Метанойя

Он должен был на что-то отвлечься. Его должно было что-то отвлечь. Так сказал Экубо… Он явно кое-что в этом смыслил. Могами шёл по узкой лесной тропинке, изредка нагибаясь под ветками и отодвигая хвосты плюща. Но когда он забывал, цепкие руки зарослей беспрепятственно просачивались сквозь него. Могами знал, что́ может стать безотказным отвлечением. Давно уже понял. Остановился, опершись рукой на ствол дерева. Как вообще дошло до того, что приходится думать о таком?.. Могами правда планировал… Он правда рассчитывал… Уже всё рассчитал. Так что думать смысла нет… На ближайшее время у него один план: добраться до руин, забрать воздушный змей. Чтобы было, что хранить… Могами продолжал путь. Дешёвый трюк из чепуховых романчиков… Второсортно. Позорно. Противно. Мокро… Но он не видел другого рычага, которым было бы можно воздействовать на Джуну. Если не сделать этого — он погибнет… Джуна погибнет вместе со всей своей добротой и ласковостью. Могами пробирался сквозь лес. Сейчас важно одно: забрать змей, забрать змей… Ему нужна будет соломинка, за которую он сможет держаться, когда всё рухнет. Джуна останется жив — и в то же время Могами его потеряет… Как он сможет смотреть на него после этой подлости, мерзости, безумства… Видеть его лицо и каждый раз вспоминать касание, близость, самое чувствительное, с чего сорван хрупкий покров, и момент, в который так остра потребность в откровенности, и в защите, и в бережности… Смотреть на его лицо и думать, как он всегда хотел заботиться о Могами, спрашивал о его желаниях и нуждах, пытался беречь его и давал всё, и немного больше, и ещё немного больше — за пределами самых сладких мечтаний… Обожал его. И ничего не просил взамен, кроме самых пустяковых дел: а Могами мог бы сделать для него так много, положить луну к ногам, носить на руках, выучить все клички его драгоценных подопечных. Могами мог бы предложить настолько больше… но не знал, как. И не узнает… Если б только Джуна не решил… Если б не оступился… Он совершил такой глупый, бездумный и даже жестокий промах — а Могами всё равно хотел помочь ему. И тоже был жесток… Они, болваны, друг друга стоят. То, что он отважился сделать, так гадко запятнает всё прекрасное, что Джуна наловчился чувствовать к нему… Могами не хотел думать, но мысли лезли к нему, как муравьи на сахар сквозь тонкие щели прохудившейся жестянки. Ему хотелось знать, что Джуна будет в порядке. У него останутся подопечные злые духи, он вернётся к ним, он будет любить их… Он уже так долго пробыл с ними в разлуке, и это — по-настоящему ужасно и неправильно. Могами помнил, каким он был тогда на озере среди тростников, ломкий, высохший, как опустошённая кожурка, и мертвенно равнодушный. А каким он бывал раньше… Пронзающий морозной голубизной взгляда, сотканный из игры полутеней, с улыбкой — отпечатком медового солнца, и яркий, умытый утренним светом и азартом небесной охоты… Высеченное изо льда лицо надзирателя приближалось, и на нём проступали, словно первые цветы из-под снега, нежные черты Джуны. И хоть что-то в мире казалось родным, что-то изменялось не к худшему, а к лучшему, доверие выстраивалось, а не разлагалось, растоптанное уродливым бездушием, и ощущение угрозы сменялось томительным ожиданием ласки… В один из этих моментов он превратился из измученного злого духа в чьего-то Кейджи? В его Кейджи… «Мой милый Кейджи», — улыбался ему Джуна. Наверное, подпустить Могами так близко было ошибкой с его стороны… Но от разглядывания, растерзания и ненависти к чужим и своим ошибкам уже тошнило. Хватит… Спасти жизнь — это будет не ошибка. И ничего больше не важно… До руин оставалась последняя занавесь листьев. За ней — прогалина, которая разворачивалась в долгий пологий склон. Скоро змей будет на расстоянии вытянутой руки… Только вот Могами добрался до него не первым. Он обмер. Взгляд застыл в одной точке, где у огрызка кирпичной стены Джуна сидел, скрючившись, и прижимал к груди мятые цветастые крылья. Он и Могами не виделись всего несколько часов… И в этот промежуток паршивая тварь, затаившаяся в груди у Джуны, успела разбушеваться настолько, что её грязные следы было видно без приглядки. Странная, страшная тень кляксой легла на стену и траву, будто вокруг Джуны расплескали тёмно-синие чернила. И на мгновение… Могами ощутил облегчение. Подумал: всё кончено, ничего уже не исправишь, и ему не придётся… Ему не придётся прямо сейчас… Но пока он медленно шагал к Джуне, видел: присоски вцепились в него крепко, но их ещё можно оторвать, очертания духа не расплылись в груди — его можно вырезать, если острым лезвием пройтись точно по ним… Только Джуну нужно отвлечь. Нужно отвлечь… Он цеплялся за змей, как умирающая от мороза бабочка — за высохший цветок, но когда Могами встал перед ним, с заметным усилием поднял голову. И улыбался… Глаза — ясные-ясные, под цвет потрёпанному, но по-прежнему крылатому змею. Лицо осунулось, губы