Метанойя

Душ как будто сломался. Как бы Мацуо ни подкручивал ручку, его то пробирал липкий ползучий холод, то шпарил дерущий жар, и к концу процедуры он еле стоял на ногах. Слабость выжала его, словно тряпичную куклу: казалось, даже полотенце почти не вобрало в себя воды, когда он промокал кожу. Волосы, однако, пришлось просушить как следует, и кожа головы горела даже под самым мягким потоком воздуха. Горела и шелушилась, и пряди волос облетали с головы, словно тонкие сухие листья… Мацуо посмотрел на себя в зеркало. Внешне ничуть не изменился… А внутренние изменения могут легко оказаться временными. Он чувствует себя чуть-чуть тоньше и слабее обычного — сущая ерунда в сравнении с тем, что могло бы случиться. Это и вовсе может быть просто отзвуки недоедания и недосыпа, которые исчезнут за пару дней. Мацуо замер, прислушиваясь к своему дыханию и к подрагиванию сосудов под кожей. Сейчас всё в порядке… Сердце бьётся чуть тревожно, но это потому, что за дверью ванной его ждут. И он улыбался зеркалу, он приподнимался на носках, слушаясь подскакивающее сердце. Он румяный, сияющий, дышащий полной грудью — Кейджи хочет видеть его таким. И он будет именно таким… Мацуо подправил прядки волос на лбу, потёр краешек губ и накинул на плечи белый халат. Кожу окатило щекотным теплом; именно так должна была ощущаться вода из душа. Кейджи сидел на кровати с книгой в руках: расслабленно скрестив лодыжки, постукивая пальцем по корешку, по-домашнему, даже как-то по-хозяйски… Однако смотрел он совсем не рассеянно, а выжидающе: вряд ли Мацуо оторвал его от чтения. Вряд ли книга вообще открывалась… И всё же он выбрал её — значит, покопался на книжной полке; он взял её в руки — беспрепятственно и как свою; он привыкал держать в руках вещи, переносить их с места на место, и с каждой расправленной складкой покрывала и каждой переданной ложкой понемногу вплетал себя в квартиру. Преображал её, оставляя то там, то здесь еле заметные, но очень своеобразные штришки, и они свивались в мягкий уютный кокон. Мацуо никогда не чувствовал себя настолько дома, как внутри него. Кровать была такая уютная, удобная, словно размятая тяжестью двух тел; халат распахнулся, но его совсем не хотелось поправлять: Мацуо оказался в том редком состоянии, когда обстановка момента одевала его, и оставалось только с удовольствием слушаться; даже воздух стал тягучим, обволакивающим, разнеживающим и приятно придавливал к постели, как будто убеждая: всё на своих местах; ничего не произойдёт, пока всё так и остаëтся… Пока Кейджи смотрит на него, трепетно сжимая в пальцах книгу, и он раскрыт перед ним, позволяет его взгляду касаться чистой кожи, и груди, и шеи, и щёк: неприкрытых, откровенных и безобманных… — Совсем ничего не болит? — спросил Кейджи. Мацуо поначалу даже не понял, о чём был этот вопрос. Как сейчас может быть больно? Он вдохнул, и сладкий сиропный воздух полился в лёгкие, пока в груди что-то не шевельнулось. Мацуо замер. Всё хорошо. Тишина… Если не шевелиться, не тревожить — внутри будто и нет ничего. — Нет… — ответил он. И не шевелился, но улыбался — улыбка не считается — и смотрел из-под прикрытых век на Кейджи. В его глазах подрагивали напряжённые блики, книга выскользнула из рук… Как бы заботливо он ни обращался с домашними предметами, пожалуй, самым бережным и живым его взгляд становился в те моменты, когда падал на единственное живое существо в доме. На Мацуо… Он тянулся и натягивался, стремился, переполнялся вниманием, желанием… Ещё чуть-чуть — и зрительное касание станет касанием руки. — Неверное, это хороший знак… — сказал Кейджи. Его рука — у груди Мацуо; близко, опасно, но ещё не внутри… И затем — дальше, отстранённая, мягко сжатая в кулак. Мацуо прервал касание