Лжём, но не обманываем

Кто мы друг для друга? Скажи мне, Мегуми. Поведай. А то я сам уже просто не вывожу. Я потерялся. … там, далеко. Рядом с вечно-осенней речкой где-то. Сделай шаг левее, под увядающей, чернильными кляксами плачущей сакурой на заиндевевшем, тлеющем синей хвоей мосту. Между реальностью, домыслом и фантазиями. … снежинки искрятся чем-то горьким и серым. Они весело воют на одиноко взлетающую в небо, угасающую в мраке рассвета звезду… кем-то не дописанные, мною не написанные. Зачем я вылил всю смолотую тушь на звезду? Теперь не хватит на застланное желтым тревожное небо и его хрустальную, застывшую полумесяцем жидкого оникса косу… Это мой мир. Его я своими руками построил. Я один здесь живу. Мы — один на один. Я и мой самоубийственный вымысел. Лишь на шее тянущим голову вниз увесистым камнем, болтается видимое мне одному ярмо: «Собственность Фушигуро Мегуми. На случай, если потеряется. Решайте сами, усыпить или вернуть». Я бы усыпил — как постскриптум. Драгоценнейшим не огранённым камнем… Тянет шею вниз, болтается, завораживает. Вместе с обрывком канатной веревки на шее раскачиваясь. Все одно — размашисто жирная точка. Мой приговор, прогорающий на вздувшейся воспаленным рубцом коже, будто клеймо. Манит, так манит меня… следовать. Спрыгнуть вниз. И разбившись, взлететь, утонув. Я потерялся, Гуми. Я в своих мыслях совсем потерялся. Я реально больше не вывожу. Кем мы станем друг для друга? Мегуми?.. Я вглядываюсь в твои заострившиеся черты так отчаянно-внезапно повзрослевшего лица и безуспешно пытаюсь разгадать эту тайну. Я ищу затерявшийся в ярких буднях наших дней медный ключик к невзрачной шкатулке с секретом. Я неустанно стараюсь преуспеть, честно. Ради нас… прошлых нас, на последнем дыхании я иду по затянутой жирным пеплом пустыне, не отступая. Я ищу, перебирая наощупь осколки стекляшек, разбросанных кем-то по сырому, такому скользкому сейчас песку. И, вновь и вновь пропарываю до крови пальцы, измазывая их жирной сажей. Ловлю себя на том, что постоянно отвлекаюсь на отраженный блеск лучей, и очевидный правильный ответ навеки ускользает. Пеплом к пеплу — выгорает. Я не замечаю, как и сам проваливаюсь в зыбучие пески, настигнутый смертельной жаждой. Я ею загнанный. Ты слишком красивый. Непозволительно мною желанный. Для того, чтобы что-то осталось по-прежнему. Для того, чтобы что-то осталось правильным. Ты сидишь, откинувшись на спинку дивана, на который забрался с ногами, не оставив мне рядом места. Быть может, вот оно? Есть в этом что-то символичное… Мне нет места рядом. Да, это было бы верно. Но я не готов. Я задыхаюсь под толщей уже затхлой смеси гнили, пепла и песка, мне не хватает воздуха. Для меня так пахнет отчаянье. Меня готово погребать под собою отчаяние. То, что я должен. Но не хочу принимать. В душе я застывшее мраморное и безжизненное изваяние — Каменный ангел? Гротескный Сатир? — подражая ему, я слежу за тобой с постамента напротив, пристально наблюдаю. Будто мертвый, я завидую беззаботно горящему в тебе яркому пламени жизни. Здесь есть только мои жадность и жажда. Я ловлю твое дыхание, почти не моргая. Стрелки настенных часов беззвучно отмеряют наше с тобой навсегда ушедшее время. Полчаса… я не слышал шелеста переворачиваемых страниц в читаемой тобой сейчас книге. Что-то чувствуешь?.. Полчаса. Слишком тихо. Тебя не гнетет эта тишина? — Хей, Мегуми, что-то случилось? — мой каркающий, сейчас тяжелый голос будто тупой нож взрезает сгустившийся над нами мрак застывшей покрывалом