Падре

Расческой зачесываю волосы на бок. Они ещё немного влажные после душа и от этого ложатся мягкой волной. Черные брюки, ремень, ботинки. Наглухо застегиваю все пуговицы на рубашке. Сутана плотно обтягивает мои плечи. Застегиваю на шее колоратку — единственный всполох цвета в моем траурно-черном облачении. Мои доспехи от желаний и соблазнов этого мира. Я готов. Меня зовут Эндрю Джозеф Миньярд, мне 21 год. Я священник при церкви святого Георгия в городе Тюбинген. А еще я гей. Не то, чтобы это было важно кому-то посреди Европы в 21 веке. Сейчас середина июля и несмотря на то, что в церкви прохладнее, чем снаружи, в тесной каморке конфессионала стоит одуряющая жара. Окошко, ведущее во вторую половину помещения закрыто, но я слышу, что там уже кто-то есть. Нетерпеливо жду и ощущаю, как капля пота скатывается за воротник рубашки. Я должен усмирить свое нетерпение, не все готовы легко открыть свою душу. Слышу шорох открываемой шторки, поворачиваюсь и не могу произнести ни слова. Сквозь узорчатую деревянную решетку в окошке на меня смотрят невероятной синевы глаза. Тонкий луч света из щели под потолком исповедальни высвечивает медный локон. Молодой мужчина молчит и я тоже молчу не отводя взгляда. Я узнал его. За последние 2 месяца он был на каждой моей проповеди. Его легко заметить — утреннее солнце, падающее сквозь витражи заставляет его кудри гореть огнем. Даже когда я приказываю себе не смотреть на него, то чувствую его тяжелый взгляд. После того, как он впервые пришел на проповедь, он больше не покидал мои мысли. Тяжело признать, что мне нравится ощущать, как его глаза блуждают по моей фигуре, и каждую ночь мне приходится молиться вдвое усерднее, чтобы смирить свою гордыню. Время как будто замирает. Не знаю, сколько мы просидели вот так в тишине смотря друг на друга. Мне тяжело дышать, плотное сукно сутаны сковывает не хуже брони. Наконец, молодой мужчина, кажется, собирается уже что-то сказать и нервно облизывает губы. Видит Господь, я не хотел смотреть, но мои глаза живут своей жизнью, и вот, я уже не могу отвести взгляда от его губ. Чувствую, как мое лицо начинает пылать, но надеюсь, что из-за духоты в крошечном помещении конфессионала это не будет так очевидно. Конечно же было глупо надеяться на такую удачу. Глаза напротив дюйм за дюймом начинают осматривать мое лицо, а жар румянца ползет ниже по моей шее. Кровь грохочет в ушах, я тяжело сглатываю и колоратка ошейником впивается в горло. Господи, помоги! Кажется, что мужчина напротив замечает все, что мне бы так хотелось от него скрыть. Подвигаясь ближе к окошку, он отодвигает в сторону деревянную решетку, разделяющую нас. Я уже говорил о своей невероятной удаче? Потому что на меня смотрит лицо греческого бога, а я нахожу в себе силы удивиться, что мужчина передо мной не чувствует жара, исходящего от моих щек. Он преступно красив, с прямым носом, густыми бровями и самыми яркими синими глазами, которые я когда-нибудь видел. Его буйные кудри в полутьме конфессионала отливают медью и золотом. В голове вспыхивает образ скульптуры Антиноя, которую я видел в какой-то передаче про античное искусство. Я бы усмехнулся такому сравнению, если бы еще мог дышать. — Прости меня, падре, ибо я согрешу, — произносит этот медноволосый бог. Его голос тихий, а акцент мягкий, немецкий явно не его родной язык, возможно поэтому он допустил ошибку в своей фразе. Хриплый вздох вырывается из горла помимо моей воли, когда я вижу, как его ладонь проникает сквозь окошко между нами и притягивает меня ближе. Его пальцы погружаются в волосы на моем затылке, губы накрывают мои, и я умираю. Он целует меня так, будто это все, о чем он мечтал всю свою жизнь. А я могу думать только о том, что не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Губы мужчины перемещаются на мою шею, а горячий язык слизывает с нее каплю пота. Господь всемогущий, как жарко! Еще десять минут и я заживо сварюсь в своей сутане. Он снова приникает к моим губам и целует, целует, целует. Его зубы слегка прикусывают и я даже не могу заставить себя подавить тихий стон. Неимоверным усилием воли я отрываюсь от поцелуя. Его глаза потемнели, а губы слегка приоткрыты. — Как тебя зовут? — удивительно, что я вообще смог составить внятный вопрос после всего произошедшего. — Нил Абрам Джостен. — Нил Абрам Джостен, ты меня погубишь, — шепчу я и притягиваю его для еще одного головокружительного поцелуя.