Another day

Александр Деспла - New Moon (The Meadow)

Бао была похожа на поэзию. Искристую и интересную, пахнущую сумасбродством и ландышами.  Бао — взбалмошность, а Пёль — мудрость. Но всё приняло любопытный поворот, ведь это Пёль выскочила замуж по залёту, а Бао хотела всего лишь кого-нибудь любить.  — Ты выкрала моё безумие и присвоила себе, — выдала Бао достаточно странную мысль и улыбнулась.  — Скорее, взяла на временное пользование, — достаточно честно ответила Пёль и шмыгнула носом.  Бао и Пёль сидели на лоджии с двумя кружками безалкогольного глинтвейна, в одинаковых пшенично-жёлтых свитерах и надкусывали шоколадные вафли в белых бумажных обёртках. Напудренные, надушенные, что аж слёзы пробивали. Они неустанно говорили о разных глупостях и пустяках, игнорируя то, что обе слегка морально вывихнуты. Пили красную мешанину по вкусу больше напоминающую керосин. Не рыдали даже под сопливые треки, потому что в их придурковатом семействе Лим слёзы — это табу. И сияли так, будто проглотили ломоть солнца. А они могли такое вытворить. Бао трепала краешек свитера, скручивая выбившиеся нитки в узлы, прислонившись виском к железной перегородке, и смотрела на бескрайний Кимпхо. Она выглядела безумно меланхоличной, хотя несколько минут назад лепила снеговика из тостового хлеба и смеялась. Вероятно, её настроение напрямую зависело от лунных фаз и погоды. Бао поскребла ногтём веко и спросила: — И какого это? — Что? — Быть женой. Бао хотела любви, пока Пёль мечтала только об отрыве от земли через петлю. — Непривычно, — ответила Пёль, сметая крошки вафель с ворсистого свитера. — Я замужем всего восемь часов, так что спроси меня об этом через неделю. — За эти восемь часов ты повзрослела лет на десять. — А ты так и осталась молодой. Бао молча согласилась, потому что не могла перебить смесь космоса и океана — безмолвного пространства — внутри себя. Должно быть, ей грустно было смотреть на свою точную копию, которая через несколько дней окончательно загнётся с нелюбимым человеком. Бао это не только чувствовала, но и видела: Пёль считала лоджию своего мужа восхитительной пепельницей; окурки тонких сигарет с ляпами бежевой помады повсюду, а ведь до беременности она даже не пробовала курить. Лишь бы после замужества не начала употреблять. — Поехали с нами, — предложила Бао. — Отвлечёмся, поплаваем на лодке. Там лес наполовину затоплен водой, поэтому мы можем случайно убиться, проткнув лодку деревом, но будет весело. — Не хочу. — Да ладно тебе, поехали. Можешь и дальше киснуть от плохого настроения, но только на берегу реки с любимым глинтвейном. — Бао, — не так грубо, как хотелось бы. — Я сказала — нет. Бао влюблена в её отказы, потому что они всегда чёткие и по делу. Не хочет — значит не хочет. Неясно только, что у алтаря пошло не так. Бао тихонько себе вздохнула, потому что двадцатью двумя годами научена, что Пёль бесполезно уговаривать, просить. Спасать. Бао полностью упаковалась в походный костюм и перелезла через ограждение лоджии, ступая на прогнившую пожарную лестницу. Тринадцатый этаж...Взбалмошность. Не смогла свалить без попытки: — Приезжай. Ты знаешь, где меня искать. — Если ты не прекратишь уходить от меня через балкон... — Это лоджия. — Если ты не прекратишь уходить от меня через лоджию, то я буду вынуждена искать тебя на том свете. То, что предначертано судьбой не клюнет в спину. Оно прилетит в лицо и ударит по ногам. Бао поцеловала Пёль в лоб, а сестра поморщилась и попыталась отпихнуть лихо улыбающиеся лицо. Чего она с ней, как с ребёнком? Ведь старше всего на три минуты. Бао на детскую обиду Пёль улыбнулась и