И лишь твои глаза горят во тьме

1998 год

июль

Возвратиться сюда оказалось для него целым испытанием. Одним из самых сложных, что ему доводилось проходить за последние пару лет. Ворота все так же открывались, ощущая присутствие хозяина, но теперь надломленно скрипели, словно и стальным прутьям, которые стояли здесь сотни лет, тоже пришлось испытать боль. Как много криков о помощи слышали эти прутья? Как много испуганных глаз видели? И сколько окровавленных рук оставили свои отпечатки здесь? Розовый сад был едва ли похож на себя: он скорее напоминал куст колючек на кладбище где-то вдалеке, где неухоженные могилы, которые уже некому было навещать. Мэнор стал своего рода могилой. Здесь похоронены детство, юность и надежда на светлое будущее. Даже тучи над домом повисли, не желая растворяться, словно этот дом не заслуживал света. Скрипнула входная дверь, которую Драко легонько толкнул, когда заходил внутрь. Здесь пахло сыростью и страхом. Пахло ужасом и злостью, будто все стены пропитались тем существом, которое обитало тут достаточное количество времени, чтобы превратить некогда теплый дом в склеп. Драко сбросил мантию с плеч прямо на пол и прошел по коридору, стараясь двигаться тихо. Нарцисса находилась где-то в доме, в одной из тех комнат, которых не коснулись грязные руки Пожирателей. Там еще можно было жить не ощущая липкость чужих криков, что впитали в себя даже половицы. Он встал в дверном проеме и замер: его будто током прошибло. Прикрыл глаза, делая глубокий вдох, но это вовсе не помогло. Подкативший к горлу ком перекрыл все пути в легкие, лишая кислорода. Вот твоя плата, Драко Малфой. Страдай в собственном доме за то, что натворил. Страдай за то, что страдали другие. За нее. Драко ступил вперед, чувствуя подошвой осколки разбитой некогда люстры. Каждый шаг давался с болью, точно эти осколки впивались прямо в грудь. Он остановился в центре зала, обернулся на камин под слоем пыли, заметил завешенные тканью портреты его предков и щепки от деревянных рам. Его взгляд опустился на пол. Сердце упало прямо вниз, где под ботинками мелькнула оставшимися темными кляксами чья-то кровь. Драко рухнул на колени, положил ладони на испачканный паркет и чуть слышно взвыл. От боли, от досады, от осознания, что все закончилось, но остались шрамы, которые вряд ли когда-то исчезнут. От того, что он ничего не в силах изменить, что сотворил слишком много плохого, что заслужил это все. Почему-то становилось только больнее. Он понимал, что это нормально, но никак не мог смириться. Его ладонь обхватила древко волшебной палочки. Через секунду у коленей оказалась целая ваза. — Агуаменти, — шепнул он, наполнив тем самым сосуд. Вода внутри не была идеально чистой из-за пыли, осевшей на дно, но это не имело никакого значения. Драко снял с себя кардиган, оставаясь в одной рубашке, и разорвал его на части. Руками, не используя заклинания. Теперь палочка лежала где-то рядом, без надобности. Он окунул лоскут в воду, отжал лишнюю жидкость и приложил к полу, к тем самым пятнам, ощущавшимся буквально внутри него. И не было никаких решений. Не было ничего. Вся прошлая жизнь оказалась запятнана этой кровью, которую теперь невозможно было смыть. А перед глазами по-прежнему стоял образ Грейнджер, кричащей от нестерпимой боли прямо на том же полу. Становясь частью этих пятен. И Драко усиленно тер этот чертов пол голыми руками, не боясь пораниться. Мелкие щепки впивались под тонкую кожу пальцев, под ногти, ломая их в кровь. Лучше его кровь, чем чья-либо еще. — Хозяин… — тихий шёэепот прямо за его сгорбленной спиной. — Что же вы делаете? Я все сам! Малфой не шелохнулся, продолжая с остервенением отмывать засохшие пятна от паркета. Будто он мог это сделать. Будто что-то изменится. Будто он хоть раз еще позволит себе взглянуть в ее глаза. — Хозя… — Уйди отсюда, Григ! — рявкнул Драко на эльфа. Тот отскочил испуганно, посмотрел на юношу, наклонив голову набок, и с хлопком исчез. А Драко все тер и тер, не останавливаясь, не жалея себя. И руки его немели от напряжения, пальцы превращались в кровавое месиво, а лоскут