тени. Ты вздрагиваешь. Звучит так не привычно низко даже для меня. — Да нет, ничего… — отвечаешь запоздало. Что-то все же чувствуешь, верно?.. — Окей. Значит, мне просто показалось. С неимоверным усилием воли все же возвращаю себе контроль над предающим голосом, стараясь звучать беззаботно и привычно. Оправданно и вовремя. Ты расслабляешься, возвращаясь мыслями к оставленной тобою на задранных бедрах книжке. Эти сводящие меня с ума, изящные задранные бедра… что лишь слегка прикрыты короткими шортами, что так хочу видеть сейчас на своих плечах. Будто чья-то насмешка. И наконец-то переворачиваешь своими длинными пальцами ее… эту гребанную безликую страницу. Полчаса. Я ее уже ненавижу. Вдох, выдох. Сделать не сложно. Я должен сдержать своих демонов. Я обязан не погубить тебя. Только не тебя, Мегуми. Поднимаюсь с насиженного места, чтобы не одуматься, резко. Привычно забираю твою огромную, на две твоих ладони, позабытую кружку, чтобы занести вместе со своей просто черной чайной чашкой на нашу кухню и закинуть их в мойку. Такой отличный повод… На ее светлом дне — смешная собачья мордашка, ты выглядишь невинно-трогательно и нежно, когда отпиваешь из нее, приподнимая вверх. Этот образ за прикрытыми веками так контрастирует с тем, что, прогорая, тлеет сейчас в моей душе. Провожу по ободку в месте, где совсем недавно ее касались твои губы, растираю, незаметно для себя облизывая свой размывший этот фантомный, остывающий след палец. Только осознав вкус отрезвляющего горького кофе, понимаю, что я только что сделал. Я очень опасно порой забываюсь. Но не могу ничего с этим поделать. Мои демоны просят хоть немного их баловать. Они взывают ко мне. — Опять пил на ночь глядя кофе, да? — Нет, не тебе я сейчас задаю этот вопрос, откидываясь на холодную, в облупившейся краске стену в соседней от тебя комнате, бессильно скребя ее пальцами. Я озвучиваю его для себя, чтобы избавиться от остатков такой давящей на меня, стучащей кровью в висках, удушающей тишины. — Не заснешь же, горе ты мое растрёпанное. — Я и так не засну, — так по родному, так по вредному ворчишь мне в ответ. Такой вредный и родной… Мой. Не отрицающий, что ты — мой. Только мой. Возрадуйтесь же сейчас, мои внутренние демоны. Я обманул вас. Как сладко сейчас я обманул вас. Гуми — мой. Как мне это думать сладко. И кажется, я успокаиваюсь. И даже нахожу в себе смелость немного обыграть ситуацию и прокомментировать, хоть и оставив большей частью в своих мыслях: — Ну, захочешь, сам расскажешь. А не захочешь — знаешь, где я. Если будет что-то, с чем ты не сможешь справиться, готов подставить тебе свое плечо и так далее по списку. Просто, чтобы напомнить, что я все еще рядом. Тебе и себе. Что я рядом. Даже выдавливаю из себя что-то похожее на смешок. Но выходит совсем жалко и смазано. Вот и все. Стена между нами не рухнула, в крошево трескаясь. Как хорошо, что ты не видишь сейчас меня. Рутинная сценка достойно разыграна. Актер постарался, был местами смешон, но его внутренние запасы иссякли. Как бы ни хотелось мне тебя оставлять… но пора освободить эту сцену. Завтра я еще должен буду как-то начать все сначала. Завтра я тоже должен смочь выдержать. Мне нужны силы. С каждым днем, рядом с тобой, их становится меньше. Я трачу их все на свою внутреннюю борьбу. Усмиряя свою тьму и прячущихся в ней демонов. Битва с самим собой. Моя самая тяжелая битва. Борьба на истощение. Я чувствую себя иссушенным, поблекшим. И немного побитым. Но я обязан держать удар. Ведь ты смотришь на меня. Ты