чувствуя, как начинаю захлебываться в слезах и Эрнст аккуратно подводит меня к скамейке, усаживая на нее, видимо испугавшись, что я сейчас рухну на землю. — Пожалуйста, не говорите Аделаиде Юрьевне, я вас умоляю, я не хочу умирать. Я вернусь обратно, я клянусь, только доведите меня до трассы и я сама дойду обратно. — Кричу, закрывая лицо руками и постоянно прерываясь на всхлипы. — Я не хотела сбегать, правда, но Анна Николаевна сказала, что я надоела Аделаиде Юрьевне и она от меня откажется, а я боюсь оказаться в списке отказников, чтобы меня все имели, я боюсь. — Тише, не кричи так. — Вдруг говорит Эрнст и похлопывает меня легонько по плечу. — Во-первых, Анна Николаевна это кто? Которая врач? — Киваю ему на его вопрос и он многозначительно хмыкает, смотря вглубь парка. — Во-вторых, куда ты по такой погоде собралась идти и до куда добираться? До вашего детского дома ехать час, а идти все пять или даже шесть, если медленно, а через час грозу обещают, весь вечер и ночь дождь будет лить. Ты заблудишься, промокнешь, заболеешь или не дай бог, там в лесу и останешься. — А если я останусь здесь, то меня схватит полиция и они вызовут Шоль… Аделаиду Юрьевну, чтобы она меня забрала. И она убьет меня. — Всхлипываю и прикусываю губу, видя, как проходящая мама с коляской как-то очень сочувствующе на меня посмотрела, и пошла дальше, поправляя у коляски капюшон. Не знаю кто лежит в ней, но он явно счастливей меня. У него хотя бы есть мама. — Интересно ты ее по фамилии называешь. — Усмехается Эрнст и я только сильнее начинаю плакать, чувствуя, что хочу сейчас оказаться где-то в другом месте, желательно, где нет ни единого человека. Где тишина, и спокойствие. — А как ты здесь оказалось-то? В парке, который напротив дома Иды? — Непонимающе на него смотрю стеклянными глазами и икаю, наверное, из-за холодного воздуха. — Я пришла в полицию, чтобы написать заявление на перевод. Анна Николаевна сказала, что я смогу это сделать и перевестись, а мне отказали, потребовав документы… — Это я уже слышал. — Кивает он и поглаживает меня по плечу, как будто пытаясь неумело успокоить. — А после того, как они узнали, что у меня нет документов, то назвали беглянкой, узнали из какого я детского дома и сказали, что позвонят начальству, чтобы меня забрали, а я убежала. — Снова всхлипываю и икаю одновременно, чувствуя, как вся дрожу. Если Шольц дома, но нас с ней сейчас разделяет только парк. Мне точно конец. — Из полиции сбежала? — Киваю, не понимая, почему до него так долго доходит. Может он половину не понимает из того, что я говорю, потому что плохо знает русский? Зачем тогда вообще расспрашивает? — Ну, ты даешь. — Он кивает, смотря на меня с какой-то насмешкой, будто вся эта ситуация его забавляет. — Пока из всего твоего рассказа могу сделать только один вывод — обманула тебя твоя Анна Николаевна. Подставила, если сказать простым языком. — Это я уже без него поняла, хотя все равно в душе продолжала надеяться, что она все сделала из добрых намерений. — Что ж… что будем с тобой делать? — Смотрю на него, чувствуя, как новые слезы бегут по щекам и как мня трясет не понятно от холода ли, или из-за страха. — Я даже подумать не успела, как она меня заставила сесть в машину и привезла сюда. — Он как-то странно на меня смотрит, как будто не понимает о чем я говорю, но кивает. — Я правда не хотела сбегать или жаловаться полиции на то, что происходит в детском доме, я лишь хотела перевестись, чтобы все это закончилось. — Чувствую, как меня поглаживают по спине и от неожиданности дергаюсь, и видимо так резко, что Эрнст сразу убирает руку. — Пожалуйста, я так не хочу, чтобы она отказалась от меня или убила. Я не хочу гнить в земле без могилы, не хочу… — Так, ясно, вставай. — Вдруг говорит он и сам поднимается со скамейки. — Ветер усиливается, тучи уже все небо заслонили, до дождя