ткани истончился, напоминая некое подобие разодранной пряжи. Боли не было. Физической точно. Ныло лишь сердце. Знакомая ладонь опустилась на его худое запястье, останавливая. Он застыл, глядя на эти тонкие пальцы на своей коже. Нежные, теплые, мягкие, способные когда-то забрать все невзгоды. Нарцисса. Она села рядом, а платье ее разметалось по мокрому полу, пачкая светлую ткань бордово-коричневыми пятнами. — Мой мальчик, — шепнула она, погладив его руку, — что же ты делаешь, мое сокровище? Драко поднял на мать глаза, полные вдруг подступивших слез. Она смотрела на него с самой чистой любовью, у которой не было причин и условностей. Это же мама. Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом Нарцисса резким движением разорвала свой подол и опустила лоскут в вазу с мутной водой. Это словно происходило в жутком сне, который вряд ли можно понять. Нарцисса, отмывающая пол, стоя на коленях, заставляла Драко все больше и больше осознавать реальность происходящего. Его оправдал суд. И теперь он дома. В самом родном месте. И мама живая. Она живая. Малфой смотрел за каждым движением матери: как она сжимала тряпку из подола платья, как коричневые брызги оставляли пятна на ее рукавах, как пальцы утопали в испачканной ткани. Позже появился Григ со шваброй в руках. И не было ничего. Только звук натираемого паркета, скрип половиц под ногами домовика и смиренное дыхание матери, вставшей на колени и продолжавшей работать, — женщины, которая раньше не поднимала ничего тяжелее букета цветов. Она даже не сняла свои кольца, не закатала рукава, с каждой минутой приобретая все более неопрятный вид. Нарцисса была куда сильнее, чем Драко. И он обнял ее. Резко бросился вперед и сгреб мать в охапку, отчего та неожиданно выдохнула. И он заплакал. Так громко и так горько, что остановиться не было сил. Слезы текли по щекам, смывая дорожками грязь с кожи. Они были бесконечны. А руки матери тепло обнимали его, поглаживая согбенную спину сына. Как же больно. Простит ли он себя когда-нибудь за то, что совершал? Простит ли за чужую боль, за ту боль, что причинил поневоле? Грейнджер его всегда прощала. У нее в запасе была тысяча причин для его оправдания. Но Драко не смог найти даже одну, чтобы простить себя самого. Он так дико облажался. Делал это каждый день с того момента, как руку осквернила метка. И пусть теперь она в шрамах, что он оставил собственными ногтями на коже, она так и осталась отпечатком уродливой черной магии, которую уже никогда не отбелить. Клеймо, точно у заключенного. У него не было права на счастье. У него никогда не будет семьи, кроме матери. Он просто не сможет жить так, как все, потому что внутри всегда будет храниться что-то темное, что никогда не выйдет наружу, но обязательно отравит его душу болью и сожалением. От этого не отмыться. Как и от пятен на полу. Проще поменять половицы на новые. Но жизнь новую не начнешь уже никогда. Метка не смоется. И он плакал, захлебываясь в рыданиях, задыхался в этой буре боли и отчаяния, что накрывала его с головой, заставляла тонуть, но не позволяла умереть и избавиться от всего. Не позволяла закончить. — Тише, мой мальчик, — напевала Нарцисса сыну. — Все закончилось… — Н-нет, — выдавил он, заикаясь. Она успокаивающе шикнула на него. — Позволь себе выпустить боль. Ты заслуживаешь облегчения. Собственные руки повисли в воздухе безвольными веревками, не в силах даже обнять мать в ответ. Станет ли легче от слез? Он помнил, как плакала Грейнджер, когда увидела его метку. Как плакала, когда он хотел оставить ее, чтобы обезопасить от себя, ведь если бы узнал кто-то другой, то их обоих ожидала бы самая мучительная смерть, о которой даже подумать страшно. И плевать ему было на себя, если честно, но принимать тот факт, что из-за него ей грозит опасность, он отказывался. Она плакала, когда он возвращался в палатку после того, как пропадал на недели. Плакала, когда ее пытали, а он смотрел. Плакала, когда его судили. А теперь настало время для его слез. Обжигающих капель слез на запятнанном кровью полу. Никогда не отмоется. И речь вовсе не о паркете.