Ситуация не под контролем

Будильник затрещал в полседьмого утра, и Зонтик одним рывком поднялся с постели, уронив одеяло на пыльный пол. Ошалелым взглядом обвел вроде как свою комнату, проверил, точно ли он жив и действительно ли это реальность, а не очередной сон во сне. Удостоверившись в том, что боль он стопроцентно чувствует, - это подтвердил синяк на бедре, обещающий скоро стать иссиня-черным, который Александр поставил себе вместо банального щипка за руку, - с некоторым облегчением даже выдохнул. Серое неприветливое утро, что скоро плавно перетечёт в густое и душное марево полудня, после потускнеет и, попрощавшись с прячущимся за горизонтом солнцем, с распростёртыми объятиями встретит свою белоликую призрачную сменщицу - ночь. Впрочем, даже поэтичные эпитеты не поднимут сегодняшнего настроения Зонта. Нет, он не всегда просыпается с желанием вновь уснуть и не просыпаться до начала нового века. Как и у всех людей(он надеется на это), у него есть особые приметы, которые уведомляют его - хороший будет день или проснулся почём зря. Например, если Зонтик просыпается поэтапно, неспешно выплывая из мира грез(где он, к слову, видит довольно пугающие сны), не вскакивая, как в жопу ужаленный, а все мягкие предметы для комфорта остаются на месте - голубоглазый может себя поздравить, ведь ничего плохого не случится! «Коллеги» не придерутся, мол, «Чего это у тебя так быстро листовки разбирают? Может, ты их прячешь куда, а?». Бабушка не будет кидаться хлебом с криками, будто ее будут живую кремировать. А мама пожелает ему доброго утра. Но если одеяло или подушка укоряюще шлепнутся на пол, левая нога будет чесаться, правый глаз дёргаться, а очко пугливо сжиматься под грозные завывания будильника, то... Всё. С этими сутками можно попрощаться - ничего позитивного ждать не стоит, все уже потеряно. Зонтик глянул на скатывающееся с постели одеяло, обронил скупую слезу и, чуть не навернувшись, споткнувшись о то самое одеяло, вылетел из комнаты. Мать, проснувшаяся раньше него, уже колдовала у плиты - на кухне вкусно пахло жареным хлебом. Оглядев творения родительницы(свежий завтрак на двоих и небольшой стеклянный чайник с малиновым чаем для него и бабушки), хотел произнести заветное:«С добрым утром», но мысленно отдернул себя. Нахмурившись, отпил воды, которую успел налить себе за время размышлений. Катерина, - так звали мать, - шустро сновала между шипевшими на сковороде кусочками бекона и ломтиками румяного хлеба, на которые пыталась намазать масло. – Как бабушка проснется, доведи ее до кухни. Накорми, понял? И сам поешь. Что-то случится - звони мне. - без прелюдий начала та, протараторив скороговоркой и, выключив плиту, а всю готовую еду поставив на стол, утерла пот со лба. Саша удручённо кивнул, зацепив передние пряди валявшейся в кармане пижамных штанов заколкой. Женщина поморщилась: – И не ходи лохматым. О «добром утре» можно больше не мечтать. *** Баба Тома, на удивление, сегодня была спокойной. Ну, не мог же Зонт ошибиться в своих приметах? Видел же собственными глазами, как белое пуховое одеяло, подобно снежной лавине на горе, медленно стекло вниз. Но... Нет, не судьба, похоже. Это было затишье... Перед бурей. Сначала бабушка отказалась от еды. Как бы долго он ее не упрашивал поесть, чем бы не аргументировал(«Бабуль, если ты не будешь есть, ты умрёшь от голода!»), Баба Тома была непробиваема: – Ну, чо, ну, сдохнет бабка, и чо? Позвонил матери. Та, видимо, в этот момент усиленно надраивала полы вблизи кабинета психиатра(по выходным она работала на двух работах - днём санитаркой в поликлинике, ночью - сменяла свою коллегу в круглосуточном цветочном), где проводили прием, потому что прежде чем Катерина успела сказать «Алло?», послышалось глухое: – Я не псих! Выпустите, а-а-а! Я не больной, нет! У Зонтика мурашки по коже пошли. Стало холодно. – Ну? Чего отвлекаешь? Говори быстрее, я занята. Зонт помялся, а затем неловко произнес, уходя от зорких глаз бабки в соседнюю комнату(хотя и оттуда она его тоже слышала, он уверен!): – Бабушка отказывается от еды. Я уговаривал ее полчаса, наверное. Ей все равно