потрескались, но глаза искрились тысячами тающих льдинок. Джуна смотрел так нежно, так радостно, так влюблённо… С ним будет просто. Могами опустился перед ним на колени. В глазах сухо резало. Но ведь так рычаги и работают: один конец поднимается, возносится к свету и спасению… другой оказывается в самом низу. Это просто физический закон, и ничего не сделаешь, как ни умоляй, как ни оправдывайся… Но Могами всё равно не хватило воли сделать работу молча. — Джуна… — прошептал он. — Ты знаешь, что я хочу спасти тебя? Из своей ничтожной жизни он вынес один твёрдый урок: любящими людьми чрезвычайно просто манипулировать… То было в далёком прошлом, но даже теперь Могами опустился до такой низости, он убедил себя, что иного пути нет… А сейчас искать другой выход нет времени. Если не сделать это сейчас — Джуна умрёт. Он и так еле мог шевелиться: яд плесени, пустившей ростки в его грудь, парализовал почти всё тело. Джуна кое-как облизал пересохшие губы и сумел выговорить: — Ты и так… моё спасение… И невероятным усилием разогнулся, сменив положение ног, и протянул вперёд воздушный змей. Могами взялся за его дугу. Стиснул пальцы. Отложил подарок в сторону. Он уже делал это… Подбирался к Джуне так близко, что становились видны прожилки в восторженных глазах, и тепло дрожало между пальцев, и хотелось зажмуриться, чтобы румянец не ослепил… На этот раз требовалось зайти лишь немного дальше. В этот раз… Могами склонился к разгорячённому лицу и прижался губами к губам. Неуклюже, деревянно… Такая мелочь — а ему так плохо удалось. Он не умел. Он провалился бы… Если бы Джуна его не подхватил. Пылко и торопливо. Могами чувствовал пульсирующее, влажное: казалось, что в рот пихают сырую вату. Отплеваться, отстраниться, оттолкнуть… Джуна не пускал. Могами держался лишь одной мыслью — нужно дойти до конца… Он не знал, что будет вот так… Сначала наивно надеялся, молил небеса, чтобы глухота к прикосновениям вернулась, и он ничего бы не почувствовал… Но он чувствовал всё. Ладонь — на затылке. Другая — на плече. Жмёт, тянет… Две пары ног глупо и непонятно путаются. А Джуна целует его, плавно, мягко, и сырость уже кажется сладкой, пылкость — упоительной… Джуна ведёт. Чувствует, когда нужна передышка, а когда стоит перехватить его, расшевелить, и Могами старается ответить, подстроиться, понять… Но всë, что он делает, — правильно, так правильно... Джуна почти не припадает к нему, только лёгкими, пунктирными полукасаниями осыпает линии губ, и когда этого мало, когда хочется просить и рваться вперёд, он смыкает поцелуй и льёт через него дурманящую сладость. Он любит Могами… Он любит его вот так… Страстно, ярко, порывисто. Он любит его и по-другому… Чутко, прозрачно, трепетно. Он любит его, и раскрывается, и просит раскрыться в ответ. Будто ни секунды не сомневается, что получит ответ... И не даëт Могами сомневаться, что поцелуи ещё будут — даже после того, как прерываются. Могами приоткрывает глаза и, глотая горячее срывающееся дыхание Джуны, видит синие тени. Они текут по щекам, подступают к горлу... И он снова бросается вперëд, хватая Джуну за плечи: ещё чуть-чуть, ему нужно ещё чуть-чуть... Перед последним глотком — перед тем, как придëтся надломить их жизни. Растоптать... Предать... Он напирает и толкает, не разбирая, что им движет: желание не прекращать или желание скорее закончить. Когда Джуна откидывается назад, открывается его грудь, чернильная бездна между рëбрами, и злой дух скалится и щетинится. Могами прощупывает: один, два... девять лапок — девять присосок. Контур, который начинает мутиться, вгрызаясь в живую ткань. Сейчас, сейчас, не оборвать его сейчас — и всё пропало... Всё уже пропало, но Джуна будет жить. Его жизнь, его пылкость, его обожание, его губы — всё без синих отметин. Эта сосущая погань не запятнает его... Грязный паразит... Паскудный сгусток гноя! Как он только посмел!.. Джуна лежит на траве перед Могами, трепетный, зачарованный; по одному взгляду видно: все его мысли — о поцелуях, о мечтах, о них вдвоëм... Он не заслуживает проживать этот кошмар. Он достоин мира из своих грëз, каждой крупицы добра, света, любви — всего, всего, что только пожелает, что сможет найти в своëм обожаемом избраннике, всего, что Могами смог бы вложить в его ладони, в его губы... Что могло бы быть... Если бы Могами склонился к нему и поцеловал снова... Но он замирает в миллиметрах от его дрожащих губ, и шепчет: «Прости меня...», и отстраняется. Ладонь — над грудью. Теперь — точно, хладнокровно, до победы… Их секунды утекли. Возвращаться некуда, только идти дальше, к единственной цели, к уничтожению, порождающему жизнь. Глаза Джуны расширяются от ужаса. Он успевает пронзительно вскрикнуть: — Кейджи! И призрачные пальцы проламывают его грудь. Джуну бьёт судорога, он выгибается и пытается отбиться ногами, но они проскальзывают сквозь тело Могами. Только его рука, за которую Джуна бессильно цепляется, — твёрдая. Он