Метанойя

Мацуо опомнился, когда в седьмой раз отправился на кухню, чтобы заварить чай. С досадой посмотрел в пустую кружку. Кимико. Сейчас он должен был думать о Кимико. И если призадуматься как следует, сейчас положение стало ещё хуже, чем раньше... К постоянному безразличию, к резкому отказу принять от неë помощь, которую она предложила только по великой милости, к убийствам, которые он умудрился сделать проблемой стольких людей, к гибели Миэ прибавилась тикающая в груди Мацуо бомба, с которой тоже придëтся иметь дело... Неужели он совсем ничего не предпримет?..

***

Мацуо решил вымыть окно в спальне. Грустно мял в пальцах мокрую тряпку. Кимико… Что с ней будет, когда она узнает?.. Будет злиться? Будет картинно вскидывать руки, как за ней водится? Или насмехаться… Кривить накрашенные тёмно-фиолетовым губы — улыбка покойницы, как Мацуо когда-то их называл… Или, может, расплачется… Нет, Кимико не тратит слёзы впустую. Но если судьба всё-таки окажется неблагосклонной… Кимико будет плакать по нему? Одна среди надгробий, сжавшись, скрючившись в мятом платье — скомканный и брошенный листок бумаги. Если только Мацуо не сделает что-нибудь, хоть что-нибудь…

***

Мацуо едва не застонал в отчаянии, когда понял, что стоит у двери квартиры и готовится выйти. Его голова горела идеей: нужно вернуть Такаде телефон, который был одолжен и сломан несколько дней назад. Поэтому Мацуо дождался темноты и собирался как ни в чём не бывало отправиться за покупками. Первый изъян этого плана крылся в том, что магазины электроники, наверное, уже давно позакрывались. Второй… Стоит ли Такада риска? Он всегда хорошо относился к Мацуо: обращался дружелюбно, иногда делал сладкие подарки, даже предложил крышу над головой. Однако жизнью любовника он интересовался не дальше того, насколько горячо выглядит его тело, и обоих участников отношений это полностью устраивало. А вот Кимико знала Мацуо с колыбели… И чем ближе она подбиралась к нему, чем больше видела его личин, тем сильнее, казалось, он ей нравился. Она принимала его. И несмотря на то, как сильно Мацуо жаждал покоя раньше, вне зависимости от того, заслужено это принятие или нет… сейчас он чувствовал себя хорошо, вспоминая о ней. И чем больше он отдавался этому чувству, тем яснее становилось тревожное осознание: скоро им придётся расстаться. Невозможно любить кого-то настолько сильно: это не любовь, а одержимость… Расставание случится, неизбежно случится тем или иным образом… К лучшему ли это?.. И что же дальше: продолжать тратить время на ерунду, или?..