прежде, чем оно случилось, перехватив и оттолкнув руку Кейджи. — Наверное… — проговорил он, хотя губы еле шевелились. Внутри похолодело, а он не мог оторвать взгляд от растерянного лица Кейджи. Не понимал, что именно случилось, почему, для чего и как это вернуть… и в то же время понимал слишком явно. Остро. Внезапно, пронзительно — словно потревожил припухшую ранку, о которой умудрился забыть, и заставил снова кровоточить. Пару дней назад Кейджи предлагал ему избавление… Так искренне, бескорыстно и наивно. Он просто не понимал… Невозможно достать что-либо из человека, не повредив его, а материальные это будут повреждения или нет — дело десятое… Чтобы выдрать частичку из человеческой груди, нужно вспороть кожу, разорвать мышцы — каждое волоконце, — проломить грудину и впиваться в открытую рану, вырезая желанную детальку… Не важно, хирургическим образом или иным. Вырезать, вытащить инородный элемент — самый простой и надёжный способ… Но Мацуо придётся вытерпеть каждую секунду, почувствовать, как лопается каждая связка, каждый сосуд, снова, и снова, и снова… И он слышал, что боль не притупляется, а становится только ярче — с разрывом каждой ниточки, связывающей его с вырезаемым кусочком тела. Но Кейджи этого не знал. И всё же иногда так хотелось закричать: зачем, зачем он спросил об этом? Зачем потянулся к его груди сейчас?.. Если бы не это, ночь могла бы стать… И зачем сам Мацуо оттолкнул его? Он, наверное, хотел обычного прикосновения — хотел, чтобы Мацуо поделился своим покоем, блаженством… И теперь теряется, отступает, хотя Мацуо и не подумал бы его отвергнуть, никогда, ни за что… Так легко оступиться в моменте сближения — и ещё легче подумать, что оступился. Мацуо сменил положение и сел на кровати: так будет проще показать, что он жалеет об утерянном контакте, и дать Кейджи понять, что о нём по-прежнему думают. — Иди сюда… — прошептал он. Кейджи подался вперёд с таким рвением, что Мацуо едва не рассмеялся: от избытка радости… Глаза Кейджи закрылись, лицо застыло, и Мацуо мог разглядывать его, словно картинку под увеличительным стеклом — очень красивую, очень живую картинку, за которой скрывалось так много истории, переживаний, отчаяния, надежды… Кейджи был испуган и потерян: наверняка чувствовал, что зашёл слишком далеко. Наверняка он действительно зашёл слишком далеко… Но Мацуо был готов вести его, даже такого, и рука подрагивала от предвкушения и волнения, когда он примял ею растрёпанные тревогой волосы. Всё должно было отступить под его прикосновениями, все беспокойства, страх, растерянность… чтобы осталось только осознание: он сплетается со своим новым окружением — и окружение тоже тянется к нему; каждое его желание будет услышано и трепетно принято; любая тяжесть разделена на двоих. И даже мысли… мысли… пусть сливаются воедино через соприкосновение лбов. Мацуо бережно обхватил ладонями голову Кейджи — чтобы он чувствовал опору, чтобы не дёрнулся неосторожно, чтобы не испугался, — готовясь в любое мгновение отпустить, если понадобится… но не ощутил ни капли испуга или отторжения. Секундная слабость, заминка — и Кейджи льнул к его голове, и ладони скользили, и ласкали, и горели, а Мацуо молил — лишь бы они не обжигали… Макушка, затылок, уши — ладоней, казалось, не хватало, чтобы принять всё его стремление. Макушка, виски, щёки… Мацуо чувствовал, как губы Кейджи подрагивают, как неощутимое, несуществующее дыхание рвётся с них… ещё немного, и они будут вздрагивать под губами Мацуо, и два дыхания сольются, и все лихорадочные мысли, страхи, отчаяние не будут значить ничего. Да… Он может поцеловать его. Как ещё яснее сказать, что он влюблён, и хочет быть рядом, и разделить с ним трудности, и помочь построить счастливую жизнь — как человек с человеком? Один поцелуй, два, и больше, и больше — все чувства, созревшие и запетые внутри, выражены в них и могут стать таким сладким лекарством… И Мацуо приоткрыл губы, и пальцы сжались на волосах… но он замер. Не смог. Рука бессильно скользнула вдоль затылка и обратно — почти не касаясь. Нет… Ещё рано. Не после того, как Мацуо отверг предложение о помощи. Кейджи так хотел помочь ему, уберечь его, но оказался бесцеремонно отпихнут. Нельзя после такого… Нельзя делать шаги навстречу, заигрывать, в чём-то клясться. В некотором смысле это будет ложью… Может, когда он решится… Если он решится… Вернее сказать, когда эта противная история закончится… Да… За Мацуо и так тянется то одно, то другое. Зачем тянуть ещё одно мучение… когда можно закончить его сейчас. Расставить всё по местам. Вместо недомолвок, предосторожностей, мучительных раздумий радоваться и дарить радость… Нет… О какой радости может идти речь, когда остаётся даже крошечный шанс, что жизнь Мацуо оборвётся как бракованная киноплёнка? Дать Кейджи самое сладостное и сокровенное, а затем оставить его?.. Но пока что всё идёт так хорошо… Да… Шанс погибнуть есть всегда. Мацуо завтра может насмерть сбить автомобиль… Значит ли это, что ему нельзя быть для кого-то близким и нуждаться в близости?.. А Кейджи… Кейджи никогда не сделает этот шаг, даже если страстно захочет. Получается, он… Нет… В этом и заключена главная проблема. Кейджи не сделает шаг — и на то есть причины… И ещё это «если». «Если»! А если он хочет, но испугается, то всё обрушится. Все их труды… Если же ответ вовсе не ясен для него, то что он будет делать с этим поцелуем? Мучиться, терзаться… А если он всё-таки желает… если любит… Такие интенсивные эмоции… Как он справится с ними? Безусловно, он не просто «как человек» — в сущности своей он и есть человек, и нуждается во всём человеческом, и заслуживает всего человеческого… Но злым духом он быть не перестал и никогда не перестанет. Не каждый человек способен пережить такие эмоции… А уж злой дух… Кому, как не Мацуо, знать, что для злого духа будет фатальным и разрушительным. И касание ускользало. И их единые мысли — видимо, только к этому они и могли привести. Но Мацуо не хотел отстраниться. Он и не мог — не хватило бы сил… Плотно сомкнув губы, он опустил голову, и плечо Кейджи показалось ему не просто твёрдым, надёжным… Под ним, где-то в глубине, вздрагивало пугливое, но чувственное тепло — будто сердце билось. Мацуо обвил биение рукой — и хранил его. Другую руку оставил лежать на волосах… Милый, сладкий Кейджи… Он обнимал Мацуо неловко и немного неуклюже, но так уверенно: ничего другого не хотел больше, чем быть здесь, близко… Быть рядом — вот что Мацуо теперь будет делать. Звать, предлагать, спрашивать и слушать — главное, чтобы они приходили к желаемому вдвоëм. Мацуо сжимался у него в руках, подбирался ближе — пускай заберëт и укроет целиком… И когда Кейджи встречал его дрожь, крепче смыкая объятия, принимал от макушки до босых пяток, Мацуо думал, что готов взять из этих рук что угодно… Никто не знал его лучше; ни перед кем он не обнажался вот так… Неужели этого оказалось достаточно, чтобы нырнуть в омут с головой? Он, конечно, вообще не должен был искать в себе эти чувства, даже думать о них: такими неуместными и лишними они казались теперь. Но он уже поддался им. И вместе с тем, чтобы представлять беседы, смех и улыбки, путешествия в самые глухие уголки страны, и отражения звëзд в глазах, и самые простые просьбы подать ложку или плед, он будет думать о том, что мог бы прямо сейчас расчерчивать ладонями нагую кожу — везде, где позволят, — и целовать возбуждëнный румянец. И Мацуо чуть-чуть жалел, что всё сложилось так перевëрнуто и неправильно.