недалеко. — Как-то задумчиво рассуждает мужчина и поглядывает на меня. — Пойдем домой. — Испугано смотрю на него и тут же подрываюсь со скамейки, пытаясь добежать до выхода, но меня снова хватают за рукав и притягивают к себе. — Тише, куда ты так рвешься? — Почему-то от этой фразы у меня появляется чувство дежавю и я снова начинаю плакать с новой силой. — Ты совсем замерзла, посмотри на себя. В пижаме, легкой курточке, без денег, — не совсем, у меня все еще есть те пятьсот рублей от врача — без места для ночлега и без связей. Куда ты сейчас пойдешь? — Пожимаю плечами и всхлипываю, смотря на выход из парка. — Твоя Анна Николаевна, видимо, очень мстительная женщина, раз решила тебя так подставить. Ты ей как-то дорогу перешла что ли? — Икаю, чувствуя, как вся дрожу и снова пытаюсь вырвать свою руку. — Она явно ожидала, что тебя не примут без документов, что посадят в одиночную камеру ожидать кого-то из сотрудников, что тебя заберет и после тебя накажут за этот побег. Странную она цель выбрала, конечно, учитывая, что скорее всего, мстила она через тебя кому-то другому. Легко манипулировать шестнадцатилетним подростком, попробовала бы она отомстить этому человеку напрямую. — Это он на Шольц намекает что ли? За что врач могла ей мстить? За сегодняшний ранний подъем или есть что-то еще? — Пойдем домой, тебе некуда больше идти. — Аделаида Юрьевна там? — Вижу, как Эрнст кивает и тут же начинает тащить меня в противоположную сторону от выхода из парка. — Нет, я не пойду, она меня там и убьет на месте. — Плачу, видя, как на нас заинтересованно смотрит компания подростков на лавочке и даже смущаюсь. — Не убьет. — Кивает Эрнст и чуть встряхивает меня, видимо для того, чтобы я перестала вырываться и пошла с ним добровольно. — Что я ей скажу? — То же, что и мне. — Он хмыкает, смотря на меня своими черными глазами. Точно такими же, как и у Шольц. Глубокими, холодными, в которых не видно даже зрачка. — Как тебя подговорили на побег, как сказали идти в полицию и что случилось там. Как я тебя встретил я уже сам расскажу, не переживай. — Всхлипываю, идя с ним за руку и чувствуя себя маленьким ребенком по сравнению с ним. Он такой же высокий, как и его сестра. Интересно, у них одинаковый рост или Эрнст все же выше? — Она мне не поверит. Ни за что. — Мотаю головой, видя, как мы идем по каким-то тропинкам, проходя парк насквозь. — И пусть не сейчас, но по приезде в детский дом точно убьет за то, что я сделала. Может и Анну Николаевну за то, что та за мной не уследила, но я сомневаюсь. Она не поверит мне и просто скажет, что я наговариваю. — Она поверит правде. — Как-то холодно говорит Эрнст и я смотрю на него с опаской. — Я же ее не первый год знаю, Нина. Она никогда не делает поспешных выводов, а всегда сначала анализирует ситуацию, выслушивает две стороны и тогда уже приходит к своим заключениям. Поэтому даже если тебя накажут, то только за то, что повелась на манипуляции и уговоры, но точно не убьют. — Киваю, не понимая до конца верю я ему или нет. С одной стороны, он правда знает Шольц намного лучше меня, а с другой, я уже итак ей надоела, она просто не захочет в этом всем разбираться и откажется от меня, может даже не наказав, а и сделав это наказанием. У меня нет шансов. — Не бойся, у нее хорошее настроение. — Вот я его сейчас ей и испорчу. — А как вы здесь оказались? — Вижу, как мы выходим из парка и непонимающе оглядываюсь. Здесь оказывается два входа, не думала, что так может быть. — Я в пекарню ходил. Здесь есть гораздо ближе, но именно через парк есть та, где самые вкусные круассаны. — Круассаны? — Переспрашиваю, не совсем понимая зачем, и смотрю на пакет в его второй руке. Видимо, они именно там. — Ну, да. Моя самая любимая выпечка. — Киваю, чувствуя, как мой желудок кажется стал есть сам себя. Надеюсь, Шольц позволит мне перед смертью последний