Another day

Clint Mansell & Kronos Quartet - Lux Aeterna

Ли Минхо помнит. Но помнящая голова раскалывается. Его мозг кукожится до размеров микроорганизма или любящего отца. До чего-то невидимого, в общем. Горло поскрипывает. В носу зудит запах болеутоляющих таблеток, латексных перчаток и бинтов. Вязко открыв глаза, Минхо прищуривается от ублюдского больничного света. Его палата находится под этажом, где лежат только бедняки. Там творится полная вакханалия и антисанитария: люди режут языки, насмерть полоскают горло белизной и стонут от лающих болей в мышцах. Поворачивает голову, в которой моментально начинает стрелять, и сердце отсыревает, когда Минхо замечает на соседней койке бессознательную девушку. Она вся увешана повреждениями: на переносице блестит окровавленный пластырь, на остром подбородке и бархатных щеках нет ни одного живого места — всё разлиновано царапинами и кровоподтёками. Иссиня-фиолетовый синяк на лбу, тщательно перемотанный бинтами, сползает под бровь и на правое веко. В голове Минхо плещутся загущённые воспоминания и давящая тревога. Нитка вены на шее начинает неприятно пульсировать. Минхо поглощает страх и не выплёвывает обратно. — Бао... — скрипит мужчина осевшим голосом и тяжело откашливается. Облизывает пересохшие губы, смачивает горло вязкой слюной и предпринимает вторую попытку добудиться: — Бао, ты слышишь меня? Минхо трёт висок: сильно болит. Будто вогнали ржавый секатор. Из гортани выкатывается болезненный полухрип, потому что сбитые рёбра скулят, когда Минхо предпринимает попытку привстать с койки. Он вырывает из вены капельницу — сливочное постельное бельё покрывается пунктирной линией крови — хватается ладонью за рёбра и откидывает тонкое покрывало, отскребая себя с больничной койки. Сломанный локоть адски болит — на память. И под гипсом всё ужасно чешется — в наказание. Минхо дохрамывает с вывихнутой пяткой до койки Бао, пододвигает стул и валится на него, съёжившись точно матрасная пружина. Позволяет себе натянуть чёрный свитер поверх больничных тряпок и нежно касается чужой перебитой руки. От пряжи разит немецким кондиционером для белья и мхом с камней. От Минхо разит только страхом и переломанными конечностями. — Бао... — уникальный человек с тёмным взглядом поглаживает порванные костяшки чужих рук. — Очнись, Бао, я прошу тебя. — Что вы делаете? — вопрос врача, вошедшего в палату удивительно бесшумно, разносится по стенам пугливым зверьём. — Вам нельзя вставать. — Она не реагирует, — шёпотом сокрушается Минхо и несдержанно разворачивается: — Почему она не реагирует?! Врач тушуется микросекунды, но Ли успевает увидеть в его взгляде маленький переполох. — Нужно время, — уклончиво говорит Ли Феликс — так вышито на кармане неестественно белого больничного халата — и подбадривающе улыбается, будто рот растягивают за бордовые нити. — Могу я задать Вам несколько вопросов, Господин Ли? — его вымученная любезность вот-вот вскроет кому-нибудь трахею. — Если это необходимо. Свободных стульев вокруг нет, поэтому врач садится на угол больничной тумбы. Он задумчиво крутит ручку и важно сканирует. Феликс то ли ищет важность человека напротив в этом мире, то ли просто грустит. Отскребает взгляд от чужих ран и спрашивает: — Что из последнего Вы помните? После сложного вопроса Минхо норовит закурить, но ему сдержанно не разрешают. Он рассказывает. Делится скомкано, но вполне откровенно: — Мы провалились в расщелину. Бао придавило обе ноги булыжниками, а мне завалило руку,— незаинтересованный скрежет ручки по листу бумаги напрягает, но Минхо старается держаться. — Зарисовываете? — лукавая раздражённость проезжается по слуху Феликса. — Конспектирую, — убедительно кашляет врач и заштриховывает криво нарисованного аллигатора. — Продолжайте. Глазная баталия заканчивается невидимым проигрышем: Феликс непоколебимо сидит и скоблит взглядом по чужому лицу — такой безэмоциональной и бездушной куклы-пустышки Минхо в своей жизни ещё не видел. — Вы специально пошли не по той тропе? — Нет, — грубо рубит Минхо. — Мы заблудились. — Забавненько. Ответ выбивает дух и вселяет ужас. Минхо его уже ненавидит и чуть ли не давится своей яростью напополам с бессилием. Феликс беспристрастно моргает, садится на тумбе поудобнее и стягивает катастрофически голубые волосы в хвост. Минхо бы назвал его ангелом, но у Феликса слишком мало глаз. Врач ничуть не удивляется: — О, я тебя разозлил. Может воды? — у Минхо создаётся ощущение, что за ними подглядывают через замочную скважину. — Нас никто не