***

Информацию о губительном влиянии злых духов на человеческий организм стоило искать в ранних записях: почти все ожоги, порезы, укусы — ошибки и извлечённый из них опыт — хранились там. Но чем старше тетрадь, тем беспорядочнее её содержимое и спутаннее почерк. Мацуо уже сотню раз ругал себя за разгильдяйство и лень и клялся, что перепишет эти злосчастные ранние записи. И продолжал вязнуть в болоте наспех размазанных по страницам строк. Большинство записей о неудачных столкновениях с духами сводились к описанию физических травм, которыми подопечные Мацуо щедро одаривали своего молодого хозяина, и способов получше проклясть йод, чтобы раны заживали быстрее. Мацуо обвёл всего одну заметку о сведении проклятия усталости, которое он подцепил от злого духа в девятнадцать лет. Но этого было катастрофически недостаточно… Он должен был найти что-нибудь ещё. Ведь это он спланировал и закрутил эту авантюру — и именно он обязан найти способ раскрутить её. Поэтому вчитывался, вгрызался в записи усерднее, листал страницы яростнее… За окнами стемнело. Мацуо обнаружил, что почти целиком прочитал тетрадь, посвящённую одному из его самых выдающихся подопечных — Сахарку Первому. Как он вырос из крошечной тли, как научился по запаху различать своих соседей, как его многочисленные глаза по-разному реагировали на свет, а ему нравились диодные лампы, и он пытался до них дотянуться, но ему было больно, и как он погиб в день падения Когтя… А ведь Кейджи там был, спас самого Мацуо и уцелевших подопечных… И ни слова, ни крошечного намёка на исцеление от треклятого поглощённого духа! А сознание Мацуо напоминало мусорный мешок, переполненный, лопнувший, разворочанный… И внутренность головы ощущалась так же — беспорядочной, размякшей и слегка подгнившей. Мацуо тяжело откинулся на спинку стула. Поговорить бы с кем-нибудь… Может, тогда мысли немного посвежеют и расправятся. Покосился на чёрную сумку: среди её жильцов может найтись подходящий слушатель… Он, конечно, не поймёт ни слова. Единственный, кто выслушает, и услышит, и откликнется — это… Нет. Глупости… Мацуо отказал ему — Мацуо не имеет права. Он обещал найти способ — и отыщет его. Мацуо с досадой захлопнул тетрадь, и раскрыл следующую, и давил себе на виски, надеясь, что немного примнёт содержимое черепной коробки и туда поместится ещё что-нибудь. Думать снова не получилось. Но на этот раз его отвлекли снаружи: он чувствовал знакомую и долгожданную ауру ещё от входной двери. Читать замыленными глазами и так было тяжело, а с улыбкой на губах — и вовсе невозможно. Поэтому Мацуо смотрел в тетрадь, но не разбирал письменные столбики и строчки; представлял, как Кейджи проходит в квартиру, неторопливо шагает по комнате, походит к столу, осторожно заглядывает через неподвижное плечо… Мацуо старался не шевелиться, пока Кейджи подбирался к нему. Это напоминало детскую игру: не шевелись — и тебя не заметят, и водящий тебя не поймает… Только теперь Мацуо хотел, чтобы на него смотрели и его видели, очень-очень сильно. Но приятнее и естественнее было, когда эфирно уютная аура Кейджи разливалась по комнате беспрепятственно, невозмущённая никаким колебанием. Мацуо видел перед собой тетрадную страницу, на которой какая-то круговая диаграмма была яростно перечёркнута и перерисована трижды, и знал, что сейчас не он один на неё смотрит. — Бардак страшный, знаю… — сказал он с тонкой усмешкой. — Вовсе нет… — ответил Кейджи. Мацуо повернулся и взглянул на него: пиджак безупречно гладкий, руки почтительно сложены за спиной, чёрные волосы, текуче обрамляющие внимательное молодое лицо, отделяет от мрака неосвещённой комнаты узкая серебристая кайма. А глаза поблёскивают благодушным любопытством. — Мне кажется, все твои работы потрясающие, — полушёпотом проговорил Кейджи. Мацуо широко улыбнулся в ответ, и эта улыбка далась ему так легко и плавно… Возможно, жара и беспрерывное чтение размягчили и его лицо тоже. Пару раз он находил свои тетради