подмигнула, цепляясь за перила. Руки приятно холодило — сравнимо с фруктовым льдом, — но неприятно царапала облезлая чёрная краска с примесью ржавчины, — сравнимо с примерзанием ладоней к бокам морозильной камеры. Спрыгнув с последней ступени, Бао оглядела удивительно оживленную улицу (для половины одиннадцатого вечера) и перебежала через нерегулируемый перекрёсток. Её любимая игра — игра со смертью. В детстве, когда Пёль сильно болела непонятной болезнью, той, когда кашляешь кровью и выплёвываешь собственные лёгкие, Бао с пружинами в икрах прыгала по выступам на больнице и шатким трубам, чтобы увидеть сестру, написать глупости маркером на окнах и поцеловать в лоб хотя бы через стекло. Им было обеим сложно: Бао не могла пошевелиться и поговорить, потому что трубы бы её бессердечно скинули, а пластиковые стекла не пропускали звук. А Пёль просто было больно разговаривать и жить. — Эй, Бао! — донеслось сверху. — Мне позвонила Татти. Она уже подъезжает к Токсан и скоро будет в Кванак. У тебя есть минут двадцать, и, цитирую: «Пусть выкинет нахуй свой телефон, если он ей не нужен». Будь осторожна! Пёль переживала — по ней сразу было видно. — Я живучая, — обернувшись через плечо, Бао дружелюбно помахала рукой. — Меня способен убить только страх перед насекомыми или счастливый конец в каком-нибудь фанфике. Бао бежала до железной дороги через узкие улочки с неоновыми вывесками фломастерных цветов, угаснувших бизнес-центров и подпаленных полей нерадивыми агрономами, оставляя следы от подошв новых дорогущих треккинговых ботинок. Выжившая пшеница царапала лицо. Она, добежав до дороги, остановилась у попутного мини-маркета, чтобы купить шесть бутылок женского пива с вкусовыми добавками дыни и клубники, попросила продавца вызывать такси, потому что её телефон нагло разрядился, и полетела через ветер к белому хёндай солярису. Прогремела бутылками в шоппере, заваливаясь на заднее сиденье. Мило попросила, сдерживая спёртый воздух в груди: — Я сильно опаздываю, аджосси, гоните! Водитель понимающе кивнул и нажал на педаль газа. Бао моментально вжало в сидение, пропитанное разлитым какао и мятной пахучкой. Водитель спросил: откуда такая мыльная. Бао ответила: от замужней девушки. Ехать десять минут, но они домчали за жалких три. То ли ему не понравился ответ Бао, то ли захотел почувствовать себя звездой блокбастера. — Приехали, — объявляет водитель. — Постарайтесь без сдачи пожалуйста. — Сдачи не надо, — Бао впихнула в руки водителя три сотни вон и вылетела из машины прежде, чем таксист понял, что там не хватало. Бао прошла мимо закрытой кассы и ничуть не погрустнела из-за того, что не смогла купить билет на последнюю электричку. Перелезла под стоящим составом как типичная бунтарская душа и расселась на перроне, свешивая ноги. Бабушки-грибники, выходившие из леса слишком поздно, неоднозначно на неё косились, как и она на них, потому что их корзинки с горой странных грибов были больше похожи на чью-то скорую кончину. Вероятно, бухающих мужей. В одной из седых старух Бао узнала свою школьную директрису. Та дружелюбно махнула свободной рукой — какая честь. Белёсая из-за старости, жестокая и ничуть не справедливая. Девушка не понимала, почему чувствовала запах старой шерсти и дешёвых духов из перехода, ведь старуха остановилась достаточно далеко. Но Бао казалось, что она теперь вся пропитана запахом прошлых унижений. Смрадом ужасной директрисы. Бао запомнила вонь от её одежды, когда та впервые замахнулась на неё алюминиевой указкой. Учительница в тот день нарядилась в шерстяной сарафан, который, видимо, перед этим топила в ванне с ублюдскими