слышит, можешь говорить открыто. — Хватит, — почти рявкает Минхо. — Ты кто вообще такой, чтобы проводить мне допрос? — Жнец, — простенько жмёт плечами Феликс, лениво раскручивая ручку между пальцев. — Как думаешь, какое сегодня число? — Ты псих. Феликс тихо усмехается, потом — гортанно смеётся, запрокинув голову. Успокаивается и сочувствующе косится на Минхо. — Мне говорят об этом так часто, что и правда можно сойти с ума, — сухо вздыхает голубоволосое нечто. — Так какое? Выслушав чушь от начала и до конца, Минхо как ни в чём не бывало отвечает: — Двадцать пятое октября. — Думаешь, вас нашли так быстро? — ломает бровь Феликс. — Нет, не так. Думаешь, вас вообще нашли? Взгляд Минхо стал ножом: полоснул от одной щеки до другой и чуть не вспорол врачу трагикомическую улыбку. Безмятежная и психически неуравновешенная аура врача может довести кого угодно до убийства. — Нашли. — Нет, — кашлянул Феликс, закинув ногу на ногу. — Вы всё ещё там. Беспокойность, нахлынувшая на мозг, отодвигает ярость. Это странно, потому что предпосылок не врезать психу в ядрёно-белом халате меньше не становится, но что-то в его словах начинает страшить. Часы с платиновыми стрелками, сцепленные на запястье врача, начинают тикать слишком громко, и Минхо клянётся, что слышит, как Ли Феликс щёлкает языком в такт. Нет, ему не кажется. Врач и правда это делает. Ещё: кивает головой влево-вправо и страшно улыбается. — За что ты так с нами? — А тебе нужна причина? — изумляется Феликс. — Ну давай подумаем вместе. Но, мне кажется, у малышки Бао нет на это времени. Тик-так, Ли Минхо. — Мы умираем? — В яблочко, — щёлкает пальцами врач. — В прогнившую сердцевинку. А чья это вина? Ой, тихо-тихо, не думай так громко. Тут нет никакой серой морали — вина твоя. Разгребай. — Моей вины тут нет. — Не скромничай, — отмахивается Феликс, вставая с насиженного места. — Всё бы было хорошо, если бы ты не решил заблудиться специально. Ты же знаешь эту местность как свои пять пальцев. Ай-ай-ай, Ли Минхо, не захотел идти в кемперский городок только из-за братца. А ведь Бао поводов для ревности никогда не давала. — Это бред, — нервно усмехается Минхо. — Зачем ты это делаешь? Я просто хотел встретить день рождения с ней вдвоём. — Ладненько, — недовольно цокает голубым языком — под цвет волос — Феликс. Он недавно пил чью-то странную кровь. — Раскусил. Ты не виноват в том, что произошло. Мне просто скучно работать и забирать таких ангелков, как вы двое. Даже жалко вас. Вам бы ещё любить и любить друг друга. — Не забирай её. — А начальству я что скажу? — изумляется Феликс. — Дьявол, ты так усердно думаешь, что мне становится некомфортно. — Просто свали. — Грубо, но я привык. — Это сраная дьявольщина. Дай проснуться и спастись. — Ладненько. Не думал, что она очнётся. Что ж, удачи. Минхо слышит, как простынь начинают методично поскабливать переломанными ногтями — но больше похоже на скрежет по камню. Феликс стреляет бровями и растворяется, а вместе с ним: свет, медикаментозная пыль и кашель в палатах сверху. — Минхо... — истощённый голос Бао прорезает тишину, скручивая гортань. Её затуманенный взгляд режет по живому. — Мне больно и я сильно хочу спать. — Только не отключайся. Нельзя, слышишь? Не отключайся. У Бао слабое дыхание и полуживой пульс. У Минхо лучевая кость упирается в камень, и каждое его движение приносит неимоверную боль — как наждачкой по оголённой кости. Походные костюмы покрылись красным и неизменным, страшным и липким — кровью. Вокруг смердит мокрым мхом и железом. Зауженная расщелина травмирует не только конечности, но и разум. Место их заточения ворчит каплями прошедшего дождя, капающими методично обоим на темечко. Это пытка. Но Минхо не намерен сдаваться, когда Феликс дал своё немое согласие. Мужчина запрокидывает тяжелейшую голову, упирается затылком в острый камень и открывает рот, чтобы смочить пересушенное горло и слипшиеся губы. Цепляется взглядом в темнеющую луну, прожигающую глазные яблоки — неимоверно страшно и жутко красиво — полоска неземного света слегка заливает расщелину, освещая любимое, но замученное болью лицо. Несколько часов назад Минхо не понимал, насколько он смертен. Да и не нужно это было. Он тонул в любви, дорогом алкоголе — из-за кучи возможностей, а не стресса. Он никогда не оставался без заботы ближних, и Бао не та женщина, которой хочется открутить голову или набить рот синтепоном. Её голос — не ржавая пила. Её недовольства — наигранный сентиментализм, который хочется поцеловать, а не искромсать кухонным