где ничего не цветёт и не умирает (where nothing blooms or dies)

Они лежат рядышком и смотрят на покрывало ночи, когда Инсин шепчет: — Иньюэ-цзюнь, я не должен быть здесь. В отражении пурпурно-голубого водопада его волосы напоминают цвет травы под ними — и он прав. Он не должен быть здесь. И всё же он здесь — потому что Дань Фэн позволил ему это. Ничто не имеет значения, потому что здесь только они, и так должно быть всегда. — Никто не узнает, пока ты не расскажешь, — бормочет Дань Фэн, прикрыв глаза. — Хорошо, — отвечает Инсин, а затем сдвигается и укладывает голову на бёдра Дань Фэна. Дань Фэн приподнимается и опускает взгляд на человека, разлёгшегося на его коленях. — Удобно? — Очень, — бормочет Инсин. Тот прикрывает глаза и поднимает голову к небу. Дань Фэн улыбается. Наклонившись, он вдыхает в его лёгкие жизнь.

***

Это — танец, и это — невидимая струна, натянутая между ними. Должно быть, та окрашена в алый. Их дни полнятся украденными улыбками, копьями, мечами и разделённым на двоих напитком после трапезы, а ночи — частым дыханием, шёпотом, поцелуями, которыми они покрывают израненную кожу и нежные губы, что жаждут больше, больше и больше. Дань Фэн слабо обхватывает талию Инсина руками, пока тот ведёт пальцами вдоль позвоночника и словно бы танцем ими на его коже. Дыхание учащается, а комната становится меньше. Он прижимается к изгибу бедра Инсина и притягивает его настолько ближе к себе, что может чувствовать его дыхание на своей щеке, и слышит мычание, зародившееся в горле. В Инсине, когда они ведут этот танец, есть нечто очень красивое и необузданное — в том, как глаза его сияют, словно нефрит, а кожа блестит, будто омытая лучами тысяч солнц. Воздух — мелодия, а мир кружится и растворяется вокруг них, а затем всё вдруг замирает — и Дань Фэн тяжело дышит у губ Инсина, а тот тянется за ещё одним поцелуем, и снова, и снова — и…

***

Он полагает, что в том, что он влюбился, вина только его. Первой его ошибкой была мысль, что он — только он! — может обладать чем-то столь драгоценным. Второй — то, что он здесь и сейчас обхватил залитое кровью тело возлюбленного руками и клянётся Небесам, что вернёт его, и неважно, какой ценой. Неважно, какой ценой.

***

Он не будет помнить многих вещей. Не сможет вспомнить вообще что-либо. Однако где-то там, спрятанный глубоко в душе, Инсин: вспышка его багряных глаз и след чёрного, окрасившего белый. В отдалении распускает свой бутон паучья лилия. А затем — всё умирает. Дань Хэн — не Старейшина Видьядхар И он — не Иньюэ-цзюнь. Он не знает, кто такой Рэн. Рэн… знает другую версию себя. Знает, кто такой Иньюэ-цзюнь. Знает Дань Фэна. Это неоспоримо. Даже очевидно. Что-то меняется, когда Дань Хэн появляется как кто-то, которого он не знает, на его голове материализуются рога, а волосы становятся длиннее настолько, что оказываются ему ниже талии. Он оглядывается через плечо и замечает, что Рэн смотрит на него в ответ и не двигается. Плечи Дань Хэна напряжены. Он и не знает, почему. Рэн идёт к нему — и какие-то слова срываются с его уст, однако в глазах читается совершенно иное. Те вспыхивают винно-алой киноварью, он смеётся. Смеётся, и это кажется таким знакомым. Это настолько навязчиво-знакомо, что мурашки ползут по его коже, словно он слышал этот смех прежде. Возможно, в другой жизни так и было. В Святилище Вознесения мир вокруг него — это сплошной белый шум. Идя по тихой улице в сторону гостиницы, где они и остальная часть экипажа остановилась, он задумывается, что это было — раньше. Если он должен знать, что это было. Если он должен знать… Вдруг что-то давит ему на бок, а секундой позже кто-то уже утягивает в проулок рядом и прижимает к стене, впивается ногтями в талию Дань Хэна и — ох, — это Рэн, и Дань Хэн… ему стоит убежать. Он должен убежать. Он не знает этого мужчину, а тот — его. Рэн — всего лишь воспоминание, но даже то раздробленно, закутано туманом злости и обиды. У Дань Хэна нет даже этого — у него нет ничего, только его сны. Кошмары. — Думаешь, не знаешь, кто ты такой? — выдыхает в его кожу Рэн. — Думаешь, может так просто всё забыть? Я не верю в это. Не позволю. — Это не в твоей власти, — шепчет Дань Хэн. Рэн ведёт пальцами вдоль позвоночника Дань Хэна, а тот шипит, тот кружит по центру. Рэн ухмыляется. Дань Хэн чувствует это на своей шее. — Это местечко всегда было у тебя чувствительным. Ох. — Откуда тебе знать? — Разве не очевидно? Возможно. Возможно это просто очевидно. И, возможно, это всё, что нужно, чтобы Дань Хэн скользнул сквозь трещину, опустился вниз и… — Я не позволю тебе этого, — повторяет Рэн, а затем обхватывает талию Дань Хэна иначе и прижимает невозможно близко к себе. — Я не позволю тебе забыть. — Что я сделал тебе? — хрипит Дань Хэн. — Что он сделал тебе? — Всё ещё думаешь, что не один и тот же? — Рэн поднимает руку и проводит большим пальцем по одному из рогов Дань Хэна. Взгляд его вспыхивает, когда Дань Хэн отвечает ему дрожью. — Когда реагируешь вот так? Дань Хэн молчит. Рэн наклоняется, прижимается губами к уху: — Твой разум может не помнить, но тело — всегда будет. Я прослежу, чтобы ты искупил свой грех… Иньюэ-цзюнь. Дань Хэн резко выдыхает, когда Рэн отпускает его. Он смотрит, пока тот отступает, и стряхивает с себя пыль. Он сглатывает. — Искупил как? Рэн вновь поднимает на него взгляд. — Смертью? — Чьей смертью? — спрашивает Дань Хэн. — Моей? — Нашей, — отвечает Рэн. — Общей. И он вновь протягивает к нему руку, прослеживает пальцами линию челюсти Дань Хэна и наклоняет к себе с помощью одного только указательного пальца. Секундой позже тот исчезает, а прикосновение исчезает так же быстро, как и возникло. Дань Хэн запоздало осознаёт, насколько знакомым этот жест казался.