все еще смотришь. Ты мне все еще веришь. Твоя вера — самое ценное, что есть у меня. Что у меня осталось. Что дало мне выжить. И стать сильнейшим. Ты сделал меня не на словах сильнейшим. И теперь, я не могу подвести это звание. Чего бы это мне ни стоило. Я вновь и вновь, буду обманывать сам себя. До последнего. Остается только пройти мимо, укрываясь за спасительной дверью своей комнаты, желая тебе сладкой ночи, подтверждая это пожелание своим немного манерным кивком. Там, совсем скоро, я смогу выпустить на волю своих демонов. Еще немного, сделать лишь шаг… Но ты все же по-своему что-то решаешь. Ты не даешь мне так просто уйти, ты меня окликаешь. Ах, да, мы ведь вели с тобой диалог, и сейчас вроде бы… продолжаем? — Скажи, Годжо. Ты был влюблен когда-нибудь? Я замираю в растерянности — звучит как внезапный удар в солнечное сплетение. Ага. Пробивной в солнышко с ноги да с разворота, когда его совсем не ждешь. От тебя точно — такого не ждешь. Я опять что-то упустил?.. И боюсь, и хочу это узнать и услышать. Насколько важное? Для меня, ставшего нынешним, — важное? Немного подумав, будто взвесив ситуацию, все же задерживаюсь, облокачиваясь на не занятый тобой подлокотник дивана. На самый краешек слегка присаживаюсь. И решаюсь ответить тебе: — Да, я был влюблен, — и зачем-то добавляю, припечатывая коротким словом. - Дважды. Сам того не ожидая. Возможно, чтобы причинить себе немного сковывающей саму суть и такой отрезвляющей боли? Мне интересно проследить твою реакцию…? А быть может, чтобы найти для себя предлог… еще немного задержаться с тобой этим поздним летним вечером? Нет. Просто жалкая ложь. Я просто хочу успокоить свои подозрения. Никогда не говори мне, если ты будешь влюблен, в кого ты влюблен, Мегуми. Я убью этого человека. Я убью. С максимальной жестокостью и без сожалений. — И каково оно? «Каково оно…» — перекатываю и на своем языке. Какой хороший вопрос. Но на него у меня припасен лишь один ответ. Я буду… честным? — Не могу сказать ничего хорошего. Видишь ли, в этом деле я внезапно тот еще неудачник. — Да, я иронизирую, даже смеюсь над собой. Все реально, все так и есть. Я такой неудачник. — Интересно было бы узнать, кто эти люди. Немного подумав, ты свешиваешь ноги с дивана, будто приглашая меня с комфортом присесть и присоединиться. Но я не спешу занять освободившееся рядом место. Это — в целях твоей же сейчас безопасности. Вместо этого, переспрашиваю, с недоверием: — Почему тебе интересно? — Чем привлекли тебя и твое внимание. И как так получилось, что ты был ими отшит. Совсем не щадишь меня, да, Мегуми? Разговор уходит совсем не туда… — Зачем тебе это? Я подумал уже, что ты сам влюбился и сейчас в душевных терзаниях. Лишь поэтому поддержал эту тему. Но… О, да быть такого не может. Неужто мой милый малыш Гуми тоже тайно хотел бы, чтобы я был в него влюблен? Уж не за этим ли хочешь выпытать мои предпочтения? — с особым извращенным удовольствием, я намеренно делаю сейчас себе очень больно. И ты меня, естественно, не подводишь. Прячешься, закрываясь обнимаемой диванной подушкой, фыркая и сразу обзывая дураком. Но когда я уже снова от тебя отворачиваюсь, собираясь продолжить прерванный путь… Ты и сам продолжаешь: — И все же. Знаешь… Может мне просто показалось, но ты выглядишь сейчас, как человек, который хотел бы выговориться на эту тему. — Серьезно? Я так выгляжу? Я что-то не заметил, — демонстративно оборачиваюсь к висящему сбоку зеркалу, самодовольно кривляясь и будто любуясь сам собой. На самом деле я