духами. И Бао тошнило от этого запаха сильнее, чем от вида крови на своих покалеченных руках. — Как Пёль? — с язвинкой крикнула бабка, переступая рельсы, и чуть не шарахнулась на шпалы от злобного взгляда Бао. — Вашими молитвами, Госпожа Чхве. — Я слышала, что она вышла замуж по залёту. — А я слышала гудок паровоза, так что поторопитесь унести свою огромную задницу, — и плюнула словами, которым её научила мать: — Вы хоть и кошка драная, но ваши девять жизней уже давно ушли в минус. — Ты как со старшими разговариваешь, нахалка? Бао насмешливо отсалютовала горлышком бутылки: — Никакой дискриминации по возрасту. Ведете себя как дерьмо — считаетесь дерьмом. И совершенно неважно, сколько осталось дерьму до земли. Гнусные учителя — справедливые дети. Нерадивые учителя — жвачка, потерявшая вкус. Рано или поздно они окажутся либо в куче ненужного мусора, либо втоптанными в грязь. А гудок электрички — не шутка. Бао и правда его услышала, поэтому, натянув шоппер на плечо (тяжёлая сумка больно кусала кожу), поднялась с перрона, чтобы не перебило ноги и встала точно на разметку остановки первого вагона. Так легче будет найти Татти. Огромная гудящая коробка из восьми таких же подъехала к Бао. Девушка, сделав последний глоток пива, выкинула бутылку в мусорку у лавочек и шагнула в вагон. Народу было слишком много для позднего вечера, и Бао поняла: если Татти её не заметит, то ей придётся слишком долго бродить по поезду в её поисках. Вгоны пахли дачниками, костром и розетками (молодежь нещадно нагружала их своими зарядками). Бао тащила тяжелейший шоппер по полу, иногда делала привалы в тамбурах, и снова тащилась через вагоны, пока наконец не заметила лицо ярко улыбающейся подруги. — Сегодня ты выглядишь подозрительно счастливой. Накурилась что ли? — Если бы, — театрально вздохнула Татти, проверив свой телефон, неумолимо вибрирующий уведомлениями. — Мама пишет, что они нас очень ждут. Надеюсь, мы не заблудимся, потому что я ходила по этой дороге только днём. Бао эта новость пробрала аж до костей, но она этого старалась не показывать. Щёлкнула жвачкой и коряво улыбнулась: — Позитивное начало. Татти расчистила оранжевые сидушки от скопища своих вещей и Бао шустро на них завалилась. От подруги уютно пахло шоколадными сигаретами и клубничным парфюмом. Бутылки пива разлетелись по двум рукам. Разговор клеился, но был дурацким, потому что они часто любили обсуждать работу в нерабочее время. Бао расслабленно улыбалась, двигала уставшим плечом, чтоб слегка размять и с живым удовольствием въезжала в новые темы разговора. Они вспоминали незапятнанные детские радости и пакости. От беседы о загадочных книгах прошлых столетий, подруг отвлёкли молодые парни игрой на этнических барабанах и потрёпанных гитарах. Они дымили окурками, заложенными в зубы, и пели о важности женщин в мире мужчин. Бао была в восторге. — За нас красивых, — всего-то сказала она. — И счастливых, — всего-то добавила Татти. Подруги синхронно переглянулись, чокнувшись горлышками бутылок. Они познакомились как раз благодаря пиву: когда Татти была несовершеннолетняя, Бао парочку раз покупала ей алкоголь в местном задрипанном алкомаркете. В один из таких разов они напились лаймовым пивом, а дальше как в тумане. Поразительное было время. Животрепещущее. — Как свадьба прошла? — полюбопытствовала Татти после долгих переглядок с высоким белоснежным музыкантом. Его как будто в муке обваляли. — Не спрашивай, — проворчала Бао. — Ты со своей работой пропустила целое ничего. — Что, даже драки не было? — Ага. Даже Чонин ни на кого не наблевал. Нажрался только Джисон, но его быстренько запихнули