лежащими не в том месте, где они были оставлены: значит, Кейджи читал… Знает, о чём говорит. Он обогнул Мацуо, опёрся на стол. Спросил: — Как ты себя чувствуешь? Мацуо наконец-то протёр глаза, ощутив, будто из них высыпалось полведра песка. Затем положил ладонь на живот. — Мутит немного… Кейджи начал обеспокоенно хмуриться, и Мацуо добавил: — Это от голода. Я с утра не ел. Можешь принести мне немного колбасы и пудинг из холодильника? Он с блаженством вздохнул, когда Кейджи, молча кивнув, отправился на кухню. Как же прекрасно знать, что в холодильнике лежит не только банка с остатками прогорклого масла, прилипшими к стенкам. Недавно Мацуо набрался смелости сходить в продуктовый: в сумерках доехал до самого неприметного круглосуточного и даже пересилил свою неприязнь к головным уборам, чтобы велосипедный шлем и очки скрывали его лицо. Первым делом он набрал побольше продуктов быстрого приготовления, чтобы как можно дальше отодвинуть повторное путешествие, но среди них затесалось несколько его любимых лакомств. Теперь он растягивал удовольствие: позволял себе то кусочек белого шоколада, то половинку лимонного печенья, то пару ложек пудинга. Каждая маленькая порция — особенно важная, особенно ценная и особенно вкусная. А уж когда сладкую закуску приносили заботливые призрачные руки… Мацуо жевал солёный, маслянистый кругляшок колбасы, а потом ещё один, ещё два… Чувствовал, как узел в животе развязывается, тело наполняет сытая истома, и сам себе казался неожиданно целым и гармоничным. Возможно, он зря потратил этот чудесный вечер на перетрясание тетрадей и своей перегруженной головы. Кейджи сидел на кровати и следил: то ли за тем, как он облизывает ложечку от пудинга, то ли за тетрадями. — Я хотел спросить… — наконец заговорил он. — Ты что-нибудь писал обо мне? Мацуо задумчиво закусил краешек ложки; на мгновение представил образ Кейджи, нарисованный на страницах журнала чернилами или углём. Завораживающе… но отчего-то противоестественно. — Нет… Как-то не сложилось, — покачал он головой и отставил стаканчик с пудингом на стол. Кейджи смотрел на Мацуо с мягкой терпеливостью и нерешительным любопытством. Нет, видеть его вот таким — несоизмеримо лучше, чем на бумаге. Никакие средства рисунка не смогут передать всех его оттенков — таких, какие они есть сейчас. И так хорошо и правильно, что Мацуо не запер его в журнале раньше… потому что теперь ничто не связывает «тогда» и «сейчас» и никакая печать не мешает видеть, наслаждаться… говорить. — Хотя ты — по-настоящему уникальный дух… — произнёс Мацуо. — И когда мне удалось заполучить тебя… ну, ещё тогда, в первый раз, я чуть с ума не сошёл от радости. Но когда мне удалось успокоить тебя, а эйфория спала… Я долго ломал голову над тем, что делать дальше. Перерыл свои записи — всё без толку… — Он усмехнулся и сложил ладони на спинке стула, прижавшись к ним щекой. — Кажется, я даже разговаривал с тобой… Ты слышал это? — Думаю, да… Немного… — тихо ответил Кейджи. Его лицо посветлело: он будто собирался улыбнуться, но не решился. Улыбка выдала бы, что его «немного» — на самом деле замаскированное «всё». Мацуо знал, что запечатанные духи слышат либо всё, либо ничего… но тоже себя не выдал. Ведь главным было то, что Кейджи слышал его голос: вероятно, иначе он не вернулся бы… А если бы не вернулся — ничего бы не случилось. Ничего, кроме одного: Мацуо сейчас наверняка был бы одной ногой в могиле. — А что во мне уникального? — поинтересовался Кейджи. Мацуо, смущённо улыбаясь, пожал плечом. Сказать можно было так много, что как будто и нечего. — Ты разумный дух… — начал перечислять он. — Я с такими обычно не работаю. И ещё твоё происхождение… И… — Запнулся. Закусил губу. В глазах рябило, а язык чесался… — Как думаешь, много среди злых духов гуляет тех, кто покончил с жизнью? — Не знаю… — нахмурился Кейджи. — Много? Он выглядел растерянным, но не сердитым и не огорчённым. Мацуо приосанился, поудобнее усаживаясь на стуле. — На