Портрет, на котором мы счастливы

За окном пестреет полная жёлтая луна, едва видимое множество звёзд пытаются пробиться сквозь яркие огни огромного мегаполиса. Сеул давно не видал ясной погоды ночью: в последние полмесяца почти каждую ночь либо шёл дождь, смывающий накопившуюся за день пыль, либо было просто пасмурно и зябко. На дворе стояла ранняя зима, но снег ещё не шел. Жителям города казалось, что скоро это должно таки произойти. Холодало. Высокий полужилой небоскреб в центре города в это время суток был темным. Первые 10 этажей принадлежали офисам различных мелких компаний, остальные же, вплоть до пентхауса на самой верхушке, были жилыми квартирами в два яруса (одна квартира состояла из двух этажей). В одной из таких квартир сейчас, в 3 часа ночи, когда все уже видели десятый сон, горел тусклый свет. Выглаженный домработницей строгий костюм-двойка, такая же выглаженная рубашка висели на специальной стойке и ждали своего часа. Вымученный же молодой человек 26ти лет сидел в потрепанной заляпанной акварелью футболке, не спасающем ни от чего фартуке, и писал очередной натюрморт. Длинные черные волосы собраны в небрежный пучок, который уже превратился в непонятные лохмы волос, руки испачканы в краске, и уголки губ тоже: извечная проблема хужожника — отхлебнуть «чай» из баночки, в которой ополаскивались испачканные в краске кисточки. На большой холсте появлялись спелый апельсин, большая плетеная корзина, полная яблок, и ваза с букетом голубоватых пионов. Именно эти пионы художник сейчас так старательно выводил, изящно скользя кистью по полотну и убирая ею же выбившиеся пряди волос с липкого от пота лба. Часы на руке чуть загудели, уведомляя о том, что уже половина четвертого утра. Хван Хенджин вздохнул, потряс рукой и глянул в незашторенное окно. Где-то вдали совсем слегка занимался рассвет. — Я опять засиделся. — вздохнул он и встал с крутящегося стульчика на колесиках, на котором сидел. Отошел на пару метров от полотна и всмотрелся в свое творение. — Неплохо всё же вышло, но можно было бы и лучше, Хван. Чертыхнувшись пару раз от того, что руки и вещи он опять заляпал, мужяина убрал за собой свое рабочее место, быстро принял душ и закинул вещи в стирку, обещая самому себе не забыть поутру, как только он проснется, поставить их стираться. Уже в 4:00 Хван лежал в кровати и посапывал, а рядом с ним, укутавшись в одеяло и уткнувшись в мужскую руку, аналогичным образом сопел и белоснежный хорёк. День встретил его явно не с распростертыми объятиями. Гул и вибрация будильника больно доносились до ушей, вбивались своим звуками в черепную коробку и сильно действовали на нервы. Мокрый маленький нос и щекотящие щеки усики заставили Хенджина таки открыть глаза. На часах 7:30 утра. Он в очередной раз пообещал себе спать по ночам, но знал, что не осуществит этого, должно быть, никогда. — Привет, Ретти. — сонно произнес мужчина и погладил уже активного с утра хорька по голове, за ушком и по всему телу. Ретти в ответ на этот жест радостно застрекотал, поластился о хозяйскую щеку и прикусил за подбородок. — Встаю, встаю, Ретти… Хван неспешно прошаркал к кухне и поставил греться чайник. Хорьку в миску он поставил еду, налил свежей воды и открыл окно проветрить кухню — было отчего-то душно. Ком подступал к горлу, паника нахлынывала с новой силой ежесекундно — сегодня должен был быть тяжелый и нервный день. Хван — архитектор. Несмотря на свою молодость, он уже делал большие успехи и придумывал интересные новые здания. По совместительству он — художник. Живописью юноша занимался почти что с детства: в девять лет мать отдала его в художественную школу, потому что мальчик очень любил рисовать. Хобби превратилось в смысл его жизни и стало способом зарабатывать себе на жизнь. Он понимал, что на одной живописи далеко не уйдешь и что некоторые великие художники были признаны лишь после смерти, и потому решил связать себя со смежной с художеством профессией — архитектором. Чертить ему нравилось так же, как и водить кистью по белоснежному