ужин, как в тюрьме. — А у Аделаиды Юрьевны тоже? — Нет. — Он отмахивается, будто я спросила какую-то глупость, а мы переходим дорогу и идем к какой-то огромной арке. — Она вообще такое не ест. Я в целом, до сих пор не могу понять что она ест сейчас, потому что каждый раз, когда я приезжаю у нее что-то другое. То белковая диета, то зеленая, то она рыбу не ест, то вдруг мясо, то это вдруг не любит, хотя в детстве ела, то мучное не ест, то дай укусить. Странные у нее отношения с едой, честное слово. — Киваю, видя, как мы подходим к каким-то огромным воротам и он открывает дверь в них магнитным ключом. Смотрю на охранника и сглатываю, проходя вместе с Эрнстом во двор. — Ну, почти пришли. — Оглядываюсь и вижу много разных растений и горшков для цветов во дворе, но пустых, видимо, они уже отцвели. Была здесь и детская площадка, но совсем маленькая, будто для двух или трех человек. А вокруг двора несколько корпусов многоэтажных домов. Не знаю сколько всего в них было этажей, но точно больше десяти. — Я боюсь. — Говорю, когда мы подходим к четвертой парадной двери и он прикладывает ключ уже к ней. — Я не хочу, она точно убьет меня. Я все испортила. — Я и правда испортила Шольц выходные своим появлением, испортила день, возможно, и жизнь. — Успокойся. — Отрезает Эрнст и мне кажется, что ему уже надоело со мной возиться. Сжимаюсь, ожидая удара, но его нет, он просто кладет руку мне на плечо и поглаживает, как будто трогает меня. — Тебе надо согреться, а то еще заболеешь. И почему ты в пижаме сбежала? — Он поднимает бровь, а я поджимаю губы. Анна Николаевна даже не дала мне времени переодеться, она буквально силой заставила меня сбежать, а наказание от Шольц получать мне. — Ладно, заходи, Нина. — Мы проходим в парадную и Эрнст вызывает лифт. Всю дорогу до квартиры я молчала, как и он. Не знаю о чем думал Эрнст, но я думала только о реакции Шольц на мое появление и о том, как мне будет больно на наказании. Если она вырвет мне ногти? Или снова зуб для своей коллекции? Или прижжет язык, как обещала? Может отрежет палец или все-таки просто убьет, а потом воскресит и снова убьет. Начинаю плакать от страха, пытаясь делать это как можно больше незаметно, но, по-моему, у меня плохо получалось. — Тише, я знаю, что тебе страшно, но слезами делу не поможешь. — Киваю, пытаясь их вытереть, но на их место сразу приходят новые. — А я говорил Иде, чтобы она была с тобой аккуратна, ты явно не так проста. — Усмехается Эрнст, а я непонимающе смотрю на него красными от слез глазами и всхлипываю. Вижу, как мужчина достает ключ и вставляет его в замочную скважину, проворачивая два раза. Замираю, когда дверь открывается и он толкает меня внутрь так, что я чуть ли не падаю прямо в коридоре. Пусто и как-то даже тихо в квартире. И дьявола не видно. — Я дома. — Громко говорит Эрнст и я вздрагиваю, когда он щелкает выключателем. — Я поняла. — Слышу этот жесткий голос откуда-то из квартиры и тут же у меня появляется желание раствориться или стать стеной, чтобы Шольц меня не заметила. Мне конец. — Ты вдруг решил перейти на русский? — Слышу, что женщина немного удивлена и вспоминаю, что они обычно друг с другом говорят на немецком, но, наверное, Эрнст специально не стал на него переходить, чтобы я все понимала. — Я с сюрпризом. — Усмехается Эрнст и снимает с себя куртку, открывая шкаф-купе. В целом, коридор был большой и из него можно было пойти либо направо, либо налево, либо куда-то вперед. Дверь направо была открыта и я видела, что там ванна, а вот налево был коридор и проход куда-то дальше направо, где я уже ничего не видела. Вперед вела арка, где горел свет, но из-за паники я ничего не могла рассмотреть, будто все слилось воедино. — Давай я обойдусь без твоих сюрпризов. — Слышу шаги и тут же прячусь за мужчину, чувствуя, как колотится мое сердце. — Я практически никогда