самом деле, нет… Самоубийцы среди духов почти не попадаются. Не больше восьми процентов, по моим подсчётам… — сказал он и показал пальцы, но из-за волнения — четыре вместо восьми. Сложил руки, задумчиво посмотрел в сторону окна. — Чтобы стать злым духом, убить себя — недостаточно… Причина появления злых духов — неисполненные желания и нереализованные эмоции. Поэтому нужно что-нибудь очень, очень сильное, чтобы перебить желание смерти… И я думаю, единственный способ сознательно стать злым духом — это… Прости, неудачная тема, — мотнул он головой. Кейджи сдвинул брови — был на грани того, чтобы нахмуриться, но всё ещё выглядел больше озадаченным, чем рассерженным. Мацуо предложил: — Может, хочешь поговорить о чём-нибудь ещё? — Вообще-то… я думал о том дне, когда ты поймал злого духа на воздушного змея. Там ведь… было много одинаковых духов, верно? Как такое возможно? Они что… размножаются? — О! На этот вопрос есть несколько ответов, — обрадовался Мацуо. — Среди духов действительно встречаются целые стаи, кланы похожих друг на друга существ. У них может быть разное происхождение. Кому-то просто свойственна такая особенность: неисполненное желание как-то связано с множеством, распространением… И тогда дух человека делится — прямо как бактерия. Ещё бывает замешан исторический контекст… Знаешь, на самом деле по внешнему виду духа довольно часто можно определить эпоху, в которую он появился. Это работает примерно как мода… Если умирает кто-нибудь значимый или просто человек с сильной аурой, его духовный облик может повлиять на облик тех, кто умирает после. Иногда они просто схожи, а иногда идентичны… И так происходит, пока не накатывает новая волна моды. Отсюда и единообразие… Но Безе — тот злой дух, которого мы поймали, — относится к первой категории. Её сородичи встречаются чуть ли не по всей стране… — То есть духи размножаться не могут? Ответ на его вопрос был коротким, простым и однозначным: «Не могут», однако Мацуо зачем-то ответил, кокетливо улыбнувшись: — Я такого не говорил. Какие именно подробности тебя интересуют? Кейджи потерянно приоткрыл рот, запнулся и развёл руками. — Которые пропустит цензура? — нашёлся он в конце концов. И как бы Мацуо ни старался, удержаться не получилось: он неприлично фыркнул и рассмеялся. И Кейджи откликнулся — негромко, несмело, будто тенью смеха. Но улыбался неподдельно весёлой улыбкой.

***

На следующий день Мацуо вспомнил о ещё одном источнике ценных сведений. Некогда у него была маленькая записная книжка, в которую он записывал все самые сомнительные заметки о своих наблюдениях. Записи оттуда не использовались часто — оттого книжечка и потерялась, — но для разрешения нынешней неординарной ситуации они пришлись бы как нельзя кстати. Мацуо несколько раз обшарил все полки и шкафы в комнате, и его надежда быстро угасла. Он даже тетради все перетряс: вдруг книжка затесалась где-то в пухлых переплётах; тряс их так, что едва не порвал, и в конце концов звонко швырнул последнюю тетрадь о столешницу. Руки чесались от досады. Небрежность, с которой он обращался со злополучной книжечкой, переходила все края… Когда Кейджи объявился в квартире и поинтересовался, что пропало, Мацуо почесал в затылке и вздохнул: — Да книжку одну потерял, вот такого размера, тёмно-коричневая… — Помочь тебе? Мацуо в последний раз напряг память и бессильно опустил плечи. — Знаешь… Кажется, я её сжёг в прошлом году. — Зачем?.. — Просто я горячий парень, что поделаешь… — усмехнулся Мацуо. Не отвечать ведь по-честному, что горячим тогда был только его темперамент, а в порывах ярости не всегда замечаешь, куда летят вещи… Кейджи озадаченно поднял бровь. — Я посмотрю на кухне… — пробормотал он и скрылся за дверью. Мацуо опустился на колени: главный тайник мог находиться и под шкафом, и под кроватью. В первую очередь там обнаружился плотный ковёр пыли. Под ним — лимонный леденец без фантика. А из-под кровати Мацуо вытащил загадочный бумажный пакет. Внутри