на меня, она только тебя слушает. Женщина глубоко и раздражённо вздохнула. Сквозь расстояние Александр буквально почувствовал, как она натирает переносицу - так мама делает, только если очень злится. – Ты звонишь мне по такому пустяку? Сходи в магазин и купи морской капусты, она ее любит. Скажи, что дашь ее только после завтрака. Трубку сбросили, не попрощавшись. Зонтик судорожно выдохнул и спрятал телефон дрожащими руками в карман, из которого ранее достал заколку. Собравшись вернуться на кухню, застал бабушку, стоящую в дверях комнаты и без всякого стеснения подслушивающую разговор. – Чо, нажаловался? - едко и метко спросила Баба Тома, но Зонт ее без лишних слов отвёл в ее комнату, в которой она жила вместе со своей дочерью, закрыл на внешний шпингалет и без лишних мыслей ушел в магазин. Нет, ничего такого в своих действиях он не видел - ну, запер бабушку. В туалет она не захочет, потому что он уже сводил ее туда. И по звукам был уверен, что и "по-большому", и "по-маленькому" ей в ближайшее время не будет нужно. Пить она сможет - в комнате стоит поллитровая бутылка воды. Ей небольшой телек, скучно не будет. А так... Однажды ее оставили одну дома. Так она врубила газ и чуть не взорвала квартиру. Оказалась, она чайник хотела нагреть, но не посмотрела, зажёгся огонь на плите или нет. Когда мать ее отчитывала(«Мам, ты бы умерла - все б взорвалось, знаешь, как бабахнуло бы, мам!»), но бабушка только многозначительно отвечала с мутным взглядом: – Ну, и чо? Поэтому взаперти ей куда безопаснее. И не только ей. Как только вышел из пропахшего табаком и водкой подъезда, в который, кажется, кто-то поссал, - это была не собака, - наткнулся на три пронзительных взгляда. Го-по-та... Вот же, попал... Этих троих он не понаслышке знал. Илюха, Андрей(чье имя обычно на две части делили, ибо тот заикался) и одноглазый, пугающий Циклоп. Их всех них Александр больше боялся именно его, Циклопа, но ни за что не признается. Ни себе, не кому-то. – Оп, оп, вот и пидорок! - загоготал Илюха, - что, пошел себе ебаря искать, а, куколка? Остальные подхватили мерзкий смех и трое соловьями заливались о том, как же, наверное, круто, когда тебя «каждый день ебут в сладкую попку и платят денежки своей шлюхе». Хотя, нет, такая продажная шлюха денег не заслуживает. Она же шлюха. Выглядело так, будто его специально поджидали. Но, нет, не могли же они знать, что он выйдет именно в это время? Черт, сейчас деньги заберут, точно. А он их так долго копил... Зонту подумалось, что кого-то не хватает. И вспомнил того странного парня с зелёными кудрями, недо-насильника, с которым заключил сделку. Его, наверное, ждали... А где же он? Достроить загадку не получилось: краем глаза Саша уловил какое-то движение сбоку, а когда повернулся, увидел надвигающегося на него злющего Циклопа с "розочкой", разбитой пивной бутылкой с острыми краями. «Пропал я...» - промелькнула мысль. И из холодного неприступного принца Зонтик снова стал пугливой птичкой, боящейся пошевелиться. Циклоп источал неподдельную ненависть, а из его единственного глаза чуть ли искры не летели. В пустой глазнице зияла пустота. Зонт подумал, что внутри, где у нормальных людей душа или хотя бы сердце, у того такая же пустота. Проплешина. Одноглазый действительно мог убить, Саня не сомневался. Перережет горло, а потом изощрённо поиздевается над телом. А потом скинет в канализацию. – Э, пацаны, вы чё, охуели что ль? Чё за суета? Я пивас принес, жрать идёмте. Нехуй на пидоров время тратить, сами опидораситесь. - фыркнул возникший из-за угла Вару, шуршащий пакетами с пивом. Сердце пропустила несколько ударов и ухнуло в пятки. «О боже! Он, что, держит обещание?» - чуть ли сознание не потерял юноша, держась за ручку подъездной двери. Зонт неожиданно ощутил дежавю. Ещё вчера он точно так же, как и Митя сейчас, идя с пакетом и шурша им, застал того врасплох... Парни презрительно сплюнули в сторону Александра, но послушно поплелись "паровозиком" за своим главарем, а тот, перед тем, как отвернуться, усмехнулся и подмигнул Зонту. «Не такой он и смелый, каким казался вчера...» - подумал Вару.