во второе такси. — А с первым что случилось? — Хан порамсил с таксистом и его выкинули. — Моя школа, — просияла Татти, явно чувствуя себя магистром высших наук. — Помню, как ты однажды подралась с таксистом и порвала свой пуховик. Я тобой так гордилась. Бао, завалившая голову на чужое плечо, безошибочно нашла лоб подруги и несильно надавила на кость: — Мне просто было интересно, есть ли у него аптечка. Кто знал, что его реакция на обычный вопрос будет такой неадекватной. — Неа, — Татти расслабленно скинула палец подруги со своего лба, — тебе просто захотелось доебаться. Бао закатила глаза, но всё равно улыбнулась, перестраивая голову к мокрому окну, блестевшему мелким дождём. Хотела сказать: ты не права. Но понимала: всё-таки права. Бао в тот день выламывало желание с кем-нибудь закуситься. Её природа — не бешенная пацанка, а умная богатая детка, но новые сапоги с острым носом так и манили вручить чьим-нибудь костям славный звон. — О, дождь закончился, — радостно заметила Бао. — Надеюсь, сегодня будут видны звёзды. *** Подруги шли по гравию железной дороги, который скрипел под ногами как куча зубодробительных конфет. Сильный ветер трепал волосы, скользил под штанины и подошвы. Пропадал в камнях. Пахло прошедшим дождём и предвестием чего-то хорошего, волшебного, и может только слегка странноватого. — И вы обменялись номерами? — спросила Бао после "увлекательного" монолога Татти о прекрасном белоснежном музыканте. — Когда успели? — Когда бегали курить в тамбур, пока ты дремала на плече Бан Чана. — Кого? — Тот перец с чаньго. — С кем? Татти закатила глаза и лаконично попросила: — Отъебись. У Бао большое желание настучать по русой макушке за такую дерзость, но она всё же осторожно поинтересовалась: — Он тебе понравился? — Чаньго? — Нет. — Бан Чан? — Боже. Бао растирала в пальцах холщовую ручку шоппера и заинтересованно косилась на Татти — ждала внятного ответа. — Понравился, — нехотя ответила та. — Но, в любом случае, отношений я боюсь, а перепихнуться — это не то. — Так ты не пихайся, просто переспи. — Вау, — улыбнулась Татти, и сразу же скривилась: — Очень смешно. У них была поразительная юность и крепкая дружба: они часами могли говорить обо всём, и ни о чём одновременно. Могли выпивать в Кимпхо, а проснуться Пучхоне. Сколько же в них ютилось жизни, чёрт возьми. Они скрашивали жизнь друг друга покруче акварельных красок, но им двоим не хватало одного важного штриха — любви. — Блин-блять, — взвыла Татти, кинув своё барахло на шпалы, — я не помню, где нам нужно свернуть. — Мы не могли пройти? — Нет, нам точно за этот мост. А куда дальше — я без понятия. Бао перевела взгляд на мост — железные прутья, обложенные старыми деревянными балками и растянутой по ним железной дорогой. Выглядело ненадёжно, но красиво. Выглядело доказательством, что живым из жизни не выбраться. Внизу, у подножья моста, кто-то копошился, пытаясь затянуть деревянную лодку на берег. Иногда матерился и пинал борт, идеально выкрашенный в оранжевый. — Извините, — крикнула Бао, прерывая неравную борьбу, — вы не знаете, где тут кемперский городок? — Знаю, — не задумываясь ответили снизу. — А ещё я знаю, что если сейчас поедет поезд, то вас засосёт под него. Проницательность незнакомца восхищала. Искусный, но запыханный, он кинул верёвку от лодки и стал вглядываться в лица стоящих на мосту девушек. Его взгляд в свете мостовых фонарей был уютный, с огоньком. Как от газовой конфорки. Парень стоял у кромки тусклой воды в попугайно-зелёной толстовке и выглядел как самая лучшая работа талантливого скульптора. Волосы чёрные как смоль или безмолвное комическое