***

Мацуо сидел на краю тяжёлой тракторной покрышки в заброшенном ангаре. В этот раз он полностью сознавал, что отвлекается и отлынивает от главного дела, но был уверен, что ни капли не пожалеет. Ангар уже несколько дней пустовал. К счастью, никому из подопечных Мацуо сейчас не требовалась неотложная помощь, а выпускать их без надобности он не рисковал. Их собрат, поселившийся у него в груди, не давал этого сделать. Нестабильная, искажённая аура могла испугать, разозлить и даже навредить… большинству. Но не всем. Маленькие крылатые духи, живущие в облаках, — одна из самых живучих разновидностей. Они — почти как призрачные тараканы: их бесчисленные уймы и им всё нипочём. Только очарованием они однозначно берут верх, а на ощупь чем-то напоминают воздушный зефир. Поэтому Мацуо выбрал Безе. Она была дружелюбной и живенькой, отлично поддавалась дрессировке… и немного напоминала о Кейджи. Ведь так сложилось, что они почти вместе поймали её на воздушного змея. Щёлкнула крышка чёрной капсулы. Из кучерявого дыма, маслянистого и белого, как взбитые сливки, вылеплялась фигура Безе: гибкое продолговатое тело, кудрявящийся хвост, шесть лапок, шесть трепетных крыльев. Щёлкнули тупые зубы, раздался трескучий клёкот, а кожу Мацуо расчертили беспокойные белые черточки — следы коготков. Он ласково прицокнул языком, подобрал с пола специально принесённый особенный подарок — один цветастый кед. Родное племя Безе любило яркие цветные предметы. И Безе успокаивалась. Тупоносая голова доверчиво ткнулась в ладонь, затем легла на грудь; Безе льнула к телу, устраивалась поудобнее и потеснее, стараясь обвить Мацуо хвостом, пусть даже длины совсем не хватало. Расслаблялась, текла в руках, и только коготки кротко, но хватко скребли голое предплечье. Мацуо гладил её: призрачная шкура — тонкие лиловые пластинки, жестковатые сверху, но если правильно подстроиться пальцами под их форму — мягче самого эфирного пуха. Они мягко скользили друг по другу, поддаваясь ладони, а ладонь поддавалась им, и размягчалась, и вязла, и вспоминала, каковы были на ощупь шкуры тех, кто оставался заперт в чёрных капсулах… Почему сложилось так, что Мацуо отрезал себя от них? Почему он, быть может, никогда уже их не увидит?.. За несколько дней его плотно окутала иллюзия, что жизнь без них естественна и привычна, но лишь одна маленькая, счастливо урчащая прелесть сумела развеять её бесследно, и нахлынувшая нежность топила сердце, и подступившая лёгкость щипала глаза. Даже если это было прощание, каждую его секунду Мацуо лелеял и целовал дрожащей улыбкой. Мир за стенами ангара исказился до полного безумия — его будто и не существовало. Всё уже сделано, кроме одного правильного поступка. Остаётся только решиться. Всё так просто… И Мацуо ведь не собирается просить о помощи. Даже не заикнётся… Кимико уже сделала достаточно. Мацуо не один раз задумывался, как ему удавалось столько времени выходить сухим из воды. Как на его руках и совести оказалось так много — всё ведь должно было закончиться намного раньше… И в конце концов пришёл к выводу: главная причина этому — Кимико. Всезнающая, неотступная, гибкая умом. Каждая встреча с новым подопечным — это всё из-за неё. Затянувшиеся кошмары, непонесённое наказание — тоже из-за неё… Двадцать лет столкновений, сплетений, пререканий, то одно, то второе, то десятое, кто прав, кто виноват… Им просто нужно поговорить, просто поговорить — всё, что требуется… Мацуо ощутил в ладонях блёклый энергетический импульс — преддверие рывка к свободе. Ещё чуть-чуть — и он бы слишком крепко сжал руки и выдавил из Безе недовольный писк. Её крылья слишком хрупкие: им нужна бережность, и свобода, и разминка… Он раскрыл ладони и подтолкнул Безе вверх — она неоновой стрелой взмыла к сводам ангара. Мацуо чувствовал, как её крылья пружинят о ночной воздух: невидимая нить воздушного змея натянулась в пальцах.

***

Часы показывали три часа двадцать минут. Квартира утопала в жаркой пустоте: от неё даже волосы шевелились, будто в водной толще. Кейджи мог вернуться совсем скоро, однако Мацуо решил написать записку сразу. Ёкающее сердце подсказывало, что потом он забудет это сделать. На часах — три часа тридцать четыре минуты. Мацуо положил записку на кухонный стол: «Ушёл к сестре. Вернусь рано утром». Когда Кимико будет спать — не угадаешь. Но какое-то щекотливое предчувствие твердило, что нужно подождать ещё чуть-чуть. Ещё чуть-чуть времени, чтобы собраться с мыслями. Теперь он не отступится. Нужно позволить Кейджи видеть в нём опору… Надёжного человека. Ответственного брата. Чуткого… кем бы он ни решил назвать Мацуо. Кейджи должен знать, что даже в самые тяжёлые и запутанные времена рядом будет кто-то, на кого он сможет положиться. Что как только он протянет руки — за них возьмутся. И сожмут крепко. И притянут к теплу и укрытию. Но сперва — нужно сделать самый главный шаг. И что бы дальше ни случилось… Кейджи тоже не даст ему рухнуть. Вряд ли станет щадить его чувства и подслащивать пилюлю — но ни за что не осудит и не оттолкнёт. И вместе они как-нибудь устоят. На часах — четыре часа пятнадцать минут. Мацуо не смог заставить себя поесть, хотя в животе тянуло. Ни колбасу, ни растворимую лапшу, ни круглые конфетки-тоффи не получилось положить в рот. Каждый раз что-то давило под грудиной и в горле, будто стараясь выпихнуть наружу даже мысли о еде. На часах — без пяти пять. Можно начинать собираться. Но Мацуо несколько минут бесцельно бродил по квартире, каждый раз оказываясь не в том углу и не в то время. В конце концов он открыл дверь платяного шкафа. Через пару секунд захлопнул. Прошёл мимо зеркала и ящичков с косметикой. Сейчас не время… Он нацепил то, что лежало ближе всего: бирюзовую блузу и велосипедные шорты. На ноги — любимые цветастые кеды. На часах — восемнадцать минут шестого. Мацуо сел на велосипед.