смотрю на выражение твоего лица. На твои глаза. Они сейчас очень внимательные. Это плохо. Это опасно. — А я вот заметил. — Вредина. Так просто теперь не отстанешь, да? Ну хорошо. Знаешь… — да, я ставлю акцент на этом слове, нарочно передразнивая тебя, — Они оба были парнями. Делаю трагическую паузу, может тебе этого хватит? Не копай глубже, прошу, не копай. Ты не выдержишь того, что тебе там откроется. Пожирающая все на своем пути, алчущая тебя безграничная бездна. — И? — Тебя не смущает? Узнать, что я вообще то предпочитаю парней? — Глупо в моем возрасте было бы думать, что ты нечто асексуальное. А так, такие предпочтения как раз вписываются в твой образ «хэй, посмотри на меня, я не такой как все». — Ну ок. Спасибо, что принял мой каминг-аут. Ха-ха… Мне легче. И тут почти не вру. Правда, хоть с этим мне немножечко теперь легче. Как что-то само собой разумеющееся и естественное, ты поводишь плечами: — Обращайся. И все же, может, расскажешь про этих двоих? Точно не отстанешь ведь. Опять веревки вьешь из меня? Мне не просто тебе не ответить. А ты чувствуешь, пользуешься. И я только рад. В твоем тихом омуте порой те еще черти заводятся. Бесстрашные, не пуганные, уверенные в своей безнаказанности и будто бессмертные. Так что же могу я тебе ответить? Что я готов тебе сказать? Опять немного правды? Всю - ты точно не примешь. — Первый… был моим лучшим и единственным другом, мы когда-то учились с ним вместе. Нам было лет по шестнадцать, когда у нас даже готово было что-то закрутиться. Но жизнь внесла свои коррективы. Не сложилось. Мы разошлись во мнениях, а потом разошлись и наши пути. Я был слишком слеп, чтобы это заметить. И слишком любил его, чтобы остановить, когда до меня дошло. В остальном… об ушедших принято говорить лишь только лучшее. Я же и вовсе предпочту почтить его память и промолчать. - Он… умер? - Да, он мертв. «Я сам убил его. Я сам убил его» — нестихающим, многоголосым дисгармоничным эхо, хохочут и вторят мне мои демоны. Своими руками. Я чувствую, мои руки до сих пор в его теплой крови. Густая и красная, россыпью рубинов на белом фоне… Он не оставил мне выбора. И я ему — не оставил. Не забывай про Сугуру, Годжо. Не забывай. У тебя талант губить все, к чему ты прикасаешься. У тебя талант уничтожать все, что тебе дорого. Особенно тех, кто смог тебя полюбить. Не забывай. Чтобы не допустить этого снова. — Я… сожалею. — Да ладно, Мегуми. Эта не та тема, которая стоит твоих сожалений. Уже не стоит того, — хотя и по другой причине. — Ну, раз ты сам так говоришь… — не веришь, но знаю, что именно спросишь: — Тогда… А что же последний? «Не второй, а последний» — ликуют, верещат мятежные духи в моей голове, подвывая сладко. И подтверждая: «Последний». Смакуя это слово, так смакуя его на языке… Но я сам поправляю, хотя и не нахожу в итоге подходящих мне слов: — А второй… знаешь, второй это… вообще не та тема, о которой я готов говорить с тобой или кем-либо. — Ясно. Вот и все. Просто «ясно». И казалось бы, долгожданная точка. Ты получил свое, удовлетворил любопытство. Но я все еще хочу убедиться, проверить… С чем связан? Чем вызван этот твой интерес? Кем?.. Я не могу остановиться и просто тебя так оставить. Прости меня, Мегуми. Во мне, на медленном огне кипят ярость и ревность. Пока еще на медленном огне. Но ты всегда был для меня очень щедрым мальчиком. В детстве ты всегда отдавал мне шоколадку, покрывающую мороженое в купленном тебе ведерке страчателлы. Или давал обкусывать похрустывающую глазурь на твоем эскимо