отчётливо видит синие прожилки и девять точек на истерзанных мышцах. Хриплый, звериный крик раздирает уши, но пальцы не перестают работать. Одна, две, три… Скорее оборвать присоски и вынуть руку из живой, страдающей груди. Четыре, пять… Могами не смотрит на перекорёженное лицо. Но крик, крик… От него не скрыться. Джуна кричит и стонет, будто его режут заживо. На самом деле, хуже… Шесть… Набухшая туша злого духа рвётся, как мокрая бумага. Свободную часть приходится вынуть раньше. Склизкий, гнойный обрывок духовной плоти извивается в пальцах, и Могами пихает его в рот, давится вкусом кровавых ошмётков, но глотает. У него внутри такое ядовитое пекло, что дух-паразит растворяется за доли секунды. Но остаются ещё три присоски. Возобновить охоту — пока остатки не оклемались и не раскрошились; возобновить пытку — пока Джуна не опомнился… Он кричит тише, жалобнее, протяжнее: силы иссякают. Лишь бы успеть за один раз, лишь бы успеть… Семь, восемь… Изворотливое месиво под пальцами — словно желе. Продолжать ловить его — и пытка, возможно, кончится быстрее; но если оно ускользнёт — Джуне конец, и тогда милосердием будет запытать его до смерти. Могами не удаётся… Он глотает следующую порцию. Последняя остаётся за рёбрами. Грудь Джуны вздымается часто и судорожно: Могами теряет чёткость взора. Глазные яблоки распирает агонией, он сжимает и разжимает сухие веки, пока прицеливается к последней присоске. — Не надо… — всхлипывает Джуна. — Не хочу… И что-то вторит его мольбе глубоко в горле, и душит, и срывается — Могами мотает головой, пытаясь отмахнуться. Он безмолвно просит только об одном: лишь бы всё кончилось, что угодно — лишь бы кончилось… Он зажимает ладонью рот Джуны. Губы, которые целовали его… И в задавленном рыдающем стоне ему слышится — мерзавец, предатель… Девять. Последний фрагмент злого духа. Уничтожен… Конец. Могами слизнул с губ капельку крови. Не глядя вниз, поднялся с земли. Блёклое небо. Руины. Трава. Всё — тусклое. Простое. Обычное. Ни оттенка синего. Ни капли грязи. Он закончил работу. Он должен идти. Кажется, он собирался найти кого-то… Когда Могами развернулся, его едва не зашатало. Он попытался сделать шаг. Не успел… Совсем слабо, но настойчиво за его лодыжку ухватилась рука. И он не мог шевельнуться. Джуна… просил, чтобы он остался. Он рухнул на колени. Смотрел безотрывно, и первые секунды казалось, что лицо Джуны — мёртвое. Серое, рыхлое, как пергамент, и выделяются только припухшие веки. И розовые росчерки — отпечатки слёз. И только вглядываясь, Могами замечал: он ещё жив — и напряжён, и борется. Ему всё ещё больно… Захотелось позвать его по имени, но горло снова сдавило и продрало тяжёлой дрожью. Могами — как водная поверхность, в миллиметре от которой застыл камень. Перетянутая плёнка. Этому миру ещё что-то от него нужно… он что-то ещё должен… но… Дрожащая ладонь Джуны легла на его локоть. Камень сорвался. Ничего уже не нужно… Он сдался. Дрожь волнами катилась по надорвавшейся оболочке, сквозь грудь, голову, до глаз, и по щекам лились капли, мокрые, горячие, быстрые. Казалось, плёнка слёз застилает всё — горло, нос, даже уши, мир тонул, и измученное лицо Джуны расплывалось. Могами пытался снова увидеть его — должен был видеть его… Но когда он склонился к Джуне, без сил упал ему на грудь. Дрожь. Удар. Сотрясение. Могами колотили рыдания. И чем отчаяннее он силился их унять, тем надрывнее звучали всхлипы, тем мучительнее тянулись стоны. Он тщетно пытался отстраниться от растерзанной груди… Прекратил. И прижимался, и обнимал, и плакал. Плакал… Он, он сотворил это с Джуной. Собственными руками… От них Джуне было так больно, как никогда в жизни. От существа, которое он полюбил… Он любил его… Впервые в жизни Могами был дан шанс — и он сразу же потерял его. Он мог убить Джуну… Может, и убил. Может, положить ладонь Могами на спину — последняя воля умирающего… Или в нём осталась ядовитая частичка, которую Могами, идиот, не заметил… А если даже нет… как он сможет жить с этим? Как он сможет быть рядом с Джуной? Каждый раз, целуя его, вспоминать надсадный крик и агонию?.. Он не мог, не мог… Но жался щекой к родной груди и плакал… Хотел ненавидеть себя за то, что разрыдался именно сейчас, но понимал: Джуна заслуживает того, чтобы после истязаний рядом был кто-то живой и переживающий. И последние узелки напряжения развязывались и утекали сквозь надрыв и вместе с волнами. Могами не мог поднять голову или даже открыть глаза, но не стал затягивать попытки. Слишком ясно осознавал: единственное место, где он хочет быть, — у груди Джуны, под его ослабевшей ладонью. Могами шептал его имя — ответом была тишина. Прислушивался ко вздрагиваниям груди: они не прекращались. И молил, лишь бы они не прекращались. Джуна не захотел, чтобы он уходил, а значит, есть ещё шанс услышать его голос… Хотя бы раз. Если он выживет… Могами знал: они должны поговорить ещё хотя бы раз, когда Джуна