***

Шагая вдоль кладбищенской ограды, он думал: столько суеты, столько переживаний, а сейчас может выясниться, что Кимико здесь нет. Однако едва ли не единственное место, где ещё она могла бы находиться — это само кладбище. Тогда придётся рыскать между могил в предрассветных сумерках: вот так поворот жизненного пути… Поэтому, стуча в дверь ветхого домика, Мацуо очень, очень хотел, чтобы Кимико оказалась внутри. И всё равно попятился, когда дверь открылась. Готовился — сейчас прозвучит досадливый стон или вздох разочарования… Но Кимико, замерев на пороге, удивлённо распахнула глаза и не проронила ни звука. А затем — мягко и простодушно улыбнулась. — Джуна! — воскликнула она, и как бы Мацуо ни старался, ничего, кроме звонкой радости, в её голосе расслышать не удалось. В прозрачных свежих сумерках приветственная улыбка казалась настолько яркой, что уголки губ Мацуо тоже дрогнули, пытаясь её отразить. Дышать стало так легко, будто он приходил сюда каждое утро, и эта встреча на пороге — самый будничный ритуал, и ноги подкашивались: почему всё это время казалось, что они носят огромную тяжесть? Точно оглушённый, Мацуо проговорил: — Доброе… доброе утро. Кимико приветливо кивнула. Волосы, собранные в высокий хохолок и заколотые тремя выступающими шпильками, изящно качнулись. Одетая в юкату с чёрно-белым узором, похожим на разбросанные вороновы перья, Кимико напоминала мстительный призрак древней красавицы, сошедший со страниц книги легенд. Мацуо видел её взгляд — игривый, и благосклонный, и предостерегающий, но был уверен, что она не станет обращаться в кровожадную змею или преображать своё лицо в пустой белый овал; он в безопасности. Склонив голову к плечу, Кимико спросила: — Что за наряд? Да уж, ты ради меня совсем не старался… Мацуо бегло оглядел себя. В зеркало он, конечно, не смотрелся… — Я немного торопился. — Ладно уж, не обращай внимания… — усмехнулась Кимико. — Я просто очень рада, что наконец-то могу поговорить с кем-то живым. — Да, — сказал Мацуо и ощутил, как озноб прощупал его с ног до головы: мурашки пробежали и по коже, и под ней. Всё-таки утро стояло холодное. — Думаю, нам нужно поговорить…

