Сны Воробьянинова

Качались горы и редкие сосны, поросшие на их склонах. Качалось заалевшее небо. — Удар состоялся, — Сказал Остап, потирая ушибленный бок. Бендер был пьян. Его чистые посоловевшие глаза то взметались вверх, к ржавому потолку вагонетки, то возвращались к вытаращившемуся на него Воробьянинову. Из расстегнувшейся жилетки с любопытством высовывался покрасневший Наполеон. — У вас, Киса, кстати, отвратительная реакция. Я чуть не вывалился за борт, а вы застыли, как идиот. Вот что бы вы делали, если бы я разбился? Вы бы не то что не нашли бы стул, а даже не смогли вернуться в свой… как его?.. Старгород. — Товарищ Бендер, видите ли… — Ипполит Матвеевич замялся. Ему было и стыдно, и обидно одновременно. Пять дней пьянствования на деньги Кислярского прошли под суровым иго сына турецкоподданного. Бендер кормил и поил Воробьянинова, при этом не забывая напоминать, кому Ипполит Матвеевич обязан сытным обедом. Следом, обычно, вспоминался аукцион и неудачное хищение стула у Изнурёнкова. — Если бы не я, — говорил Остап, — чёрта с два вы заполучили бы хоть один стул! Вас бы уже пять раз посадили. И правильно бы сделали! Воробьянинов в таких случаях опускал голову и виновато мял край фуражки, но тотчас, получив выговор навроде «не портите вещь!», надевал её обратно. Спорить с Бендером Воробьянинов не мог. Бендер был прав. И это приводило и без того замученного Ипполита Матвеевича в отчаяние. — Вот чтобы вы делали, если бы я упал? — Перебравшись на сидение рядом с Воробьяниновым, Остап грациозно пригладил сальные кудри. — Не знаете? Вот и я не знаю! А впрочем, нет, знаю! Умерли бы с голоду! — Вы правы. В этот день Ипполит Матвеевич не надел фуражку, и мять ему было нечего. Он снова промямлил виноватое «товарищ Бендер» и замолк, уставившись в угол. Но Бендер, как полагается любому опьяневшему тирану, быстро сменил гнев на милость. — Если бы вы слушали меня Кисуля, — начал он с пренебрежительной лаской, — то давно бы кушали мороженное серебряной ложечкой! Тут Бендер икнул, скомкано извинился, и оттер рот загорелым запястьем. — Я твёрдо знаю, чего хочу и знаю, как этого достичь. Я хочу найти стул. В вашем же воображении лишь одни абстрактные фигуры. Вы хотите стул, но не хотите думать, как его получить. Следовательно, вы не знаете, чего хотите. — Но ведь это я рассказал вам про бриллианты! — попытался воспротивиться Воробьянинов, за неимением фуражки, сминая рукав пиджака. — Следовательно… — Следовательно, бриллианты существуют в одном лишь вашем воображении! Узнай вы, что весь гарнитур сгорел в двадцатом году, вздохнули бы спокойно. Ведь в таком случае ничего не пришлось бы делать, правда, Киса? Вы бы чистой совестью вернулись обратно в брачную контору и дальше ставили печати на бланках и паспортах. А теперь вы в фуникулёре, любуетесь горным пейзажем! Заметьте, только благодаря мне! Ипполиту Матвеевичу хотелось возразить. Ему хотелось топнуть ногой, да так, что качнулась бы вся вагонетка, хотелось закричать «позвольте!», но он этого не сделал. Споры с Бендером заведомо не заканчивались в пользу Воробьянинова. Оставалось терпеть и страдать. Вдруг Остап схватил Воробьянинова за руку. — А впрочем, — пробормотал он заплетающимся языком, — я знаю, чего вы хотите. Я давно это понял. Воробьянинов не успел опомниться. Сын турецкоподанного обеими ладонями сплюснул его щёки и следом поцеловал. О, нет, это не было тем пьяным мужским поцелуем, неизбежно случающимся после двухчасовой попойки, и сопровождающимся горячими словами о дружбе, братстве, а иногда — о свободе и равенстве. Так когда-то давно Воробьянинов целовал Елену Боур. Елена Станиславовна, в отличие от Бендера, пахла туалетной водой «Жозефина» и не колола щетиной. От Остапа несло ягодным вином, и съеденной час назад скумбрией. Отлепившись от Воробьянинова, Бендер шмыгнул носом и снова оттёр рот рукой. — Вот видите! — сказал он, будто бы только что выиграл спор. Воробьянинов во все глаза таращился на Бендера. Он был напуган и, подобно попавшемуся на крючок сому, открывал и закрывал рот. Бендер же был настолько пьян, что и вовсе не счёл этот акт не вполне платонического лобызания хоть чем-то примечательным. — Я хочу стул, и я ищу его. Вы хотите меня, а целую я вас. Видите разницу? — Я право… — начал было Воробьянинов. — И эти ваши «я право.», «я только…», вы что, боитесь полных предложений? А ещё отец русской демократии! К этому времени вагонетка достигла цели. Бендер, покачиваясь, ступил на землю и деловито оправил брюки. Воробьянинов выбрался следом. — Я бы мог поцеловать вас ещё раз, но вы этого не заслужили! — Тише, товарищ Бендер! Умоляю вас, тише! — робко поглядывая на двух усатых мужчин, пролепетал Ворбьянинов. — Не трусьте, они ничего не поймут! — Остап, милость которого снова сменилось раздражительностью, брезгливо дёрнул плечом. — Вернёмся в номер, я хочу есть! По прибытию в «Красавицу Гайде», Бендер не стал ужинать, а сразу заснул. Наутро он не вспомнил о поцелуе.