очнётся. И, стараясь справиться с утихающими всхлипами, он ждал, что ладонь на его спине окрепнет и ляжет ему на голову. Шёлковые пальцы будут перебирать волосы… Но этого не происходило. И чужой голос донёсся до ушей будто из другого мира. Могами противился ему: отвык от всяких звуков, кроме тревожного биения сердца, и они казались пресными, противными, назойливыми. В этом мире не должно быть ничего, кроме него и Джуны. Любое вторжение потревожит его, навредит, отберёт… Но голос звучал ближе и звал: — Джуна! Могами с трудом приподнялся. Обнаружил в голосе знакомые ноты, а его обладательницу узнал ещё быстрее. Когда он смог сесть и полностью восстановить зрение, Кимико уже подбежала к разваленной стене и опустилась на колени перед братом. — Ох, Джуна… Могами знал: она не представляет угрозы. Кимико снова выглядела тонкой, бледной и собранной: платье простое, без напыщенного декора, волосы — в строгом пучке. Её рука в сетчатой перчатке почти коснулась волос Джуны, но замерла. Кимико подняла глаза. Взгляд — сдержанный, серьёзный, брови слегка нахмурены. — Ты в порядке? — спросила она. Могами тыльной стороной ладони промокнул глаза: последние искры слёз остались на кончиках пальцев. Блеснули и тут же погасли, как сгорающая в атмосфере звезда. — Да, — ответил он. — Что здесь случилось?.. — Я… — Могами запнулся. Опустил взгляд. — Духа, которого он поглотил, больше нет. Если… когда он очнётся, с ним всё будет хорошо. Ей ведь это важно знать?.. Кимико не стала задавать больше вопросов. Вздохнула и с горькой улыбкой взялась за ладонь Джуны, которая соскользнула на грудь, когда Могами поднялся. Казалось, она дрогнула… Казалось, Джуна отозвался. Контакт между сестрой и братом сомкнулся. И рядом с ними не было места третьему… рядом не было места тому, кто уже закончил работу. Если только не забрать место силой… Но прежде, чем Могами успел шевельнуться, Кимико убрала руку и обратилась к нему: — Давай отнесём его в город. И только ощутив на себе требовательный взгляд, он задумался: что она видит? Что теперь он из себя представляет? Его оболочка разорвана — пусть, может, простые глаза этого и не замечают, — все границы пересечены и стëрты, и след его поступка ещё не исчез: он ощущает его везде, на руках, на груди, на губах и на ресницах… И все они будто перемешаны между собой, ничего не находится на своëм месте: то, что его сила всë ещё запечатана внутри вместе со вскипевшей злостью, — чудо. Но он не может пообещать себе, что не бросится на нежеланную свидетельницу в тот же миг, как двинет пальцем, и не сотрëт пытливое выражение с еë лица… Как и не мог знать, что его сила не оставит на Джуне отпечатка, если он коснëтся его. И что не уронит, если поднимет на руки. — Я… не уверен, что смогу, — произнëс Могами. Замялся: искал оправдание получше. — Я ведь всего лишь призрак. Кимико поджала губы. — Тебе придётся, — твëрдо сказала она. — Джуна говорил, что призраки всё могут. Мы ведь не можем оставить его здесь! Могами хотел заверить еë в обратном: он готов был оставаться здесь, рядом с Джуной, сколько потребуется, прислушиваться к его дыханию, беречь от любых опасностей… Но прикусил язык. Смотрел на бледное лицо, неудобно изогнутую шею, неровные плечи, смятую и тонкую, как калька, ткань одежды… Ему будет лучше лежать на чистых простынях, бережно укутанным в одеяло, а не на пыльной траве. И даже лишившись сознания, едва не в грязи, через слова другого человека — но Джуна продолжал верить в Могами и убеждать его делать то же. Кимико помогла поднять Джуну на руки. Голова — к плечу, руки — к груди, грудь — размеренно вздымается. Держать его было удивительно легко и удобно, а опасения Могами не сбылись: прикосновения не обожгли Джуну. Наоборот: усталая, умиротворённая тяжесть его тела будто бы придавила печать, которая удерживала разгорячённые силы Могами в границах его воли. — Пойдём к моему дому, — сказала Кимико. — Так будет ближе. Могами кивнул, хотя безоговорочно не поверил. Попытался вспомнить, где на самом деле находится её дом, но наткнулся на другое воспоминание. Он сам собирался туда прийти. До того, как все его мысли охватили крылья воздушного змея, он повторял себе, что должен туда прийти. Его попросили. Экубо и Рейген попросили его связаться с информатором. С человеком, который даст им сведения о расследовании, идущем по следам Джуны. С Кимико. Кимико поможет прекратить его кошмар раз и навсегда. Последовав за ней, он уцепил краем глаз отброшенный воздушный змей, но оставил его лежать на траве. Он уносил из руин намного большую ценность и не мог ею рисковать: любое, даже самое незначительное распыление усилий может сломать баланс. Сделав несколько твёрдых шагов и убедившись в надёжности своих рук, он окликнул Кимико: — Я бы хотел попросить тебя кое о чём. Она обернулась. Её глаза заинтересованно, но недоверчиво блеснули. — Ради безопасности Джуны… — сказал Могами. Кимико улыбнулась.