ножом. Минхо хочет, он сильно хочет для них ещё множество счастливых времён. — Отучись смачивать горло всем подряд, — больно усмехается Бао и шипит в момент от неимоверной боли, когда пытается подвигать ногами. Надрывисто говорит, глотая страдание: — Рада, что ты очнулся. — Мне разрешили. Феликс был прав: Минхо чувствует себя виноватым, потому что его навылет продырявило чувство опасности, когда он решил сделать по-своему и свернуть с намеченного пути на неизвестную тропу. Расщелина — измученный голодом кит, проглотивший двух людей по чистой случайности. И Минхо хочет верить, что он их выплюнет в ближайшем будущем. Час-два. Начинка зверя разит сбитым мясом, мхом и мокрой одеждой. Не дай Бог кишки несчастной твари-расщелины решат отвалиться. Не дай бог она считает их своими бифидобактериями. Вся ситуация злая, дышащая несправедливостью. Их лица бешено кровят — у Бао засохший ручей крови под носом. Прежде чем зажать обе её ноги, булыжник проскользил по красивому лицу. У Минхо рассечение точно по линии пробора, и ресницы слегка залиты красной вязью. Он потирает шрам на лбу от несдержанных детских игр на деревьях и вымученно стонет, пытаясь сдвинуть булыжники со своей правой руки. Бао на его стон поднимает голову — она давно еле держится на позвонках. Слабо улыбается: — Хо, это бессмысленная затея. Ли рычит на неё одним взглядом. Он часто рвал кожу на руках, когда снимал бродячих котов с деревьев. Влетал щеками в зелёный палас, когда играл в футбол, падал с гаражей на кирпичи и прокалывал ноги мешаниной стёкол с ржавыми гвоздями. Больно. Но Минхо понимает — всё это не больнее того, что Бао думает сдаться. — Не... Не вздумай даже мысль допускать о том, что мы погибнем. Не прощайся со мной, — сдержанно говорит Минхо, хотя на деле ему до хруста в зубах хочется раскричаться. — Мы ещё будем лопаться от твоего любимого буррито и сидеть в пижамах на ковре перед приставкой. — Я чувствую себя мёртвой на девяносто девять процентов, — скрипит полуживым голосом Бао. — Жизнь во мне поддерживают только камни, которые не дают моим ногам развалиться. И твои красивые глаза. Она его неосторожно ранит. В Бао угасает та суетливость, которая всегда очаровывала Минхо. Боль, помноженная на беспомощность, кровожадной лапой смыкается на шее Бао, и Ли её чётко прослеживает по вымученному взгляду. — Смотри в мои красивые глаза своими великолепными и не засыпай. — Я их слабо вижу. Минхо достаёт бензиновую зажигалку из ботинка, улыбается и без слов умело открывает — поразительная сверхспособность, обладательницей которой Бао так и не стала. Она не курит, но очень хотела научиться так же круто открывать зажигалку зиппо, сразу её зажигая. Минхо ещё долго пытается вглядеться в темноту, изъеденную мельтешащим рыжим градиентом, пытаясь найти свой рюкзак. Находит. Гремит двумя брелоками, зацепленными на молнии: снусмумрика и хатиснафа. Вынимает бутылку воды и холодные сэндвичи, прежде чем честно сказать: — Когда умер мой отец — умер мой отец, а если умрёшь ты — умру я. Сердце рвёт в пропасть, когда Ли замечает, что Бао бессовестно прижимается к каменной стене головой, и сияние её глаз, развороченных слезами, скрыто под закрытыми веками. — Бао! — Минхо сглатывает ком острых костей. — Бао, проснись! Внутренности кита-расщелины начинают трещать от крика и сбрасывать камни на помнящую голову. Булыжник размером с теннисный мяч проезжается по макушке Ли, и в глазах начинает плыть, подхватывая за собой сознание. «Похоже, живым отсюда хочет выбраться только никто», — издевательски залезает в голову Феликс. — «Меня иногда удивляет твоё небрежное отношение к ситуациям. Не кричи в пещерах». Минхо, раскручивающий крышку бутылки, молча кивает и заливает лица водой — сначала своё, чтобы взгляд затвердел, потом чужое, безмолвное, упоённое, застывшее напротив. — Холодная, — Бао почти не слышно. — Не делай так больше, пожалуйста. Минхо сидит осколком тени настолько долго, что ямы под глазами подзатопило, и не может прийти в твёрдое сознание. Он хрипло вздыхает, утирает размокшую кровь и слёзы. Он ненавидит себя и Феликса, но сильно любит Бао. Ли Минхо не плакал на погребении отца, но разрыдался, когда подумал, что любимая девушка уснула навечно. А раньше он любил посматривать на неё спящую, когда до поздна читал французскую литературу — дряхлую книжку в растрёпанном переплёте — под приглушённым светом ночника. — Нас найдут, — твёрдо говорит Минхо, промаргиваясь. — Младшенький обязательно нас найдёт. Найдёт, Ли Минхо. Ты, как всегда, неизменно прав.