пространство, явно выкрашенные дорогущей краской. А сердце Бао — магия, которая пыталась вылезти наружу и больше не была тряпичной набивкой красивой куклы. Почему-то именно незнакомцу с берега ей хотелось довериться. — Ну, — протянула Бао, — будет забавненько. Сейчас спустимся. — Пивас из тебя вымыл инстинкт самосохранения вместе с рассудком? — одёрнула её Татти. — Ты что творишь? — Нас убьёт либо он, либо поезд. Извини, но я выбираю его, — потрясающе умно рассудила Бао. — И у людей нет инстинктов. Пошли. — Я всё слышу, — крикнул парень. Улыбнувшись, горячо поддержал: — Правильный выбор. Татти скривилась от незатейливого пофигизма в сторону смерти, а Бао на нервоз подруги попыталась демонстративно погибнуть, но дружеский подзатыльник её успокоил. Бао не обиделась даже ради приличия. Татти подняла шмотки с гравия и паникующей субстанцией потащилась за уверенным шагом подруги. Бао умело прыгала по травмоопасным балкам, практически не держась за хлипкие перила моста. Не заржавевшие детские пружины в икрах помогали держать уверенный баланс. Ночь существовала и практически выкалывала полусонные глазные яблоки. Это то самое время, то самое место, когда стоило поразмыслить о своей безопасности, но красивые глаза — медовые, конфорочные, — не оставили шанса. И даже затылок не гудел неизвестной пугливостью. Бао казалось, что именно этот человек сможет пробраться в день даже ночью. А это что-то, да значило. Завороженная Бао поскользнулась на мокром спуске и зажала между зубов крик. А вот Татти не смогла: заверещала. Бао покатилась на полусогнутых ногах вниз по размякшей почве, пытаясь ухватиться за ветки кустарников, но сильные незнакомые руки вовремя обвились вокруг её талии. Тёплое чужое дыхание впилось в висок, а Бао ухватилась за толстовку в районе лопаток. Они стояли не двигаясь. Обнимаясь. И это было так...удивительно спокойно. — Я держу тебя. У Бао была логика и сердце. Сердце, которое сильно хотело любви. — Спасибо, — поблагодарила логика, а сердце чуть тише добавило: — Покажешь нам дорогу? — Не боишься? — Это странно? — сама у себя спросила Бао и тут же согласилась: — Странно. Нет, почему-то не боюсь. — Зато я боюсь, — влезла Татти, отряхивая свою куртку от прилипшей земли и сосновых иголочек. Она всё-таки навернулась. — И даже не знаю, за кого из вас сильнее. Вокруг них было много зелени и разнотравья, поэтому мир казался дружелюбным и спокойным. Надёжные руки, обвитые вокруг хрупкой талии, не ощущались злыми. Скорее, мягкими и располагающими. Изящными и эстетичными. Такими руками только играть классическую музыку на рояле, писать стихотворения на французском, готовить блинчики со сгущёнкой и рисовать чью-нибудь счастливую любовь. — Минхо, — представился Минхо. — Можно просто — Хо. — Татти, — вонзилась в знакомство Татти. — Можно просто не срезать наши лица? Они нам ещё очень нужны. — Бао, — улыбнулась Бао. — И прости. Её шутки никогда не были интеллектуальными. — Э! Кто бы говорил! — Её можно понять, — отзеркалил улыбку Минхо и молниеносно покорил колдовским шармом сердце Бао. — Я бы так же реагировал ночью на незнакомца в лесу. От Минхо приятно пахло. Мужские духи и детский кондиционер для белья — пузырящееся море вперемешку с пряным цитрусом. Этот человек явно вылез не из мрачного карикатурного комикса. Минхо — красивая картина со своим интересным прошлым, многообещающим будущим и животворящим настоящим. Его нужно зарисовывать самыми дорогими красками на потолках в храмах. Или карандашами пастельных цветов, заточенных канцелярским ножом. И это действительно странно — влюбиться в человека, которого видишь впервые при