***

И несмотря на все вложенные усилия, на все предпринятые шаги, Могами не мог понять, зачем стал инструментом в исполнении этого странного плана. Кимико активно поддержала затею, и ему пришлось оставить Джуну с ней и нестись к коттеджу, чтобы оповестить соучастников. Он не хотел этого делать. Он еле-еле сумел объяснить, в чём дело. Мысли не могли собраться воедино: не просто смялись в кашу, да ещё и размазались по всему пути из одного пункта в другой, во времени и в пространстве. Всё оказалось не так замечательно, как Могами себе представлял: жилище Кимико всё ещё напоминало подгнивший гроб и внушало ощущение, что вот-вот сложится, как карточный домик, а бельё, на которое уложили Джуну, было явно не первой свежести. Но так — лучше, чем на жёсткой холодной земле. Лёжа на подушке, он выглядел спокойнее и даже как будто здоровее. Рейген, успевший переодеться в мешковатую футболку и спортивные штаны, бормотал себе под нос «А я думал, он исчез до завтра...» и каждой чёрточкой лица и складкой на одежде показывал, как не хочет выходить из дома. В конце концов, его уговорили — он даже снова надел выглаженную рубашку поло, однако опрятнее выглядеть не стал. Где безразличие — там и ошибки. А любая ошибка может стать роковой. Представив Кимико инициаторам плана, Могами остался у постели в домике, пока обсуждение велось где-то за его стенами. Где — абсолютно неважно. В тишине и ясности он смог сосредоточиться и прощупать ауру Джуны один, два, пять раз… Искал осколок, крупинку, крошечную занозу, которую мог оставить вырезанный из груди злой дух. Ничего. Работа была выполнена безупречно, и тело Джуны полностью освободилось от яда. Экубо, в отличие от Рейгена, выражал непоколебимую решимость расставить всё по своим местам и заткнуть «этих пустоголовых полицейских» за пояс. Невозмутимый и расслабленный, он говорил: «У меня всего одна задача. Что может пойти не так?» Могами мог придумать несколько вариантов, но помалкивал. Экубо наверняка не первый раз таким занимается. Экубо знает, что делать. Понимает все нюансы тонкого устройства этой задачи… С каждым взглядом на его самоуверенную ухмылку Могами становилось всё сложнее убедить себя в этом. Поначалу он ходил вокруг кровати, словно рядом с алтарём. Затем подобрался совсем вплотную. Пару раз поправил складки на покрывале. Осторожно сел на самый край, не отрывая взгляда от бледного лица Джуны. Издалека оно казалось неподвижной фигурой, высеченной из кости, — напоминало артефакт с полки антикварного магазина. Но вблизи… Могами, затаив дыхание, смотрел и видел, будто среди древности, застоя и пыли распустилась прекрасная белая хризантема. Кругом всё под стеклом, либо залакировано, либо заковано в мёртвые чёрные футляры, и нежные, почти сияющие лепестки — единственное, что дышит, живёт, чего можно коснуться и почувствовать жизнь… Белизна зачаровывала, притягивала, просилась лечь в ладони, которые будут хранить её… Могами кончиками пальцев водил вдоль щёк Джуны — сначала не касался, затем боязливо, не спеша гладил; разглядывал плавные линии приоткрытых розовых губ; замечал почти невидимое трепетание ноздрей и задерживал пальцы, пока дыхание не касалось их. Джуна дышал. Не переставал дышать… Один раз его потревожили. Кимико вернулась и позвала Могами на некую «репетицию». Он, недолго думая, отказался. Заверил её, что Джуна должен оставаться под наблюдением дольше. Кимико пожала плечами и вышла за дверь. Домик снова погрузился в тишину, а Могами думал — зачем было отказываться? Когда настанет время действовать, ему придётся соображать на ходу. Что там говорил Рейген — показаться полицейским, произнести признание, исчезнуть… Кажется, ничего сложного. Но он оттягивал момент вступления в свою роль, сколько мог. Он не хотел участвовать в исполнении плана. Джуна лежал на постели без малейшего движения. Видимо, борьба с паразитом, а потом и с болью высосала из него все силы, и их не хватало даже на обычный человеческий сон. И их не хватило бы, чтобы ворочаться и стонать, если что-то не так… если что-то продолжает тянуть жизненную энергию из груди. Не обязательно потустороннее — простого, физического тоже было бы достаточно. Могами долго протягивал и отдёргивал руки, прежде чем медленно отогнуть край одеяла и открыть грудь Джуны. Такая же белая, как и лицо. Гладкий полукруг выреза. Мраморные выступы ключиц. Больше Могами видеть не мог: не давала одежда, но он силился вспомнить… Он задевал эти ключицы, эту аккуратную ямочку у основания шеи — если бы вред был нанесён, то его следы проявились бы там… Могами болезненно поморщился и опустил одеяло. Джуна в порядке. Нет смысла ворошить в памяти уже свершившееся: ему от этого лучше не станет. Кимико вернулась, когда уже стемнело. Сообщила, что план решили исполнить после рассвета. Спросила, не хочет ли Могами взять передышку. Он колебался, но в конце концов кивнул: втроём в домике стало тесно. Он шёл прочь от кладбища. Краем сознания опасался наткнуться на Экубо с Рейгеном, но они наверняка отправились домой, пережидать ночь до рассвета. Где-то поблизости, должно быть, они обсуждали детали этой рискованной, сумасбродной авантюры, частью которой Могами не хотел быть… И каждый из них легко и естественно думал и говорил о нём как о равном её участнике. В тот же миг, когда Могами согласился принять помощь Экубо, он стал шестерёнкой, намертво впаянной в механизм, который был сконструирован по чужому чертежу, но под его нужды. Не шестерёнкой, если задуматься… Одной из несущих опор. Неожиданно со всех сторон его обступали люди, которые рассчитывают на него. Верят в него. Его задача — проще некуда… Но если он всё-таки оступится? Если провалится?.. Рухнет опора — рухнет весь механизм, и первым, кто окажется погребён под обломками, будет Джуна, а Могами потеряет шанс схватиться за руку помощи, если помощники повернутся к нему спиной. Когда он вернулся в домик, Кимико спала, неудобно свернувшись калачиком на старом кресле в углу. Джуна не сменил положения. До рассвета оставалось несколько часов. Могами стоял над постелью. В темноте лицо Джуны казалось немного другим: его черты слегка мутились, словно за тончайшей вуалью, и ресницы подрагивали, будто глаза вот-вот распахнутся, и уголки губ незримо приподнимались, не рисуя улыбку, но заставляя ждать её. Тогда, в руинах… Джуна ответил намного большим желанием, чем Могами мог представить. Этого желания хватило, чтобы он выдержал пытки — все до последней капли — и чтобы собрал последние силы и попросил не уходить от него, а теперь… Оно могло оставаться где-то глубоко внутри, спящим, ожидающим момента, чтобы вспыхнуть, как уголёк под дуновением ветра. Когда Джуна откроет глаза… он увидит Могами. А Могами, в свою очередь… неужели то самое желание? Не уходи, останься рядом. Подойди, склонись ближе… Нет. «Прости, прости меня» — всё, о чём Могами сможет молить, если снова окажется чересчур — обжигающе — близко. Но когда Кимико проснулась, когда сказала, что пора идти, когда вытащила его за дверь в холодные и прозрачные, как колодезная вода, рассветные сумерки… Он как будто оставался возле постели в тесном домике. «Мы вернёмся быстро», — уверяла Кимико, и Могами старался ей верить. Кто-то должен быть рядом, когда Джуна проснётся. Кто-то должен посмотреть ему в глаза. Спросить, как он себя чувствует. Попросить проверить, не осталось ли на теле тревожащих следов, и заглянуть, наконец, за границу выреза, под ткань, скрывающую голую кожу. Они встретились с Рейгеном и Экубо на задворках какого-то предприятия — механического, если судить по грудам металлолома, сваленного то там, то тут. Проржавевшие шестерни, сломанные опоры… Трое говорили и говорили. Четвёртый молчал. Могами сидел на краю постели, когда всё уже закончилось и между ним и Джуной не осталось преград. Это не значило ничего и значило так много… Это значило, что он может протянуть руку, и пальцы соприкоснутся — и если не будет больно, ладонь ляжет в ладонь. И другая — на обычное место, на покорно склонённую голову… Нет… На этот раз — наоборот… — Ты можешь сделать спецэффекты? — прозвучал настойчивый голос. Могами нехотя тряхнул головой, и призрачные касания растворились в первых лучах солнца. Экубо обращался к нему. — Что? — Ну, дым какой-нибудь… Искры… Что-нибудь, чтобы твоё исчезновение выглядело эффектно. — Это могу, — ответил Могами. Задача только что чуть-чуть усложнилась. — Они будут здесь с минуты на минуту, — объявила Кимико. — Вы двое, идите прячьтесь. Я останусь и скажу, кто именно пришёл… — Можешь выходить, когда я скажу «Я нашёл преступника»… Или «Я готов показать его»… Как пойдёт. Сообразишь, — сказал Экубо и уверенно вскинул голову. Могами был бы счастлив получить более конкретные инструкции, но снова промолчал. Экубо чересчур высоко задирал нос, чтобы до него можно было докричаться. Рейген поманил Могами за собой, и путь их закончился в узком промежутке между громоздкими коробками зданий, за контейнером для мусора. Кому бы в голову пришла лучшая маскировка… Рейген странно озирался, дёргал головой, глядя то себе под ноги, то на щель между контейнером и стеной. Что происходило на открытой площадке за пределами стен его, очевидно, интересовало мало. Он умён — может быть. Но его единственная выгода в этом деле — доказать кому-то, что он умён. Ему не будет никакого дела, если Джуну арестуют. Если казнят… недавно он сам был готов бросить его на растерзание. Могами закрыл глаза. Сидел на земле, поджав колени к груди, и в то же время — в крошечном домике у кладбища, и держал Джуну за руку. Даже крыше у них над головой нельзя доверять: треснет, обрушится, выдаст их миру. Так много нужно сделать, лишь бы убежать… Он слышал людские голоса. Среди них — Экубо, самый уверенный, самый угрожающий, готовый дать сигнал... Но Могами не мог разобрать его, слух двоился — сквозь деревянные стены домика, пусть даже хлипкие, не расслышать ничего. И Могами поднялся. Шагал к вертикальной полоске света, узкой, как лезвие ножа. Выглянул на площадку, прижимаясь к стене и прячась в тени здания. Их было семеро — семь человек в полицейской форме. Солнце вставало у них за спинами: тень затирала их лица, а свет золотил волосы Экубо и поджигал два красных сигнала об опасности. Полицейские не замечали... Они пытались играть в формальности и протоколы с существом, над которым никакие законы материального мира не имели власти. Сам Могами балансировал на границе между чëрным и золотым: носки туфель задевали край тени, безупречно гладко отрезанный солнцем. Вот-вот придëтся сделать этот шаг... Хотя Могами мечтал лежать сейчас на земле, не поднимая головы, и слушать сердцебиение Джуны. Пересечëт грань — снова окажется во всех газетах; сделает шаг — на его руках окажутся ещё убийства; он умрёт во второй раз... Но этим он по-настоящему спасëт чью-то жизнь. Он может что-то сделать... Он сделает. Если будет стоять, стагнировать, гнить — вместе с собой утянет Джуну на дно, в илистую кашу мертвечины и отбросов. Что угодно, но не это... Ради него — что угодно. — Я нашëл вашего преступника! — прозвучал сигнал к действию. Могами вышел из тени. Впервые за долгие годы он показывал своë лицо нескольким людям за раз, и в лучах рассветного солнца оно блестело, как на обложке глянцевого журнала. Он чувствовал себя тонким слоем типографской краски, намазанной на газетный лист; он чувствовал себя бабочкой, пришпиленной к пробковому