холсту. Ему нравилось создавать шедевры. Так вот. Хенджин долго готовил один крупный проект для одной из компаний, и сегодня у него запланирована встреча с её генеральным директором. Если проект будет одобрен, парень обзаведется постоянным местом работы на долгие годы, если не навсегда. Это первый момент. Второй момент — сегодня в 19:00 открывается его выставка картин. Сразу два важнейших события в его жизни, и оба в один день. — День сегодня будет тяжелый, Ретти. — обратился он к мирно сидящему рядом хорьку, готовя параллельно яичницу с беконом. — Я волнуюсь. Вдруг что-то пойдет не по плану? Что если я облажаюсь в обоих из сегодняшних пунктов? Я же себе это не прощу. На выставку приедет мама и… отец. С отцом у Хенджина напряжные отношения. Он — моряк, отслужил на флоте и сейчас был отправлен на заслуженный отдых. Он никогда не понимал тяги сына к рисованию. «Мужчина должен уметь постоять за себя и семью, уметь их уберечь и если надо, то влезть ради них в драку. В какую драку ты полезешь со своими кисточками?» — так говорил его отец. Хенджина отдавали в секцию по тхэквондо, айкидо и другие виды боевых искусств, но нигде Хенджин не находил себе места. Отец отводил его в тир, чтоб тот пытался стрелять по мишеням, но все пульки улетали в разные стороны и даже не намеревались завернуть в сторону мишени. Отец не сдавался вплоть до хенджиновых 14 лет, пока они сильно не поругались из-за этого. «Армия тебя исправит», — только и слышал Хван-младший после этого. В армию он сходил. Не исправило. С тех пор отец с ним вообще почти не разговаривал. Потому-то он и боялся сегодняшнего дня: одна из причин страха — его отец. Все это время Ретти сидел рядом с хозяином. Несмотря на всю гиперактивность хорьков, этот был спокоен. Хёнджин даже пару раз отводил его в ветклинику, но там ему сказали, что у его хорька всего лишь такой темперамент и он сам по себе спокойный и не буйный, как некоторые его собратья. Ретти всегда был рядом с Джинни. И всегда его успокаивал. Так же было и сейчас: одного касания мокрым носиком было достаточно, чтобы снять весь стресс с человека, последнее время полностью состоящего из стресса. Хёнджин всякий раз благодарил своего питомца за то, что тот его понимает, принимает и поддерживает всегда. До встречи с генеральным директором оставалось полтора часа, и Хёнджин поспешил идти собираться. Провёл гигиену лица, чуть добавил тонального крема, чтобы скрыть свои синяки под глазами и выровнять тон кожи, немного подвёл глаза и поработал совсем чуть-чуть коричневыми тенями. Он знал некоторую информацию о том, к кому идёт, и одним из пунктов его характеристики было «более располагаю к хорошему диалогу с опрятными людьми (в т.ч. использующим косметические средства)». А косметику Хван любил. Через полчаса он уже был полностью готов. Ещё раз осмотрев себя и спросив у пришедшей горничной, как он выглядит (она ответила, что сногсшибательно), он схватил тубус со всеми чертежами и рванул вниз, где его уже ждало такси. Ехать нужно было аж 40 минут. Время будет тянуться долго. Высокое здание, крыша которого уходила невесть в какие облака, оживлённая улица прямо напротив — он в самом самом центре Сеула. Хван посильнее сжал тубус и прошёл через стеклянные самооткрывающиеся двери. Девушка на ресепшене подсказала, что Хвану нужно на 42 этаж для собеседования и что его уже ждут, хотя до официальной встречи оставалось ещё целых двадцать минут. Но раз ждут, значит нужно идти. Хёнджин прошёл в лифт, нажал на кнопку нужного этажа и почувствовал, как начал подниматься вверх. Паника вновь охватила его, и рядом не было любимого Ретти, который был способен успокоить его одним своим присутствием. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, он с силой натянул на себя уверенное лицо, прокрутил чёрное и белое кольцо на указательном пальце и серебряное на среднем и вышел из лифта. Постучав несколько раз в нужную ему дверь и услышав обращённое к нему «Войдите!», он прошёл внутрь просторного кабинета. — Здравствуйте, мистер Ли, я Хван Хёнджин.