оказался всего один предмет: что-то тряпичное, свёрнутое. Мацуо развернул его и тихо ахнул. Он держал в руках лёгкую льняную блузу. Оттенок ткани — светло-бирюзовый, вырез глубокий, округлый, окаймлённый широкой полосой орнамента. Не совсем та одежда, какую Мацуо привык носить, однако сшита просторно, рукав подогнутый, короткий: ходить в жару должно быть одно удовольствие… И на ум моментально приходит образ браслета, который безупречно подошёл бы к этой бирюзе и каплевидным узорам. Мацуо поднялся на ноги, покрутил неожиданную находку в руках: бирка на ней не оторвана, значит, пакет из магазина сразу оказался под кроватью, да там и был забыт… Вещица редкая — где, интересно, такая отыскалась?.. И вот Мацуо встал перед зеркалом. Приложил блузу к груди, бережно разгладив лёгкую ткань. Такая приятная, такая свежая и необычная… Хорошо бы правда достать тот серебряный браслет с капельками тёмного янтаря… И, пожалуй, эмалевые серьги из бирюзы — были, вроде, у него такие?.. А если нет, то почему бы не купить? — Тебе очень идёт. Кейджи успел вернуться с кухни. Мацуо удивлённо обернулся: он стоял чуть поодаль, но достаточно близко, чтобы хорошо видеть отражение в зеркале. Как бы узнать, долго ли он смотрел… Расцветая в улыбке, Мацуо повернулся обратно, но теперь улыбался не себе, нарядившемуся в красивую одежду, а Кейджи. Он — призрак — не мог отражаться в зеркале, но Мацуо представлял, будто по ту сторону, за серебряной гладью, они стоят вдвоём. Прекрасные… оба — невозможно прекрасные. Кейджи огибает рукой его спину, кладёт на плечо ладонь, и в первые доли секунды Мацуо пронизывает тепло, а затем — нежная прохлада, как от касания голой кожей нового шёлка; пальцы — невесомые, воздушные, но такие жёсткие, сжимаются так твёрдо и с желанием… Он хочет держаться за него и хочет держать его рядом. И голова склоняется, и влюблённая улыбка касается шеи… Но это — лишь иллюзорное отражение, фантазия, заточённая в зеркале. Мацуо отошёл к кровати и аккуратно положил блузу на покрывало. Это — не то, что нужно сейчас Кейджи. И даже не то, что нужно Мацуо. Может, когда-нибудь… может, книжечка ещё найдётся, восстанет из пепла, а Кейджи будет готов… Пока что он просил забрать воздушный змей, а Мацуо хотел предложить совместную прогулку до лесных руин. Он обернулся, и слова почти сорвались с губ, но Кейджи опередил его. — Джуна… — сказал он проникновенно. — Я хотел кое о чём тебе сказать. В груди ёкнуло. На миг Мацуо подумал, что его фантазия чудесным образом материализовалась в зеркале, и Кейджи видел её, и что-то в нём откликнулось… И мир вот-вот перевернётся. И мир действительно перевернулся. Совсем не на ту сторону, к которой дёрнулось сердце Мацуо. — Твоя сестра беспокоится о тебе, — сказал Кейджи и смотрел на него в упор, одновременно выжидающе и растерянно. Мацуо замер в оцепенении. Первый ответ, пришедший на ум, был: «Но моя сестра мертва…» А потом всё обрушилось разом: похороны, слёзы, кровь на губах, на руках, везде, и стиснутый в пальцах телефон. Только одна из его сестёр рассталась с жизнью; вторая по-прежнему не знала, что это случилось по его вине. Всё ещё ждала, что он вернётся к ней и придумает, как поступить со своими преступлениями, — раз она остаётся в городе… — Погоди… ты говорил с ней? — спросил Мацуо. — Несколько дней назад, — ответил Кейджи, и его плечи вздрогнули, как будто равнодушно, но в действительности — смущëнно. Для него это было в новинку. Он устраивал встречи с Экубо, готовился к ним, с усердием и с записками... А теперь осмелился заговорить с другим человеком. Он медленно раскрывался миру, как хрупкий бутон: так изумительно и драгоценно... Мацуо улыбнулся. Проговорил в полузабвении: — Так приятно, что она ещё здесь... Приятно... И чуть-чуть щекотливо. Казалось, что теперь нельзя просто так бросить эту ниточку: только не когда Кейджи так крепко схватился за неë. Стоило заняться этим прямо сейчас. Всё равно затея с книжкой сгорела в ярком пламени...