небанальных обстоятельствах. В чистые волосы, в цитрус вперемешку с морской солью, осторожную улыбку и хлопковую попугайно-зелёную толстовку. В того, кто выглядит как любитель японской классики и стрит-фуда. Так вышло, что Бао влюбилась в Минхо за каких-то десять минут. Классно. — Не хочу прерывать соревнование по белизне зубов, но может вы уже расцепитесь? — откашлялась Татти. Минхо и Бао неловко отскочили друг от друга как мячики. — Нам нужно идти. Мама наверняка уже с ума сходит и обзванивает всех лесничих в этом округе. — Вы идёте в «Локронан»? — спросил Минхо, привязывая разлохмаченную мокрую верёвку от лодки к стволу ели. — Чуть дальше него, — ответила Бао, забирая пару тяжёлых сумок у подруги. — Мы больше любим уединённые походы подальше от всех. Людей нам и в городе хватает. Минхо потрясающе, — потрясающе! опять! — улыбнулся, и глаза с лисьими ободками засияли ярче. Он забрал самые тяжёлые сумки у девчонок, нацепил рюкзаки — один на живот, другой закинул за спину — и кивнул в глубь леса. Татти экстремально побледнела и стала удивительно тихой. Бао же резво зашагала за Минхо, цепляясь пальцами за боковой карман рюкзака, чтобы ненароком не свалиться в кусты на какой-нибудь сломанный хлам или мусор. Минхо был легендарно хорошим и безумно интересным человеком. Невероятным и многогранным. Удивительным. Они разговаривали обо всём на свете, пока шли мимо многовековых елей и горьких шишек. Обсудили сахарную дрянь и пришли к выводу, что оба больше любят острые рифлёные чипсы, а не сладкие тянучки с дрянным вишнёвым вкусом. Минхо поделился маленьким фактом о себе: от острого у него моментально подлетает несмертельная температура, и он очень любит спать в этой мимолетной горячке. В ней ему снятся земная правда и инопланетная ложь. Молодые люди обсудили много безумного и космического. Подискутировали на тему аниме и музыки. В один голос цитировали любимую французскую литературу, потому что французский — язык фигурных балконов, романтичных дождей и бирюзовых велосипедов. Минхо без раздумий добавил: и коньяка. Бао поддержала: и вина. Плавно перетекли в разговор об увлечениях, пока Татти болталась где-то рядом. — То есть, — моргнула пару раз Бао, — хочешь сказать, что когда ты впервые выбрался во взрослое путешествие в одиночку, мне было всего шестнадцать? — Эй, не удивляйся так. Мне самому было семнадцать. — Семнадцать, — завороженно повторила Бао. Её лихорадило мыслями о таких смелых людях. — Я в семнадцать мечтала выйти замуж за Йена Сомерхолдера, и даже не думала ни о чём таком...прекрасном, как уединение в огромном лесу. Совсем одной, — сказала Бао, зависнув на секунду. — И тебе было не страшно? — Конечно страшно, — усмехнулся Минхо. — Но только поначалу, а когда переспишь первую ночь в палатке, один на один с природой, становится только страшно больше никогда не испытать такого спокойствия. Они немного помолчали, слушая едва уловимый гул проезжающего товарного поезда. Уютная пауза не была экстремальной необходимостью, чтобы влюбляться каждый раз заново, но так легче было слышать разум. — Ты и сейчас один? — спросила Бао, когда лес снова замолк. — Да, но сегодня утром приедет мой брат со своим другом, — глухо пробормотал Минхо, разглядывая табличку-указатель. Он выглядел очень сосредоточенным. — Нам налево. Татти заинтересовано вплыла в их разговор: — Брат говоришь? Такой же красавчик? — Татти! — Чего тебе? — Не берусь судить мужскую внешность, — в воздухе ощущалась его тёплая улыбка. — Мы не родные братья. Его родители погибли, когда мне было два, а ему всего год. — Как это случилось? — Татти пристроилась справа от