им не… — Слышу, как голос обрывается и чуть выглядываю из-за Эрнста, видя женщину в домашней одежде. Она была в черной футболке и таких же штанах на высокой талии, с распущенными волосами и без макияжа, хотя, в целом, разницы особо не было, разве что губы были не бардовыми из-за помады, а розовыми. — рада. — Сюрприз спрятался. — Не знаю улыбается ли Эрнст, но по голосу да. — Он немного тебя боится. — Усмехается мужчина, а я чувствую, как земля буквально уходит из-под ног. — Нина, перестань прятаться, тебя же это все равно не спасет. — Слезы появляются на глазах от его слов, но я все равно не решаюсь выйти из-за его спины, будто здесь безопаснее, по крайней мере, я не один на один с Шольц. — Интересно. — Слышу от женщины и Эрнст тут же вытаскивает меня из-за своей спины и как будто с гордостью демонстрирует меня Шольц. — Ты как здесь оказалась? — Вижу, как она сжимает руку в кулак и начинаю плакать еще сильнее, понимая, что меня точно скоро ударят. По-моему, женщина удивлена тому, что я тут. Конечно, она явно не ожидала меня здесь увидеть у себя дома, но неужели ей никто не позвонил и не сказал, что меня нет в детском доме? Тот полицейский же уже набирал номер, чтобы сообщить о том, что я сбежала… — Аделаида Юрьевна, простите меня, я не хотела сбегать, правда. — Всхлипываю и чувствую, как Эрнст снимает с меня куртку и осматривает ее, а особенно эмблему, как будто любуется. — Анна Николаевна сказала мне сбежать, подвезла, даже дала денег на автобус, сказала идти в полицию, но мне там не помогли без документов… — Всхлипываю, понимая, что дальше не могу продолжать из-за слез и падаю на пол, утыкаясь в колени. — Аделаида Юрьевна, простите меня, пожалуйста, только не вырывайте мне ногти. — Я не знаю почему, но это наказание до сих пор было для меня самым страшным. — Простите меня, простите, простите. — Тараторю, не в силах поднять голову, чтобы посмотреть на женщину и чувствую, как меня хлопают по спине. — Простите. — Она ушла, Нина, не извиняйся перед полом. — Непонимающе поднимаю голову и взгляд, видя пустой проход и смотрю на мужчину, который вешает мою куртку в шкаф. — Идем, помой руки. — Он кивает мне на ванную комнату и я захожу, быстро включив кран и ополоснув ладони. Лучше сейчас не пререкаться ни с кем из них, иначе будет только хуже. — Пойдем. — Кивает он в сторону арки и я следую за ним. Это была просторная гостиная, причем настолько большая, что я даже растерялась. Казалось, что если что-то сказать, то это отразится от стен эхом. В одной ее части был диван, два кресла, рядом с ними маленький кофейный столик, а у стены огромный камин, причем настоящий и явно рабочий. У него даже была труба, которая вела куда-то вверх. Я даже не знала, что в таких современных домах бывают камины. На полу под диваном был коврик, причем белый, хотя все остальное было в этой гостиной темное: паркет из какого-то темно-коричневого дерева, темные стены. Во второй половине был большой обеденный стол, у стены что-то на подобие бара с ячейками и бутылками вина внутри, но большую часть этой половины занимала лестница на второй этаж, что на котором я уже не знала. Сглатываю от вида этой гостиной вместе со столовой, и тут же вижу Шольц, которая стоит, опираясь спиной о стену и курит, пепел стряхивая в пепельницу, стоящую на краю обеденного стола. Тут же замечаю, что напротив лестницы есть еще одна арка, ведущая на кухню, но ее я уже не вижу, только совсем маленькую часть. Эта квартира кончится когда-нибудь вообще? Такое ощущение, что в ней соединены две. — Я купил круассаны. — Вдруг нарушает тишину голос Эрнста и Шольц только бросает на него беглый взгляд, тут же начиная сверлить меня им, медленно делая новую затяжку. Стою, боясь пошевелиться под ее пристальным наблюдением и вижу, как ее брат ставит на стол пакет и вытаскивает из него белую коробку. — На всякий