***

Кимико отказалась проводить его в дом. Как была, так и спрыгнула с порога, захлопнув дверь, и пригласительно мотнула головой в сторону кладбища. Мацуо не стал возражать: похоже, среди могил ей и комфортнее, и живописнее, и безопаснее. Кимико вела его по узким, выложенным каменной плиткой дорожкам, ни секунды не задумываясь у поворотов. Строгий, зубчатый узор, сложенный из молчаливо торжественных столбов надгробий, быстро проглотил их. Кладбище разворачивалось вокруг ступенчатым полотном. Столькие злые духи, должно быть, рождались здесь, и возвращались, и блуждали, привлечëнные ароматом скорби, высеченной иероглифами на камнях. Но Мацуо не чувствовал ничьего присутствия — ни тишайшего всплеска ауры. Возможно, Кимико попросила, чтобы их не подслушивали. Она подвела его к небольшой каменной скамье и предложила сесть. — Что ты хотел мне сказать? — спросила она, занимая место рядом. Они вот-вот начнут обсуждать последние новости шоу-бизнеса: голоса по-прежнему звучат повседневно приподнято, всё по-прежнему так просто… За простое Мацуо и взялся. — Я… Наверное, я хотел извиниться… за то, что толкнул тебя тогда… и за кафе… — Он запнулся — пришлось сглотнуть щекотку в горле. — И за всё остальное… Кимико, казалось, действительно надеялась услышать его мнение о вечерних передачах или о восходящих звёздах эстрады — а Мацуо её надежду безжалостно разбил. Кимико механически дёрнула плечом, потупила взгляд, зябко перебирая босыми пальцами по земле. — Я ведь тоже была не золотой… — негромко сказала она. — Мертвецы часто говорили мне об этом, говорили бросить тебя, когда я спрашивала, что мне делать. А я не слушала… Похоже, теперь у неё появилось много времени, чтобы слушать и прислушиваться. Мелькнула мысль: как часто она выходила из дома в последние дни?.. Но Мацуо не отвлекался от главного. Теперь, когда дурманящий туман непривычной встречи начал развеиваться, его крепко стиснуло желание поскорее закончить начатое. — Можешь… послушать меня сейчас? — спросил он. Глаза Кимико выжидающе поблёскивали. — Я — убийца, — заявил Мацуо. — Я убивал людей. Я убил, наверное, с десяток незнакомцев… Но… есть ещё кое-что. Она всё ещё смотрела на него как на старого приятеля, которого знает от и до. Она слишком привыкла, что знает его. Она не могла предположить худшего, она… может, она прекратит днями сидеть в пыльном домике, увязая в голосах покойников, если услышит правду. — Я виноват в том, что Миэ умерла, — сказал Мацуо и торопливо смахнул с ресниц колючую слезинку. Не плакать, только не плакать, сейчас — нельзя… И он продолжал говорить. — Я был в её комнате в тот день, она говорила со мной, а я пытался запугать её, но… она умерла. Я не хотел… — Голос никак не желал вставать на место. — Я правда не хотел, — выдохнул Мацуо и умолк. Как же фальшиво звучали сейчас эти слова… А в груди так больно натянулось, что он только и ждал, когда оно оборвётся. На мгновение даже захотел, чтобы Кимико хлестнула его по лицу, — лишь бы оборвалось… Но она не сделала ничего. И он, осмелившись поднять глаза, увидел, что её лицо почти не изменилось, только стало чуть более грустным. Он задел давнюю не до конца зажившую рану. И на этом — всё. — Не удивил… — покачала головой Кимико. — Ты ведь знаешь, что я в любой момент могла спросить наверху, кто виноват в смерти моей сестры? Мацуо не мог поверить. Он даже не думал... Но ведь ей правда рассказывают всё, о чëм она попросит. Однако прежде он ни секунды не сомневался, что знай она об их трагедии — сразу бы отвернулась. — Но я так и не спросила, — вздохнула Кимико. — И всё же я догадывалась, что это ты. Я всегда знала, на что ты способен, и… ничего с этим не сделала. Я не могу по-настоящему тебя винить… Мы впутались в это вместе. Пусть ты и узнал об этом не сразу. Мацуо не мог поверить... что жгучая струна, натянувшаяся внутри, никогда не оборвëтся. Избавления не будет. Кимико расписалась в этом своей горькой, милосердной улыбкой. И ничего не изменится. Всё кончено. Он сделал последнее, что могло быть сделано. И теперь Кимико делит с ним груз неотвратимо режущего, бесконечно растянутого осознания, и продолжает смотреть в лицо, и дрожаще вздыхает, и расправляет плечи, как будто за ними вот-вот раскроются крылья, и одним взглядом тянет Мацуо за собой, пока он тоже не почувствует себя легко. — Если тебя это немного утешит... — прошептала Кимико. — Я никогда не слышала еë голоса. А это значит, что она нашла покой и больше не хочет иметь связи с этим миром. Мацуо знал, что Кимико не стала бы врать об этом: она куда больше него смыслит в смерти, в этой холодной безвыходной смерти, и лучше понимает, чем смягчить своë горе. Он смазанно кивнул, но затем тяжело упëрся лбом в ладонь. Пробормотал: — Это всё равно ужасно… Я столько натворил, я не справился, я... я не хотел жить в том мире, который сложился вокруг меня... который я создал. Всё... случилось из-за этого, — всхлипнул он. — Из-за меня. Это так ужасно... — Да, — просто сказала Кимико. — Но теперь у нас ничего больше нет. Ей всё ещё не известно, что у них нет даже этого. Возможно, с такой новостью стоит подождать, пока не станет окончательно ясно, что всё хорошо... Но... У Мацуо не хватит сил, чтобы снова завести этот разговор и пройти весь мучительный путь до правильной точки. — Всё равно это неважно... — проговорил он. Выпрямился и решительно повернулся к Кимико. — Прямо сейчас ничего не важно… Я совершил ещё одну кошмарную ошибку. Ты ведь знаешь моих подопечных, да? Злых духов?.. Я… я