Минхо. — Татти! — вторая попытка усмирить любопытство подруги. — Да что? Почему ты так смотришь на меня? — Потому что тебя резко стало интересовать столько всего, что мне хочется прибить тебя. — Всё нормально, — убедительно сказал Минхо, жуя банановую пластинку жвачки. — Они тоже любили походы, но больше костров и палаток им нравился рафтинг. Для последнего сплава они выбрали Франклин. Эта река очень опасная, и находится слишком далеко от цивилизации. Спасатели прибыли на место катастрофы только спустя три дня, но там уже некого было спасать. — Зачем они занимались таким опасным видом спорта, когда у них был маленький ребёнок? — Мы задавали моей...нашей маме точно такие же вопросы, когда подросли, — Минхо некрасочно потрепал край зелёного рукава. — Его родители познакомились на восьмидневном заплыве, и оба занимались рафтингом большую часть жизни. Было сложно резко бросить то, в чём они были единомышленниками. — Не хочется это признавать, — задумчиво пробормотала Бао, прыгая по мускулистым корням, — но я их понимаю. Минхо, кажется, изучал Бао. Или её эфемерный силуэт в ночной темноте. Он наклонил голову вбок, чтобы движением правого плеча скинуть капюшон с головы, и аккуратно сказал: — Видимо, я теперь тоже. Три человека брели вперёд под классными звёздами и еловыми ветками, пока ночь густо затапливала лес. Вытяни руку — не увидишь пальцев. Но было в этом нечто завораживающе и одухотворяющее. Минхо, до последнего скрывающий усталость, остановился на перекур возле заброшенного бомбоубежища — или логова ночных эльфов — тут не угадаешь. Скинул сумки с плеч и спиной облокотился на кусок бетонной стены, которую ещё не сожрал мох. Бао, уже привычно, им залюбовалась. Моргнула, стряхнула мысли, неловко потыкала носком ботинка мокрый камень. Как так получилось, что Бао — девчонка, которая не могла ни в кого втрескаться даже мимолётно, запала на парня с лодкой в лесу? Ведь он, казалось, не делал ничего особенного. Не могла ответить на этот вопрос даже сама. Чувства рядом с ним покрывались острыми чипсами — кажется, тоже поднималась температура — и ватными одеялами. Бао случайно пнула камень сильнее, чем хотела, потому что мысли стряхнуть так и не получилось, и Минхо умело словил его носком кроссовка. Бао скованно улыбнулась, потому что поняла, что была поймана с поличным. — Ты смотришь на меня. — Что? — Я говорю, — усмехнулся Минхо особенно мило и выдохнул дым, — не засыпай, скоро будем на месте. — А, — многозначительно кивнула Бао. — Так быстро. — Быстро? — возмущённо спросила Татти, болтающаяся всё это время вокруг бомбоубежища. Искала наскальную живопись или пентаграммы. Хоть что-нибудь, чего можно испугаться и напугать других. — Мне кажется, мы тут вечность шатаемся. — Это был не упрёк, — не удержался Минхо, хотя изначально хотел скрутить непрошенную честность. — Мне нравится, что ты смотришь на меня. Откровения рядом с убежищем лесных эльфов обладали особой магией и пробуждали в Бао яркого человека, который, по-видимому, нашёл свой заветный акварельный штрих. Попугайно-зелёный, с медовыми глазами и красивой улыбкой. Если когда-нибудь у неё спросят: делала ли она что-нибудь безумное. Бао не будет вспоминать прыжки с крыши двухэтажного дома в сугробы или кормление медведя с руки. Бао вспомнит, как впервые влюбилась и доверилась. Разве не это настоящее безумие? Истинное. Зверь, спящий в желудке Бао, предательски зарычал. Минхо заулыбался: — Могу поделиться с тобой кимбапом. — С рыбой? — глаза Бао в этот момент были похожи на пластиковые стаканчики, в которых царапалась надежда. В них хотелось смотреть. Смотреть. И смотреть. — С