щиту; он чувствовал себя отвратительно, но если ничего не сделать, всё так и останется — или станет хуже. Где угодно будет лучше, чем в этом проклятом моменте. — Я это сделал! — воскликнул Могами, остановился и расправил плечи. — Я убил всех этих людей... Я и никто другой! Он даже не помнил, о ком именно говорил: кто был жертвами чудовищных заблуждений Джуны. Но теперь их смерти лежали на плечах Могами, и невероятным, невообразимым образом ему стало легче. Экубо вскинул руку, указывая изогнутыми пальцами вперëд. — Всё верно, — сказал он. — Это чистая правда! Его губы кривились в ухмылке, кружки на щеках мерцали ярче — с ними не справлялось даже солнце. Темнело. Экубо стоял высоко над границей света и тени, на ином уровне существования — голографическая картинка, контуры которой не касались материального мира. Теперь полицейские не могли не замечать, но и защищаться было поздно. Экубо забирал свет, переплетал с тенью и застилал их глаза плотной плëнкой иллюзии. И они смотрели на Могами через линзу искривлëнной реальности. Если только Экубо не мухлюет, если это — не спецэффекты... — Могами... Кейджи... — прошептал кто-то в толпе. Его имя, звучащее из неправильных уст, резало слух. Но скоро этот спектакль должен был кончиться, трагически, без оваций... Могами — убийца, и теперь это крепко запечатано в полицейских умах. Оставалось только понести наказание. — Никому не шевелиться! — закричали сборку. — Не бойтесь. Я — экзорцист. Почти десяток пар затуманенных глаз смотрели на него. Смотрели, как Рейген размашистыми шагами приближается к сцене: движения точные, отработанные, волосы сияют на солнце даже ярче, чем у Экубо. Свет, взбаламученный гипнотическими волнами, плескался о его улыбку, плечи, напряжëнные кисти рук, подчëркивал ясные глаза, и Рейген почти походил на настоящего экстрасенса. — Этот призрак опасен, — говорил он. — Но я избавлю вас от проблем одним взмахом руки. Я знаю, что делать... А что делать Могами?.. Нужно ли?.. Зачем, зачем отказался репетировать... Сделал шаг назад — неуверенно, на удачу. Если что-то пойдëт не так, хоть что-то, если последний аккорд, последняя нота сорвëтся... Экубо и Рейген переглядываются. Кивают друг другу. Если что-то пойдёт не так... Джуна всё равно очнëтся. Улыбнëтся, протянет руку... И вместе они придумают что-нибудь другое. У Экубо в руках какой-то пакет. Бросок. Рейген ловит. Воронка света и теней снова закручивается, и он ныряет рукой в пакет. — Я изгоняю дух Могами Кейджи из этого мира! Золотая молния — серебряная россыпь. — Солевой всплеск! — кричит Рейген, и Могами покрывается серебром. Он вскрикивает — наполовину искренне — и вспоминает в последний миг: спецэффекты. Он растворяется в клубящемся облаке, и его существование скрывает белая штора дыма и соли. Он мечется между острыми грудами железа, пока не находит угол, в который можно забиться. Надрывно дышит. Он доиграл свою роль до конца.

***

Могами блуждал по задворкам, пока не вышел на опрятную городскую улицу. С обеих сторон — обычные жилые дома. Безликий человек в пресном тёмно-синем костюме вышел на тротуар: начинался рабочий день. Солнце взошло высоко над крышами, и его золотистый диск размывали облака, жидкие и полупрозрачные, как мыльная пена. А Могами едва мог вспомнить, кто он такой и куда ему надо идти, и поэтому стоял посреди тротуара, и мимо него безразлично проходили люди, а он смотрел, не щурясь, на солнце, пока его не окликнули: — Вот ты где! Вдоль заборов к нему шёл, довольно улыбаясь, Экубо — ни ритмом походки, ни очертаниями тела не выбиваясь из окружения. Нарядить его в однотонный костюм, и он ничем не будет отличаться от рабочих, спешащих в офисы. Ничем, кроме смехотворной шевелюры и кружков на щеках. — Я чуть было не подумал, что от соли ты взаправду исчез, — усмехнулся Экубо, становясь лицом к лицу с Могами. Значит, это действительно случилось… Контейнер, гипноз, соль. Полицейское преследование позади. Джуна спасён… Джуна скоро проснётся свободным. И всё, что ожидало Могами впереди, — это его пробуждение и первый, наполненный радостью взгляд… И сейчас было совсем не представить, что можно с ним делать. Как лучше обойтись. Теперь, когда не нужно больше ничего придумывать, решать, спасаться… Что остаётся делать? Когда ничто не пытается оторвать их друг от друга — они будут продолжать держаться?.. Но как бы дальше ни сложился их путь, с Экубо нужно расплатиться уже сейчас. Он действительно помог… Он исполнил своё негласное обещание. — Спасибо… — выговорил Могами. — Спасибо тебе… — И согнулся в поклоне. — Я… не знаю, чем теперь могу отплатить… Он надеялся, что Экубо придумает что-нибудь, надеялся — и боялся. Куда-то ещё шагать, что-то проворачивать, говорить — может, он и был бы рад… Может, и нет. Но сил у него осталось столько же, сколько сока в выжатой лимонной дольке. А Экубо шутливо хмыкнул. — Да не бери в голову. Я повеселился. Рейген, кажется, тоже… Это было неплохое завершение отпуска. — Могами выпрямился и посмотрел в его спокойные и как будто чуть-чуть тоскливые глаза. Экубо добавил: — И я искал тебя, чтобы попрощаться. — Попрощаться?.. — Ну да. Мы возвращаемся домой. Сегодня вечером — на поезд, потом на самолёт… — Он досадливо вздохнул. — Потом на работу. Могами не мог понять, что должен ответить. Что должен почувствовать… Туманные планы когда-нибудь пройтись с Экубо по городу растаяли — а он ведь даже не до конца сознавал, что они есть. И ладно… Немного горько. — Вот как… — пробормотал Могами. — Ты отлично справился сегодня, кстати, — сказал Экубо и поднял палец, указывая, кажется, на его лицо. — А красный цвет идёт твоим щекам. Могами не успел ответить или даже понять, о каком именно красном идёт