на палочке. Нам с тобой было вкусно. Вот и сейчас, у тебя находятся припасенными для меня еще немного дровишек. Ты бескорыстно и совершенно без задней мысли подбрасываешь их в костер под кипящий котел. Я просто не успеваю задать свой вопрос аккуратно. Да и не нужным это становится, ты сам по наивности выдаешь мне ответ. — Скажи, а можно ли… нормально ли заниматься сексом с человеком, если его не любишь? Или не уверен, что любишь? — Но ты его хочешь? — Эм… да. Допустим, да. Ты все же кого-то конкретного хочешь, верно?.. Болезненное открытие. Я узнаю. Для кого-то это будет очень болезненно. — Планируешь приобрести опыт в ближайшем времени? Поэтому сегодня такие вопросы выспрашиваешь? Кстати, если не секрет, то кто это будет? Девочка… или ты тоже не против мальчика под своим одеялом? — да меня откровенно несет… — Не передергивай, Годжо. Это просто вопрос. Если не можешь ответить, тогда просто уже давай разойдемся по спальням и сделаем вид, что я ничего и не спрашивал. Мне и так, знаешь ли, неловко с тобой о таком говорить. Неловко спрашивать. — Тебе неловко? Но поговорить ты определенно хочешь. Хах… Со мной. Да ты сегодня прямо в ударе. Я уже так скучаю по смущающемуся от всего, жмущемуся за моей спиной крошке Гуми и его очаровательным пухлым щечкам… — А с кем еще-то? Сам же предлагаешь к тебе обращаться. Сам подчеркиваешь, что ты мой персональный авторитет. Так и где? Подожди, это же… значит ты и сам сейчас просто смущен? Похоже, так и есть. Обсуждать с тобой такие темы для меня не просто ли, знаешь. Ведь у меня в них свой интерес. — Для чего-то гипотетического, ты слишком много просишь моей личной информации. Задаешь слишком личные вопросы. Что дальше? Мне ждать расспросов о том, со сколькими людьми… мужчинами я был? И как был? Может спросишь, какие позы я предпочитаю? Что за вывод ты хочешь для себя сделать на этой основе? Поделишься тем, что для себя ищешь? Я не догоняю вот что-то. — Зато сам подгоняешь столько вопросов… на которые сам хочешь мне ответить? Все-таки я был прав, и ты хочешь выговориться? — Гуми, я кусаюсь, — и как бы невзначай показываю тебе свои клычки. Да-да, вижу что заметил. Оценил? — Защитная реакция? — Ты со мной не шути. — Какие-то одному тебе понятные шуточки шутишь здесь только ты. — А что ты? — А я… Да так, забей вообще. Просто… я думаю над этим уже некоторое время. Интересно, почему люди влюбляются. Почему — встречаются. Какого это. И чего оно стоит. Это стоит того. И одновременно — совсем не стоит. Две стороны одной монеты, вечно балансирующей ребром. У меня нет для тебя ответа. У меня и для себя ответа нет. Цепляюсь за образ… ага, я нашел. — Твоя книжка сегодня тоже об этом? — указываю на отброшенный в сторону корешок. Название на обложке вытерлось, никак не могу рассмотреть его. Но ткнув пальцем в небо, оказалось, угадываю. — Да. Краткий психоанализ по Фрейду. И немножечко Юнга. Мда, о-хо-хо. Сам не читал, но наслышан. Что ж, Гуми в отличие от меня всегда тот еще интеллектуал и профессор. Но меня это внезапно окончательно приводит в себя, остужая ненадолго мои разбушевавшиеся чувства. Все вроде бы становится ясным. Моя территория — вновь безопасна. Тревога уходит, готовность откладывается. Мне не предстоит никаких необдуманных действий. Нет никакой таящейся за ближайшим углом угрозы, я сам придумал ее. Угрозы нет еще… В своих мыслях я довольно и сыто рычу. Моя территория останется неприкосновенной. — И как, она была тебе полезна? — С тобой — совершенно сейчас не была, — одними