думал, что все мои проблемы решатся, если я стану одним из них. Думал, что я, я один смогу сделать всё правильно… И я поглотил злого духа, и… Он остановил себя. Ни к чему говорить лишнее, а Кимико, кажется, и так всё поняла с первых слов: побледнела, подобралась, и даже черты еë лица будто истончились, складываясь в одно простое выражение страха. — Что теперь случится? — прозвучал один простой вопрос. Мацуо по привычке положил ладонь себе на грудь, но когда хотел заговорить, в его голос остервенело врезался кашель, и Мацуо сжал губы. В груди уже не тянуло: там что-то скреблось, и кашель рвался из горла, не давая заговорить, потому что сказанное всё равно будет ложью. — Пока что всё в порядке, — выговорил Мацуо через усилие. — И всё может просто остаться в порядке… Но если что-то пойдёт не так, я погибну. Или превращусь в монстра. Я не могу точно сказать, сколько осталось времени. Теперь Кимико совсем не была похожа на деву-призрака с книжной иллюстрации: слишком реальная и слишком близкая… Вокруг неё смыкалось каменное кольцо надгробий, и у Мацуо стонало сердце: может, хоть кто-нибудь по другую сторону поддержит еë… Но они, конечно, на это не способны. И он — почти что один из них. — Кимико… — прошептал он. — Я ранил тебя. — Не больше, чем все остальные. — Нет, ты не... Я хочу сказать... ты наверняка не единственная. Столько людей пытались быть со мной... Я не знаю. Я не знаю, как быть. Глаза Кимико сузились. И даже в этот момент... Мацуо не был способен ни на что, кроме как искать её поддержки. — Что, если я так и продолжу? — беспомощно спросил он. — Если только я не... — Не говори такого, — резко перебила его Кимико. — Я не хочу этого слышать. И ты не узнаешь, на что способен, пока не попробуешь. Что толку от того, что ты будешь сидеть здесь, закрывшись ото всех? — Ты ведь тоже не должна закрываться здесь, — прошептал Мацуо. Слабая, невольная улыбка тронула его губы. — Ты всегда была со мной. Ты всегда была рядом. Но... так не может продолжаться всегда. Ты ведь знаешь это, да? — Я знаю… — шелестящим, ломким голосом ответила Кимико. Качнулась — то ли к Мацуо, то ли от него, и прижала ладони к лицу, и везде, где пальцы касались кожи, проступали розовые следы. Розовое на сером — цветы, распускающиеся на могилах. Неужели слишком поздно… Кимико обтёрла глаза и, всхлипывая, распрямилась. Розовый растворялся в её лице, превращаясь в странное сияние, то ли лихорадочное, то ли божественное. Она светилась. — И я не буду… — покачала она головой. — Но… Ты мой брат. Ты самое драгоценное и любимое, что было у меня в жизни, — дрожащим голосом шептала и протягивала к Мацуо руки. — Сейчас — я должна быть здесь. Я так хочу. И я не оставлю тебя. Пока это не кончится, я тебя не брошу. Взяться за них? Хотя бы кончиками пальцев… Но сил не осталось, чтобы пошевелиться, и Мацуо опустил плечи. — Спасибо… — проговорил он. Кимико тянулась к нему. Она не призрак. Она здесь по-настоящему, и у неё такие красивые человеческие руки… И ладонь Мацуо взметнулась — чтобы закрыть его глаза. — Прости меня... После всего, что я сделал с тобой... Я и не мечтал просить тебя остаться, но... я думал об этом. Я столько об этом думал... — Ты думал обо мне, — улыбнулась Кимико. В этот момент она была воплощением жизни и света. Рассветные тени укрывали её вуалью, печальной, но ещё не траурной. Кимико ещё здесь, она будет здесь, а Мацуо, может быть, действительно способен... попробовать. Но он горько покачал головой. — Я так не хочу, чтобы последнее твоë воспоминание обо мне было таким… и чтобы ты видела... то, чем я могу стать… — Не тебе решать, как я тебя запомню, — твёрдо сказала Кимико. Мацуо поднял взгляд. Спокойная, румяная, собранная — ожившая фарфоровая статуэтка… — И со своей жизнью я тоже разберусь сама. Обещаю, я буду в порядке… Я найду путь — всегда находила. Я не из тех, кто сдаёся, и ты это знаешь, — широко улыбалась она. — А ты скажи мне… Что ты собираешься делать с полицией? Мацуо вздрогнул. Секунду выждал: вдруг это вопрос-уловка, вдруг она сейчас расскажет умный стройный план и покажет выход… Но Кимико молчала. — Не знаю… — признался он. — Я как-то… забыл, что нужно что-то с этим сделать. Всё ещё жду, что что-то случится… Но об этом сложно думать. Прямо сейчас мне нужно найти, что делать с поглощённым духом. — Ладно… — коротко вздохнула Кимико и посмотрела вверх. Небо уже совсем посветлело. — Тебе, наверное, пора идти, иначе кого-нибудь встретишь по пути… Осторожность, хитрости, постоянные оглядки через плечо… Никуда не делись. Но в голове так рябило, что они туда попросту не помещались. И хотя Мацуо понимал, что они так и будут волочиться за ним, он позволил себе взять передышку, чтобы рябь улеглась. — У нас есть ещё немного времени, — сказал он. Кимико удивлённо распахнула глаза — на радужках что-то заискрилось. У Мацуо была одна жизнь. Но в ней как будто поместилось два крепко связанных друг с другом начала. Он убил мальчика из-за ворованной игрушки — и в тот же миг обрёл своего первого горячо обожаемого подопечного; Кимико укрыла своего брата, сказав, что разберётся с последствиями, — а он без стеснения и истерик пошёл за ней, когда она впервые предложила поиграться с косметичкой. — Может… сделаешь мне макияж? — предложил Мацуо. Искорки в глазах Кимико превращались в восторженные фейерверки. Наверное, она мечтала, чтобы он смотрел на неё так каждый раз, когда это предложение звучало из её уст. — Тебе точно не помешает… — улыбнулась она и счастливо усмехнулась.