речь. Из-за спины Экубо раздался звонкий голос: — Экубо! Я всё закончил. И Рейген, слегка запыхавшийся, подошёл к ним. — Как прошло? — спросил Экубо. Рейген, улыбаясь, качнул головой и ответил: — Неслабо ты им мозги промыл! Казалось, дальше он должен добавить «Отличная работа!» и хлопнуть Экубо по плечу, но улыбка застыла на его губах, он отвёл взгляд и повторил: — Неслабо… Оцепенение спало в следующую секунду: Рейген оживился, его глаза бодро забегали и остановились на третьем, молчаливом, участнике разговора. — Думаю, можно считать это дело успешным! С вами было приятно сотрудничать. Он протянул Могами руку, и тот вспомнил, что не может трогать обычных людей, только когда рукопожатие закончилось. Пару секунд Рейген пытался держать лицо, но затем широко зевнул. — А теперь пойдём, — сказал он. — Надо бы мне вздремнуть… Экубо охотно кивнул, и закинул руку ему на плечи, и прежде, чем повести его по тротуару, повернулся к Могами. — А ты… Если вернёшься когда-нибудь в город Специй, заглядывай в офис «Поговорим о духах и прочем». Может, ещё свидимся. Он помахал рукой, и Могами смотрел на их удаляющиеся спины. Рейген обхватил Экубо за талию. Чуть не запнулся. Они о чём-то смеялись… Вместе и на поезде, и на самолёте, и на работе. — Какая же странная парочка… — сказал кто-то позади женским голосом. Вздрогнув, Могами обернулся — на тротуаре, почти на том же месте, которое занимал Экубо минуту назад, стояла Кимико. Между заборами ближайших домов виднелся проход: видимо, всё это время она караулила там, хотя Могами готов был поверить, что она появилась у него за спиной прямо из воздуха — или шагнула в этот мир из потустороннего. — Даже я устала с ними говорить… — призналась Кимико. — Но они смотрятся мило. Этим утром она быстро оправила вчерашнее платье, наспех заколола волосы и обмотала их тонкими цепочками с бусинами на концах, но выглядела опрятно и свежо. Теперь её рукава собрались складками, причёска растрепалась, и она неспешно разматывала цепочки, пока волосы не упали на её лицо и плечи беспорядочной копной. Вздохнула: авантюра утомила и её тоже. — Как думаешь, этот спектакль сработал? — спросил Могами. — Думаю, что да. Их было семеро человек — это почти весь здешний отдел… Они разберутся. Ну а я ещё пару дней понаблюдаю за ними. — Она улыбнулась, откидывая с глаз прядки волос. — Вы с Джуной пока что притаитесь. Отдохните. В этот раз — без поклонов и запинок, Могами сказал: — Спасибо… Улыбка Кимико неожиданно погасла. Неужели ляпнул что-то не то?.. Она сделала маленький шаг вперёд — Могами чуть не подался назад. — Могу я… кое-что тебе рассказать? — вполголоса спросила Кимико. Выглядела серьёзно, даже испуганно. И именно в тот момент, когда Могами думал, что всё закончилось… Она подыскала для него что-то ещё. Что-то невесёлое… тяжёлое. И хуже всего было то, что единственное связывающее их звено… это Джуна. Она собиралась рассказать ему что-то о нём — и Могами ничего не мог сделать. Но в конце концов… ему нужно было знать доподлинно, чем должна закончиться их история. Зачем ещё при их первом разговоре Кимико сказала: «Он обожает тебя». Если бы не это, он, может, и не решился бы… Она ведь не могла всё подстроить?.. Кимико, истолковав его промедление как согласный кивок, продолжила говорить: — Ты когда-нибудь задумывался, почему я здесь оказалась? С чего вообще началась эта погоня? Или, может, сейчас она признается, что на самом деле убийства — её вина? Или что были ещё?.. — Дело в том, что… В детстве я вела дневник. Я говорила с мертвецами, но этого мне было мало… И я записывала преступления Джуны одно за другим. Недавно этот дневник нашли, и… — Она развела руками. — Ты понимаешь, к чему это привело. Могами ждал худшего — а она просто уложила последний кусочек в мозаику. История закончилась своим началом: тихо, безопасно… немного грустно. — Ты… расскажешь об этом Джуне? — поинтересовался Могами. — Когда-нибудь… — вздохнула Кимико. — Если мы будем поддерживать контакт. Когда-нибудь я буду готова. А пока что… Я не хочу, чтобы он думал, будто я сделала всё это из-за чувства вины… Я сделала это, потому что люблю его. Её глаза были распахнуты настолько широко, что Могами, наверное, увидел бы в них своё отражение словно в кристалликах хрусталя — если бы мог отражаться. Она произнесла признание так открыто и так просто… И всё неожиданно сделалось проще. Легче. Яснее. Солнце растопило мыльные облака и сияло в чистой голубизне летнего неба. — Пойдëм! — радостно позвала Кимико. — Он точно захочет видеть тебя, когда очнётся... Могами действительно успел подумать, что она каким-то образом запретит ему возвращаться. Оборвёт их с Джуной контакт. Она, та, которую так долго мучило одиночество… Пожалуй, это было бы даже справедливо. Крошечная мыслишка точила Могами изнутри ещё с того момента, как он исчез в соляных брызгах: он сделал всё, что смог, исчерпал свой ресурс, а значит, ничего больше не остаётся, кроме пустоты и отчуждения… Кимико шла по улице, еле не срываясь на бег, а Могами оставался на месте. Это казалось каким-то трюком, уловкой... Кимико возвращалась в домик у кладбища, её лёгкие шаги звенели в утреннем воздухе. А Могами едва мог переставлять ноги. Если шагнуть слишком резко, иллюзия развеется. Кимико оборачивалась и звала пойти за ней. Она возвращала Джуну прямо в руки Могами. Просто и бескорыстно. Как он мог заставить себя в это верить? Он старался не думать вовсе… но и этого не получалось. Суетливое чувство в груди ускоряло его шаги. В мысли возвращались ощущение ладоней на волосах, счастливый шёпот над ухом — когда губы сводит из-за улыбки, и они с Джуной предоставлены друг другу и осознанию, что кошмар наконец-то закончился.