уголками губ улыбаешься, будто что-то любопытное вспомнив. А затем, и мне поясняешь: — Интересного — пишут, что все желания идут из детства. А так, как и везде, в чем-то околонаучном и философском… абстрактную и непонятную херню. Без каких-то четких определений. — Дай угадаю, тебя это бесит? — ощутимо смягчаюсь. — Ну, думаю не ошибусь, если скажу тебе, что в этом деле нет никакой секретной формулы. Это то, что приходит само собой. Ровно тогда, когда его не ждешь. А какого это, узнаешь, когда сам влюбишься. Сам поймешь. «Бла-бла-бла» Но закрепим хоть какое-то позитивное от меня впечатление за этим вечером? — Думаю, влюбленность — это совсем не плохо. Знаешь… Пускай у меня с позитивным опытом и не сложилось, но… Тебе я желаю познать это чувство, и чтобы твой человек ответил тебе взаимностью. Нет, я совсем не этого тебе сейчас желаю. Мегуми, я тебя себе желаю. О боги, как же я сейчас тебе вру. Себе не совру. И все же поспешно скрываюсь за своей дверью. Я убью. Разорву любого. Тебя коснуться никто не посмеет. *** Я вновь совру себе, если скажу, что никогда не представлял себе этого. Как однажды ночью, на грани сна, распахнется дверь в мою комнату. Послушная ночным видениям, она покорно впустит тебя внутрь, не выдавая. В полной тишине ты опустишься на краешек моей постели, спешно подгибая под себя озябшие пятки. Я до последнего буду притворяться спящим, чтобы не вспугнуть тебя, мое ты наваждение. Что-то увидев в моем искусно сохраняющем расслабленность лице, ты потянешься ко мне и отогнешь край укрывающего меня одеяла. Ты прошмыгнешь под него ко мне, чтобы обвить своим теплом мое едва ли успевшее пригреться тело. А потом, робко изучая его кончиками пальцев, ты все же спровоцируешь меня на то, что мы займемся кое-чем интересным. Обнявшись вместе в разделенной нами постели, подстраиваясь под друг друга, будто изучая заново наши тела, притираясь, оглаживая, и лишь сильнее обнимая, мы будем охрененно сладко и крепко… спать. Просто и тупо спать. И в снах своих прогуливаться под ручку где-то по усыпанным цветочками всех размеров и мастей лугам во владениях укуренного дедушки Морфея. Ага. Вот прям так оно и будет. И арфа там еще где-то рядом обязательно будет на фоне брынчать. Мелодичненько так. Делать «Треньк». Смешно-смешно. Я сам себе не поверю. Так почему же я должен сейчас снова врать себе? Почему? Я так устал себя бесконечно обманывать. Почему я должен только повторять себе вновь и вновь, что: «этого никогда не случится, смирись и поверь. И вообще, вот же мразь же ж ты на проверку, Сатору». Да, это давно пора… правильно бы было оставить. Или переключиться на что-то/кого-то еще. На что-то более доступное и реальное. На кого-то, с кем бы не связывали столь расчерченные многим границы. Да только вот рубильника, чтоб выполнить сие нехитрое действие, заводской конструкцией не предусмотрено. Его, в мозгах с инструкцией по эксплуатации никто не оставил. Я ведь и правда искал, так что точно тут говорю. Как было бы просто, взять и нажать. И вышло бы что-то. Модель чего-то там проклято-магического, под маркировкой Годжо Сатору, уверены, что желаете сбросить до заводских настроек? Подтвердить ваш выбор? Да? Нет даже кнопки аварийного выхода. Ничего не просто, блядское одинокое нихрена. Я вообще не понял, как дошло до всего до этого. Просто бац, и однажды дошло. Вот оно, сидит тут, и машет, мол: «Здрасте». Не успев толком осознать, а уже оказался в ответе за все имеющееся без моего ведома. Обидненько. Горе мое. Только пройдены все