***

Белая лампа, кое-как закреплённая на стене, гипнотически светила в глаза, заставляя Мацуо щуриться и обмирать всем телом. Старый матрас на скрипучей кровати гнулся под тяжестью и сдвигал его с Кимико ещё ближе. Мацуо не шевелился, пока она шустро сновала пальцами в бордовой кожаной косметичке; это её дом, её мечты и её решения. Кимико остановилась и чуть откинулась назад, лукаво улыбаясь. — Что насчёт чёрной помады? Мацуо ответил не сразу. По привычке думал: слишком мрачно, слишком отдаёт смертью, слишком много даёт поводов для неправильных мыслей, для подозрений… Но теперь чужие мысли ничего с ним не сделают, да и думать о нём уже некому: кроме Кейджи, который, должно быть, впечатлится, и Кимико, сидящей прямо перед ним и глядящей с добродушной подначкой. Кисточки щекотали кожу — Мацуо посмеивался, но старался держаться неподвижно. Приоткрывал глаза и из-под подрагивающих век видел силуэт Кимико и её бережные старательные пальцы. Каждый раз что-то сжималось в груди: казалось, он увидит только пустоту и монотонный ослепляющий свет, но каждый раз близкая чернота силуэта успокаивала его, и он снова тихо усмехался. Кимико держала открытый тюбик помады. И глаза Мацуо были распахнуты широко: он смотрел, как она неспешно поднимает руку, едва не задевая пальцами его шею, кончиками пальцев касается щеки и подбородка — накладывает чары оцепенения. Чёрная, сияющая белым ореолом: на мгновение кажется, что её призрачные пальцы всё-таки обратятся в змей и больно ужалят… Но она всего лишь поднесла помаду к губам Мацуо, и его веки расслабленно опустились. Он погрузился бы в сон, если бы надёжная рука не удерживала голову, а на разомкнутые губы не ложились аккуратные гладкие мазки. Он чувствовал, как лицо расцветает: так, как Кимико решит, что будет правильно и красиво. Она живила его губы: и хотя на них оставался чёрный цвет, Мацуо становилось легче, будто слой за слоем спадало что-то плотное и засохшее, лишнее и ненужное. И когда ему было настолько легко, он готов был отчаянно верить: ещё ничего не кончено, а он — не застывшая во времени карикатура. Даже неживые сущности переменчивы: он хорошо это выучил и запечатал на страницах журналов. А он сам пока ещё див... и Кимико дарила ему шанс узнать, каким он может быть. И когда всё закончилось, он смотрел на себя в зеркало и понимал: Кимико была права, чёрная помада подходила ему отлично. Так же, как и ей. Брат и сестра... Перед тем, как попрощаться, Кимико подарила ему бирюзовые серьги — точно такие, какие он представлял, когда нашёл под кроватью свою странную блузу.