случай, взял и тебе. — Кивает он, а женщина стряхивает пепел. Неужели ей не жалко курить прямо в квартире, чтобы все в итоге пропахло этим сигаретным дымом? Мне было бы жалко и неприятно. — Я не просила. — Отрезает женщина и вдруг манит меня пальцем к себе. На негнущихся ногах делаю шаг и вздрагиваю, понимая, что мне точно конец. По крайней мере, удара мне не избежать. — Ты почему ушла, кстати? — Эрнст достает из коробки круассан и осматривает его со всех сторон, будто любуется или примеряет как поместить его в рот. Чувствую, как желудок снова сводит от голода и медленно подхожу к столу, боясь идти дальше. — А зачем мне стоять и слушать то, что я слышала уже миллионы раз? — Это был риторический вопрос? — Каждый раз одно и то же, даже ничего нового, никаких фраз. Скучно. — Женщина ухмыляется и снова манит меня пальцем, показывая на место рядом с собой. Видимо, она хочет, чтобы я встала рядом. Сглатываю и вся в слезах, не переставая всхлипывать, подхожу к ней, чувствуя, как меня трясет. — Поздравляю, душа моя, ты не прошла проверку. — Непонимающе смотрю на нее и тут же женщина берет мою руку, закатывая рукав и тушит об меня сигарету. Вскрикиваю, пытаясь отдёрнуть руку, но она не дает и мне тут же прилетает пощечина, от чего я падаю на пол. — Не надо! — Кричу, пытаясь закрыться руками от Шольц и чувствую, как губа от ее пощечины лопнула. — Пожалуйста, Аделаида Юрьевна, не надо меня бить. — Всхлипываю, и меня тут же пинают по ребрам, от чего я снова кричу, надрывая голос. Спина вспыхивает новой болью и я умоляюще смотрю на Эрнста, который внимательно наблюдает за нами, но безучастно, как будто смотрит кино. — Какую проверку…? — Спрашиваю, вытирая рот от крови и снова всхлипываю, видя, как женщина наклоняется, хватая меня за лицо и заставляя посмотреть на нее. — А ты думаешь такой бардак в моем детском доме может твориться без моего ведома? — Усмехается женщина и сжимает мое лицо, впиваясь в него ногтями. — Я изначально договорилась с Анной Николаевной о том, что она попытается склонить тебя к побегу, а, чтобы у нее была мотивация выложиться в полную силу, сказала, что, если у нее все получится, то она сможет удочерить Станиславу, что она просит у меня уже несколько лет. — Смотрю на Шольц широко распахнутыми глазами и пытаюсь осмыслить все, что она говорит. — В итоге две стороны были заинтересованы в том, чтобы ты сбежала, но выбор все равно был за тобой. Ты могла отказаться, настоять, проявить силу воли, которой у тебя, как оказалось, нет, но ты сбежала. — Мотаю головой, не веря в происходящее и женщина наконец-то отпускает мое измученное лицо. — За что понесешь заслуженное наказание. — Строго говорит женщина и хрустит пальцами, вдруг с размаху ударив меня по голове. — Вскрикиваю от боли и сжимаюсь в комочек на полу, пытаясь закрыться от нее, но мне снова прилетает удар. — Ида, Ида. — Слышу голос Эрнста, но не рискую открыть глаза и поднять голову. — Подожди. — Приоткрываю один глаз и вижу, что он подошел к ней, осмотрев меня беглым взглядом. — Ты правда хочешь провести наш выходной именно так? — Он показывает ей на меня и я всхлипываю, все еще не в силах прийти в себя от боли. — Наказать девчонку ты сможешь в любой день, но когда я уже уеду, а пока есть время мы должны провести его вместе. — Вижу, как Шольц смотрит на меня строгим и даже каким-то злым взглядом и вдруг кивает. — Я и не собиралась ее наказывать здесь. У меня нет нужных инструментов. — Слышу это и чувствую, как сердце замерло и куда-то провалилось. Инструментов? Что она собирается со мной сделать? — Это были легкие воспитательные меры. — Всхлипываю, все еще продолжая лежать на полу и вижу, как Эрнст куда-то отошел. Женщина же аккуратно присаживается и вдруг убирает волосы с моего лица, заводя их за ухо. — Я займусь тобой ночью в спальне. — Слышу ее шепот и она ухмыляется.