Сны Воробьянинова

Пароход отчалил. Раскалённая, дышащая пылью Боровицкая осталась позади. На первопрестольную легла лилово-синяя темень. Но всего этого Бендер с Воробьяниновым уже не увидели. В то время, когда солнце потонуло в Москве-реке и потухли обклеенные золотом купола Успенского собора, Остап с Ипполитом Матвеевичем дремали в тесной каюте «Скрябина». Остап вытянулся прямо поверх колючего покрывала. Его могучая, затянутая в ещё недавно принадлежащий Воробьянинову жилет грудь вздымалась в такт покачивающемуся пароходу. Грязные до черноты пятки упирались в чугунный бортик. Ипполит Матвеевич же спал, свернувшись калачиком на узкой койке. Фыркая и дёргая ощетинившимися усами, он воровато сжимал набитую утиным пухом подушку. В эту ночь Воробьянинову приснилось два сна. Первый был из ряда кошмаров. Снилось Ипполиту Матвеевичу, что Бендер, самостоятельно отыскав бриллианты, самым подлым образом обокрал его. Всхлипывая и беспрерывно повторяя: «товарищ Бендер!..» запыхавшийся Воробьянинов бежал по перрону за уносящим Бендера вагоном. Бендер же, нарочно выглянув из окна, показывал Воробьянинову язык и время от времени выкрикивал с нескрываемой издёвкой: «Чао, Кисуля! До встречи в Париже! Вы там поторопитесь, не засиживайтесь в Москве!». Этот сон оставил в Ипполите Матвеичев настолько гадостно-гнетущее ощущение, что Воробьянинов даже проснулся и с пару минут таращился на спящего Остапа. «А не запереть ли дверь?» — подумал Воробьянинов, опасаясь, как бы Остап не решил в одиночку отправиться за стульями. Но затем вспомнил, что ключ от каюты в кармане запылённых бендеровских штанов, и заснул снова. Второй сон, привидевшийся Воробьянинову, оказался не лучше. Впрочем, поначалу показался спящему Ипполиту Матвееву даже приятным. А снилось ему вот что: они, Бендер и Воробьянинов, успешно отыскали бриллианты, и теперь находясь за границей — в Ницце или Рио-де-Жанейро, — распивали шампанское под полосатым арабским тентом. На Бендере был великолепный жилет в серо-фиолетовых разводах, на Ипполите Матвеевиче — ослепительный чёрный фрак и откровенно буржуйский, горящий на солнце монокль. Всё дышало Югом и роскошью. Вокруг шныряли отчего-то русскоговорящие официанты, пенилось шампанское, ладонь Воробьянинова холодил запотевший бокал. Глядя, как пальмы покачивают своими сосново-мохнатыми лапами, Воробьянинов важно рассказывал Бендеру про маркиза де Шетарди, привёзшего в XVIII веке в Россию шампанское. Остап внимательно слушал Воробьянинова и, что самое поразительное, даже не пытался перебивать. На самом деле вся эта тирада Ипполита Матвеевича про шампанское, Шетарди и, непонятно каким боком, привязавшуюся к ним вражду Бестужева и Лестока, не была плодом воображения. Что-то похожее пятнадцать лет назад Ипполит Матвеевич расписывал Елене Станиславовне Боур на одном из первых их свиданий. Тем временем подали рябчиков. Разошедшейся Воробьянинов предложил несвойственно притихшему для себя Бендеру кролика в вине. Тот, опять-таки несвойственно для себя, отказался. В итоге сошлись на яйцах по-русски с петрушкой и чёрной икрой. — А что, Киса, часто тут бывали до революции? — спрашивал Остап, изящно закуривая толстую, похожую на палку колбасы, сигару. Воробьянинов отвечал со скромной спесью: — Бывал пару раз. Позже, оставив официантам баснословные чаевые, такие, что переглядывались из-за соседних столиков, бывший предводитель