***

На темнеющем небе нет ни облачка, оно печально смотрит в задумчивое лицо Зонта. Солнце сползло за горизонт; ему тоже нужен отдых от этого мира. И чистое небо, ждущее главное украшение этой ночи в виде полумесяца, пока что хвастается мерцающими огоньками, возникающими один за другим, если вглядеться. Оно кажется таким плоским и однотонным, будто изображено на холсте. Вот только это не картина знаменитого художника, и даже не сон, на который так надеется Зонтик. «Вот бы закрыть глаза и проснуться уже дома...», - нет, не в том доме, к которому он привык, а в совершенно в другом месте, где-нибудь подальше от людей, хотя бы на чуть-чуть. Пожалуйста? Можно оторваться от мира сего, покинув бренное тело, и преисполниться спокойствием мертвеца? Нет? И ладно, не очень-то и хотелось. Сашка долгое время метался в раздумьях: сказать мамке или промолчать... в большинстве ситуаций, когда случалось что-то из ряда вон выходящее, голубоглазый боялся сообщать матери. Знал, что расстроит ее... Просто... Сразу после того, как Зонтик вернулся из магазина с купленной коробочкой морской капусты(уже даже понадеялся на то, что покормит бабушку без происшествий!), его ждала не очень приятная картина. Пугающая. Темные осколки, большие и маленькие, валялись на полу комнаты, - в которую на время Зонт закрыл бабушку, - провода, кажется, искрились(перегрызла она их, что-ли? А чем, если у нее голые десна без зубов?). Одинокий побитый стул валялся в дальнем углу, - не хотелось бы оказаться на его месте... Сама старушка сидела на кровати и смотрела немигающим взглядом в одну точку, прямо в сияющую искрами дыру телека, пока не пришëл внук, - после уставилась на него. Да так, показалось Зонту, насмешливо посмотрела, мол, мамке пожаловался, на-те вот, месть. Он, охватив взглядом представленную сцену, сделал несколько шагов назад и, оказавшись за порогом комнаты, закрыл перед собой дверь. Вдох. Выдох. Сдох. Пиздец. К такому он готов не был. Даже зная, что бабушка не в себе(уже не один десяток лет). Она же обычно тихо сидела... Зачем ей резко понадобилось разбить телевизор? Как у неë на это хватило сил? (После небольшого допроса он добился вразумительного ответа(относительно). Бабка заявила, что он ее оскорбил, назвав рыжей мышью. Она хотела прогнать грубияна, а он показал ей толстого кота. После этого она поняла, что у нее зачесались пятки, взяла стул, на котором стояли мамины фиалки(фиалки она выбросила в окно, ибо цветы эти не любила. Не мама, а бабка), хотела немножко погладить его по голове, а потом ее укусила бешеная моль в голень. Бабушка испугалась, а стул хотел убежать в телевизор к толстому коту, прыгнул на него(на телек, а не кота), и открылось Зазеркалье. Бабушка сказала, что гномы в голубых колпаках звали ее к себе, но она отказалась. Голубых она не любит.) Сашка перекрестился - всю жизнь с ней, блять, живёт. Как сам с ума не сошел? Ладно, хоть, к голубым, вон, не пошла. А то б ее током так шибануло, она б до самой смерти(а жить она ещё лет сто точно будет...) педерастов обвиняла. Тот прикладывает ладонь к лицу, настраиваясь морально. Краем глаза он уловил, что с ней всë в порядке, но надо в этом убедиться. И сделать что-нибудь с этим... всем. Справа от себя Саша слышит тихое шуршание, - то ли одежда, то ли ещё что-то доселе ему неизвестное, - кто-то, кажись, присел. Чувака выдало скрип досок скамьи в городском парке. Зонтик немного жмурится и разлепляет свои голубые глазки - чуть не уснул, ей богу, заворожил его небеса. Первое, что замечает - сильно потемневшее небо и зелëные кудри человека рядом с собой, но ничего не говорит. Просто смотрит. А