рыбой, — кивнул. Он покопался в рюкзаке, который был забит одноразовой посудой, таблетками для сна (острыми мармеладками) и маленькими книжками. Втащил из недр сплющенный перекус, практично замотанный фольгой. — Сам поймал, сам разделал, засолил и закрутил в ролл. Надеюсь, получилось вкусно. — О, это ты грамотно подъехал, — Татти рухнула под дерево на коллекцию своего барахла, чтобы сделать передышку. Её лёгкие практически перестали фильтровать кислород. Нужно срочно активизировать их шоколадным никотином. — Бао у нас жгучая любительница рыбы и мужчин, умеющих готовить эту самую рыбу. — Да? — Нет, — Татти щёлкнула зажигалкой, прикурила сигарету. — У неё тонкая вегетарианская душа. Бао театрально закатила глаза, а Минхо негромко рассмеялся. Его смех звучал как драгоценность или нечто сакральное, что хочется убрать в бархатную шкатулку и заботливо держать возле сердца. — Буду иметь ввиду. — Зато рыбу люблю я, — красочно и с жирнющим намёком оскалилась Татти, принимая долгожданную еду. — Спасибочки. Такое странное слово — спаси-бочки. Какие бочки я должна спасти? Пока Татти щёлкала зубами, пережевывая, чёрт, слишком восхитительный ролл, Бао раскусывала леденец — рот наполнялся лимоном и сахаром, который им с Минхо так претил, — рассматривая звёздное небо. Слушала дискуссию о какой-то рыболовной ерунде и ёжилась от прохлады. На ней была тёплая походная куртка и лохматый свитер, а ей всё равно было холодно. Если Бао заболеет, то Пёль стопроцентно будет пичкать её индийским отвратительным чаем, труднопроизносимыми витаминами и приматывать к запястьям чеснок. Бао хотелось спасти себя от лечебной гадости и переохлаждения, но она понятия не имела — как. Зато понимал Минхо: сцепил её маленькие руки в свои большие кулаки и спрятал в карманы толстовки. Как кстати, ведь Бао тоже хотелось дотронуться до тёплых ладоней Минхо. Она замечала каждый его осторожный взгляд, и в свои вкладывала важнейшие ответочки. А ещё ей хотелось, что бы эта ночь остановилась и больше не двигалась. Минхо несмело улыбнулся: — Знаешь, мне нравится слушать, что обо мне думают. Бао думала о странном. О том, что его глаза похожи на космический мёд, а волосы наверняка холоднее ладоней. Мягких ладоней. Мать честная, ей слишком сильно нравилось держаться с ним за руки. С человеком, о котором она знает ровным счётом ничего. И ей больше не нужно было фантазировать в глазах Минхо межзвездный мир, потому она в нём уже по горло. Неосторожно плавилась в звёздном блеске при минусовой температуре. Если Минхо несмертельно лихорадит от острого, то Бао приятно лихорадит от него. — Рядом с тобой трудно думать мозгом, а не сердцем. Мы знакомы меньше двух часов, а я доверяю тебе только из-за твоих глаз и прикосновений. Это странно, да? Бао была человеком, которому всё что угодно могло причинить боль: старые занавески, помятые фотографии, смерть синих бабочек, цветочки в волосах или мягкие динозавры с диктофоном в игрушечном пузе. Но не незнакомец в ночном лесу. Так что да, это было действительно странно. Но Минхо не пытался это отрицать, и Бао хотелось ему верить: — Странно, — он снизился до безумно волшебного шёпота, — но со мной происходит тоже самое. Они наклонились друг к другу, соприкоснувшись плечами, но не целовались. Нельзя смешивать разум с ночью и женским пивом. Поцелуи тем более. — Встретимся завтра...сегодня? — На рассвете? — спросила Бао таким же волшебным шёпотом. — Светать начнёт через час. — Тогда вечером. — Тогда вечером. В эту ночь зародилось больше любви, чем во всём остальном мире. Она — любовь — спуталась с ветром и беспощадно снесла головы обоим.