***

Он безопасно добрался до дома, но в тот же день начал кашлять. Неудивительно: со вчерашнего вечера он почти не пил. Прохладный чай помогал, но слабо, и будто бы становился горячим, липко стекая по горлу. Часы бессонной ночи настигли Мацуо под вечер, и, улëгшись на кровать, он уже не смог встать. И ночь прошла спутанно, жарко, сухо: в зыбучих песках полусна он кое-как закутался в простыню, но она не укрыла его от мучительно наваливающейся темноты. А утром сон ссыпался так быстро, будто его и не было. Мацуо еле-еле смог улыбнуться Кейджи, который ждал у кровати. Только отчаянным желанием оказаться поближе к нему смог сесть в постели... И снова — кашель. Снова тени давят, но теперь — изнутри. И когда Кейджи ушëл на встречу со своим другом, Мацуо собирался сделать себе ещё чаю... Но рухнул обратно на подушку. Он думал — чуть-чуть подождать, чуть-чуть перетерпеть, и станет лучше. И кашлял, кашлял, кашлял, корчился, прижимая руки к груди, внутри которой от лëгких отщепляли тонкие липкие волокна. Ещё немножко... И немножко... Ещё секунду... Потерпеть. Но волокна никак не кончались. А отщеплëнные клеились к горлу и медленно, неотвратимо закупорили его, и Мацуо судорожно вздыхал. Он не чувствовал под щекой ткань подушки, только что-то липкое... Красное. Между приступами кашля он с трудом разлеплял веки и смотрел на трясущиеся ладони. Каждый раз ждал... Сердце замирало... Но ладони оставались чистыми, ни пятнышка крови. И снова, и ещё чуть-чуть — Мацуо задыхался в кошмаре, но кровавые волокна никак не откашливались. Это, наверное, расплата ему... За то, что он сделал с Миэ. За то, в чëм признался... За слëзы Кимико... Это расплата... Не может же он в самом деле... Нельзя ещё… Кейджи… Кейджи просил его кое о чём. — Знаешь… я бы хотел ещё раз подержать в руках тот самый змей… — осторожно, с такой пугливой надеждой признался он. — Можно, я заберу его из руин? Тогда Мацуо удивился. — Я могу сделать нового. Ещё лучше! — Нет, — покачал головой Кейджи. — Мне понравился именно тот... Но теперь Мацуо понимал. Змей, лежащий в руинах, это символ их связи. Ниточки их судеб спутались в тот день... И змей, яркий, крылатый, легче воздуха, — квинтэссенция их чувств, какими бы они ни были... И Кейджи хочет держать их у себя, поближе к груди. И вложить этот змей ему в руки — значит сказать, что Мацуо всё понимает... Теперь ему хватало сил подняться. Да... Пока приступ утих, Мацуо должен успеть добраться до руин. Он сделает это, он достанет змей, он найдëт Кейджи и покажет ему... и тогда у них совсем не останется сожалений.