потом, потянувшись, зевает и подгибает одну ногу так, чтобы коленка упиралась в грудь. Джинсы растянутся, но как-то... Все равно. Пугающе плевать, надо же. Вару выглядит изрядно выпившим, а ещё потрëпанным и уставшим. Зонтик не лучше, ему нечего предъявить, хотя отличие одно всë же имеется. Трезвость ума у одного из них, вроде бы. Если это можно так назвать. Так и сидят вдвоëм по разные стороны скамейки. Саша смотрит на небо, Митя на землю, скрепляя руки в замок. Зонтик не найдет силы голову опустить, а Вару - поднять. Длинноволосый вглядывается в темнеющею синюю даль, что с каждой секундой погружает его всë глубже в свои мысли, в самый эпицентр метаний. Вроде хочется спать, а вроде нет, сон вообще такое прекрасное занятие. Когда твоя душа покидает тело, и пусть чаще всего ты видишь размытые и запутанные кадры, которые на утро забываются. Но ему очень хотелось бы остаться там. И не возвращаться. Там хорошо. Не надо много думать и переживать, можно просто расслабиться. – Эй! Из этого потока, личного Млечного Пути, его выбивает чужой голос, оказавшийся ближе, чем ожидалось. Рука перед ним плавно опускалась вверх-вниз, и Вару изгибает бровь в немом вопросе. – Чего? – Наконец, отзывается Зонтик и отодвигает от себя всë ещë машущую перед лицом ладонь. Второй кривится и отодвигается. Кажется, тот в состоянии, когда пьяный становится чуть добрее. Берëт, не пойми откуда взявшуюся, початую банку пива, держит недолго в руках и, видимо, попрощавшись с ней, протягивает Зонту. Саша немного удивляется и даже не сразу понимает что это ему. Смотрит сначала на Вару, после на банку пива, гипнотизирует еë взглядом. Облокачивается головой на спинку из деревянных досок и сводит брови к переносице. Довольно щедро с его стороны. Ну-ка, когда тот в последний раз пил алкоголь? Если вообще пил... Митька наконец поворачивает голову в его сторону. Повисает неловкое молчание. – Ты, бля, возьмëшь? У меня уже рука отвисла к херам, пока ты сопли на кулак мотаешь. Зонтик берëт свои слова назад! Добрее если он и выглядит, то не намного. – Спасибо..? – Он перехватывает протянутое ему пиво, чутка касаясь пальцев Вару. У Зонта руки хоть и были слегка огрубевшими, но он мог похвастаться аккуратно накрашенными чëрными ногтями. Правда, старался подкрашивать их аккуратно каждый раз, но лак всë равно стирался. Это так порой раздражает. А вот у его собеседника ладони даже на вид казались мягкими, больше чем у Зонтика. Даже причину этому сложно найти. А вот сам он как раз прекрасно понимает, почему так. Лет до пятнадцати точно его оберегали как зеницу ока. Даже слишком. Это было так удушающе, что пришлось собственноручно разорвать сжимающую горло верëвку. Ах, как же бесился папаша, что его дорогая зверушка сбежала и окрысятилась, слившись с местным уличным отребьем... Такой аристократ пропал! А мать чаще молиться начала ходить. До сих пор ее иногда видит возле церкви. Надеется, бедная, что бог вернёт ей сына. Старая сука. И он тоже, кобель ебучий. Мерзкие! Сашка подставляет свободную руку под голову и смотрит на небо, по-прежнему опасаясь, будто оно его видит насквозь и читает все сокровенные тайны, все скрытые от чужих глаз страхи. Делает глоток, и горьковатая прохладная жидкость приятно стекает в глотку. Остудил напиток не только тело, но и мозги, видимо. – Ты, чё... - нервно усмехается Вару, - Впервые, что-ли, пьешь? Если да, то давай, назад мне отдавай. Не хочу я тя споить, чувак, - и тянется своей невыносимо теплой и нежной рукой(как за такое время не огрубела?) за банкой. Зонт перехватывает ее, изучая пальцами, а позже, секунды эдак через две, отводит ее в сторону. Чтобы