ступени его принятия. Я отрицал. Я ненавидел себя. И признаюсь, немного тебя. Я пытался убедить себя, в том, что все пройдет, что все это - всего лишь ошибка. Вновь склоняясь к тому, что я так и не познал сам себя, мне просто все показалось. Я жалел себя бесконечно и тосковал. Тоска — скажу я тебе, очень отстойное чувство. И вот, теперь на моем горизонте забрезжало рассветом принятие. Я все-таки… принял этого нового, еще такого неизвестного мне себя. Со всей этой неправильной к тебе любовью. Всепоглощающей, темной и жадной. Душащей нас обоих. Смирением тут и не пахнет. Так почему я должен только отрицать свои желания? Почему? Да, я не могу позволить себе сделать шаг в твоем направлении. Я не в праве его себе позволить. Я никогда не прощу сам себя. Но я могу себе позволить это представить. На едине с самим собой — буду честным к себе. Я тоже хочу придаться слабости. Здесь и сейчас я не буду врать себе — это то, о чем я мечтаю. Здесь и сейчас, я хочу отпустить своих демонов. Здесь и сейчас. Я мечтаю.

…о том, как ты сам приходишь ночью ко мне.

Будет ли это безмолвной просьбой помощи тебе с твоей совсем не скромной проблемкой? Нечто смущающее, о чем так стыдно заговорить при дневном свете. Что само просится в кулак, чтобы заняться этим вечером. О чем заговорить, как и сегодня, тебе неловко. То, с чем тебе перестанет хватать твоих собственных сил, с чем отчаянно потребуется помощь. Прямо сейчас… Будет ли это твоей подростковой жаждой новых экспериментов и от них — впечатлений? Не всю же, так чарующую меня твою юность только читать тебе книги, не ограничивать же тебе себя только ими. Скоро это время неуклонно настанет. А я как раз рядом. Я повторяю тебе снова и снова, что я рядом, как раз ради этого. Я вбиваю в тебя эту мысль. Точнехонько в твое подсознание. Ты сможешь привычно этим воспользоваться. Ты сможешь мною воспользоваться. Я действительно никогда тебе ни в чем не отказываю. Стоит попросить тебе, и в этом — сам знаешь, я не смогу отказать. Как не смогу и сам отказаться попробовать… Или же это будет уже сформировавшимся осознанным ко мне твоим желанием? Ведь я как минимум красив, сам слышал, что ты называл меня красивым. А еще тебя будоражит моя сила. Она всегда притягивала тебя ко мне, манила, будто мотылька. Да… Пожалуй, это будет твоим решением разделить со мной свои первые совместные ласки. Подарить мне себя. Просто представить, что ты захотел именно меня. Что сегодня говорил о том, что захотел именно меня… Как сладко. Все звучит так притягательно… Так что же выбрать мне? Какие грезы мне призвать себе сегодня? Каждый проклятый благословенный вечер…

… я дрочу на тебя, спуская на твой светлый и невинный образ.

Мой Гуми… такой еще совсем невинный… Как можно дольше ты таким и оставайся. И не скажу тебе, насколько долго это продолжается. Я не скажу тебе. Но сам я знаю. Испытывая отвращение к себе… так сладко, обильно кончая. Сходя с ума от отчаяния и ревности при свете дня. И позволяя себе недозволенное спасительными вечерами. В своих мыслях. … обнять тебя сзади, крепче прижавшись. Слизнуть соленую, вымученную, такую выстраданную капельку пота с родного виска. Сладко потереться между сведенных, твоих обнаженных бедер, чуть глубже толкнуться в расщелинку между ног, спереди тебя лаская… … на том зеленом, цветущем лугу я буду самой яркой бабочкой. А ты будешь гнаться за мною с сачком. Поймай же меня, мой Мегуми. Поймай. И убей меня, пока никто не пострадал. Пока ты не пострадал. Пока не стало слишком поздно.