дворянства повёл О. Бендера по выложенной щебнем дорожке, вдоль кипарисов и атласно-розовых магнолий. Пахло пыльцой и морем. Где-то вдалеке слышался плеск накатывающих на берег волн, — на деле волны били о ржавый борт «Скрябина». Тут-то произошло то, что после пробуждения, задало неприятный тон всему сну. Вновь рассказывая Бендеру про чёрт знает что, и обнимая правой рукой широкие плечи, Воробьянинов фривольно крутил в левой только что сорванное соцветие. Как вдруг Бендер сказал ему: — Киса, на нас смотрят. И Ипполит Матвеевич вроде как даже понял, к чему было это замечание. Он убрал руку, завертел цветок с неистовой силой, перескочив на рассказ об императоре с отбитым носом. При этом не без гордости поглядывая на окружающих. Ответные взоры были разношёрстны: кто-то вовсе не замечал новых богачей, кто-то смотрел с осуждением, а кто-то — с неприкрытой завистью. Последние особенно льстили зазнавшемуся Ипполиту Матвеевичу. Он даже подумал снова положить ладонь на плечо Бендера, но трусливо сдержался. Разбудил Воробьянинова Остап. — Просыпайтесь, — грозно прогремел он, дёрнув Ипполита Матвеевича за плечо. — Хотите опять заставить меня одного работать? Не выйдет, Киса. Воробьянинов покорно сел, щурясь на электрический свет. Остап натягивал штиблеты, то и дело потирал ушибленную в кабинете Станка спину. В эту минуту Ипполит Матвеевич вспомнил поганый сон. Сначала в голове возник и закрутился образ официанта, подававшего на серебряном подносе золотое шампанское, затем Бендера с сигарой в зубах, а затем прогулка вдоль магнолий по щебневой дорожке. Последнее неприятно ударило по солнечному сплетению, будто Воробьянинова лягнула в грудь старая кобыла. Ипполит Матвеевич покраснел, пытаясь сообразить, что же его так напугало. Но мысль то и дело ускользала от Воробьянинова. Он сам её гнал, притворяясь перед самим же собой, что пытается что-то вспомнить. Выходило откровенно жалко. Икра, море, куст магнолий, за который они с Бендером завернули… а что потом? И чего это он так кичился, что на них с Остапом все смотрят. И чего вообще вздумал обнимать товарища Бендера? Бендер — не дамский оркестр и даже не Лизочка Калачова. — Киса? Киса?! — Остап сидел на корточках перед Ипполитом Матвеевичем и смотрел на него по-детски невинными глазами. — Заснули вы что ли? А ну-ка подъём. У нас с вами дел невпроворот. А чего это вы такой хмурый? Вообьянинов причмокнул губами. — Видите ли сон… дурной сон приснился, — точь-в точь повторил он фразу своей покойной тёщи. — А что вам снилось? Тут Воробьянинов снова покраснел. — Пальмы снились. — А, пальмы? Пальмовая ветвь — символ мученичества, — уверено сказал Бендер. — Ну, ничего. Если повезёт, через пару дней наши мучения закончатся, и мы сойдём на берег баснословно богатыми! Воробьянинов поспешно закивал. Мысль о брильянтах манила его, но отвлекало воспоминание о недавнем сне. — А куда мы отправимся, когда найдём стул? — спросил Ипполит Матвеевич, желая хоть как-то сместить внимание. — Для начало его надо найти, — пожал плечами Остап, — а там, как карта пойдёт. Может, в Рим. А может и в Ниццу, да. Вы, Киса, сами куда хотите? — В Ниццу, — робко ответил Воробьянинов, не сводя с Бендера преданных глаз. — Ну, в Ниццу, так в Ниццу. А теперь марш работать. А то можете попрощаться с бриллиантами. Остап вышел из каюты. Воробьянинов, на ходу натягивая пиджак, понуро поплёлся за Бендером.