не вызвать подозрений. Вару считает это отрицательным ответом на вопрос о Первом Разе. – Базара нет, - обезоруживающе пожимает тот плечами и вскидывает руки вверх, «сдаюсь!». Голубоглазый смотрит на Митьку ещё немного, а после вновь пробует пиво. Прохладное, недавно, что-ли, купил? Ах, да. Этот парк недалеко от того места, где они заключили договор... И без того тусклый фонарь у лестницы, рядом с которым уже несколько минут кружит мотылëк, начинает мигать, а затем вовсе потухает. С левой стороны темнеет. Через несколько метров стоит ещë один раздолбанный фонарный столб, тот светит чуть ярче, и бабочка перелетает на него. На небе формируются небольшие облака, но даже те смотрятся устрашающе в ночном небе, без единого источника света. Капризные пряди волос выбиваются из хвоста, ложатся на плечи, и лезут прямо в глаза, закрывая обзор их обладателю. Зонтик старается убрать их назад, (Заплетать хвост повторный раз неохота) но те не слушаются и продолжают лезть куда не просят, в конечном счëте оказываясь во рту. Тот устало смотрит перед собой, казалось, его лицо не выражает никаких эмоций. После отставляет банку и снимает резинку с волос, которая уже почти ничего не держала. Чтобы не было, свои волосы он любил, потопил в них кучу денег накопленных с подработки, на краску, шампуни, что было трудно, ведь половину приходилось отдавать своей семье. Зонт не сразу заметил лëгкое прикосновение и с удивлением перевёл взгляд на Митю. Тëмно-синие локоны чуть-ли не струились на пальцах, словно ручей. Мягко. Вару сидел так ещë секунд пять, твëрдо смотря другому в глаза, пойманный с поличным, сам не знает как так получилось. После заправляет прядь за ухо и отворачивается обратно, не промолвив и слова. Это что ещë за пиздец, думает про себя Саша, притрагиваясь повторно к своим волосам. Он никому ещë не позволял трогать их, кроме мамы и бабушки естественно (хотя сейчас бабуле тоже не особо доверяет). На щеках совсем незаметно проступает румянец. Чëрт. Слабо морщится, и не видит что Вару тоже, наконец собирая по бокам все прядки и завязывая чëрной резинкой в два оборота. Немногочисленные облака, потемневшие и потяжелевшие, грозящиеся вот-вот свалиться тебе на голову и уронить за собой небо, рассеиваются. И сквозь них пробивается бледный полумесяц, освещая округу мертвым светом своей души. Зонтик не верит в существование ада и рая, души, бесов и богов. Но в этот момент, в этот самый ебучий момент хочется верить во что угодно. Даже если бы Вару вдруг заявил, что хочет с ним переспать. – А? - хлопает непонятливо тот ресницами, оборачиваясь на своего молчаливого сотоварища, сидящего подозрительно близко. Неужели послышалось? Ох, видимо, сумасшествие всё-таки наследственное... – Давай, говорю, переспим, - слышится хриплое и нетерпеливое. Как если бы Вару боялся не услышать желаемого. Ночное время всегда лучшее, особенно летом, Зонтик вдыхает прохладный воздух, который впоследствии заполняет все его лëгкие, выдыхает. Приподнимает уголки губ в нервной улыбке. – Чего.. – Ты издеваешься? – В голосе проскальзывает уже более грубый тон, и Митя поворачивается в его сторону. Зонт же, наоборот, отворачивается, почему-то ему кажется это правильным действием. Ему вовсе не стыдно, и уж тем более не неловко, даже как-то, спокойно, будто ему и не предлагал только что спонтанно потрахаться, какой-то гопник в парке. А может он имел ввиду поспать вместе? Просто, полежать рядом друг с другом – продолжал развивать свои бредовые мысли Саша. Звезды всë так-же глядят сверху вниз, и, будто насмехаются над глупыми людьми, преуменьшая их человеческие проблемы. Наконец подумав о том, что согласившись, он ничего не теряет, в принципе всем всë равно. В этой жизни надо успеть всë, поебаться в том числе, и раз уж выпал такой шанс, глупо будет его упускать. – Почему бы и нет. – Кивает сам себе зонтик, пожимая плечами. У Вару глаза расширяются после этих слов, и он наклоняет голову в бок, чтобы разглядеть лицо долбанутого фрика, впрочем, с которым он на одной волне. – Ха-а? - улыбается Митька, и до Зонтика долетает амбре первого. – Ой, не дыши на меня, - морщится он. Надо же было так... Лохануться. - Я не собираюсь с тобой ни сосаться, ни спать, пока ты не почистишь зубы... От тебя за километр перегаром несёт. Вару делает вид, что обиделся, и перед тем, как наигранно возмущённо отвернуться, выдыхает Сашке прямо в лицо ещё раз. Отвернувшись, злорадно хихикает. Они бы просидели вдвоем ещё несколько часов. Но лето остается летом даже в чертовски романтичные моменты: вот, думаешь, сейчас поцелую его, прикрываешь глаза, вытягиваешь губы трубочкой и тянешься к его лицу, как тут тебе на нос садится комар. Или, допустим, хочешь незаметно полапать его за сочное бедро, пока он обиженно что-то бубнит под нос себе, и внезапно мимо проезжает велосипедист, пронзительно крича при виде вас:«Педики!» – Сам пидрила! - рявкает Вару, а после подозрительно косится на Зонта, чья рука все ещё лежит на бедре кудрявого. - Так, я че-то не понял... - отсаживается подальше и снимает треснутые (разбил, когда обронил в подворотне) очки, чтобы нервно их протереть рукавом. - Ты, что-ли, трахать меня собрался? Саша приподнимает одну бровь и уголок губ. Его лицо в этот момент - олицетворение вопросительного взгляда! Мимика то, что надо. И почему до сих пор в театрах не выступает..? – А что, хах, есть пожелания? - не догоняет тот. Только смотрит непонимающе в распахнутые в испуге глазенки Вару, на которые тот успел натянуть очки. Приметил, что трещинки напоминают чем-то порванную паутину. – Так, блять... - голос странно дрожит. Он сутулится и, глядя себе под ноги, сцепляет руки в замок. Да что не так? - Я не лягу под тебя. Я не буду снизу, не-а. Зонт в шоке. То есть... Весь этот спектакль... Все вот эти вот импульсивные движения, лишние и беспокойные, только из-за страха, что его трахнут? Ха! Никогда ещё самооценка Зонта не была такой высокой, как в этот момент. Однако возмущению и негодованию нет предела. С чего это он решил, что Сашка покорно ляжет жопой кверху и даст себя выебать? – Я не собираюсь быть снизу, - заявляет Зонтик, вальяжно расползаясь на лавке и игнорируя укоряющий взгляд какого-то деда, выгуливающего пса. Он ждал шутки типа «Можешь тогда прыгать в позе наездника», но его наградили лишь тяжёлым взглядом и ходящими за щеками желваками. Где-то заунывно завыли собаки. Послышались хлопки крыльев. Фонарь загудел. Обстановка хуже некуда. – Давай... - произносит Зонтик и ловит на себе заинтересованный взгляд. - ...на камень-ножницы-бумага? Митька готов расхохотаться, но только кивает с самым что ни на есть серьезным выражением лица. А потом ещё и руку, сжатую в кулак, наготове предоставляет. – Камень... - протягивает он, опуская кулак. – Ножницы... - вторит Зонт, поднимая ладонь. – Бумага! - выкрикивает Вару(да так, что у Зонтика чуть уши не заложило), и рука его показывает два подрагивающих пальца. Ножницы. Сашка пару секунд отупело пялится на свою все ещё сжатую руку, и потом до него доходит, что он неосознанно выбрал камень. Вот уж повезло! – Ты сломался, - говорит Саша в губы вздрогнувшему Вару, пристально их гипнотизируя. Намекая на то, что ножницы сломались о камень. Вару все понял и страдальчески застонал. Теперь не отвертится!

***