Оставь свет

За каждым великим мужчиной стоит великая женщина.  За каждым великим шаманом стоит тот, кто за ним присматривает, пока тот в трансе общается с духами, и тот, кто занимается вместо него скучными мирскими делами. Почему-то – Антон ясно видел это на примере деда – самые великие шаманы оказывались совершенно не приспособленными к быту: наверное, если бы мать однажды отказалась оплачивать вместо деда коммуналку и ходить в собес, его бы удар на месте хватил от хамоватых тёток и самой необходимости вникать, что это за цифры в платёжке. Ну хоть за давлением следить не приходилось, до самых последних дней жизни он был здоров, как конь.  Да и когда уходил – знал об этом загодя, успел всё устроить, передать Вике мирские дела, а Антону – потусторонние, а потом ещё и наоборот. Антону все эти потусторонние дела совершенно не сдались, ему интереснее было гонять в мяч с Позом и дёргать несуразными длинными конечностями под Катю Лель и Лигалайз в поселковом небольшом клубе, а Вике – обжиматься с племянником деловой соседки, но дед настаивал.  Да и кому, как не одаренным наследникам, передавать дела? Не родись Антона и Вики – пришлось бы деду брать ученика на стороне, наставлять его, пестовать… Там, где Антону и Вике достаточно было просто посмотреть, чужому пришлось бы три-девять лет бродить по крутым выбоинам тонкого мира и вникать в крутые выебоны его обитателей.  Пожалуй, само существование в его жизни Димы Позова доказывало: Антону на роду написано быть великим шаманом. Потому что Поз не просто знал о его способностях и принимал их, но и сам предлагал помощь, когда Антону хотелось прикинуться трупом, чтобы ничего не делать. С этого находчивый друг имел свой процент от заработка и приятный откат от дел потусторонних, но Антон знал точно: Позову нравится, интересно и не тяготит. Иначе бы ничего не выходило. Нельзя помогать шаману принудительно.  А без помощи и вдохновляющего пинка будущий (не дай бог) великий (сомнительно) шаман (а с этим, к сожалению, не поспоришь) в лучшем случае прилетал бы к деду (и после его смерти – к нему на родину) на время каникул, и то не факт: мало-помалу Вика тоже входила в силу и была готова помогать. И потом Антон до комы обнимался бы с духами прямо в аэропорту, потому что духи, оскорблённые долгим отсутствием и обиженные невниманием, встретили бы его все скопом.  Понёс же какой-то чёрт его предков на Кавказ, спутались с местными шаманами… И теперь Антон – без малого два метра живого роста, две с лишним дюжины не очень живых сопровождающих, из-за которых его и пограничники сторонятся, не понимая даже, в чём, собственно, дело, – стоял посреди аэропорта и пытался понять, куда ему дальше. Ну и что, что бывал здесь тысячу раз. Ну и что, что каждый закуток аэропорта знал как свои пять пальцев. И на крестный знак, которым при встрече демонстративно осенил его Поз, тоже плевать, христианство христианством, а духи не жадные, поделятся и вниманием, и выниманием.  – Шаст! – верный друг поймал его за локоть, потащил за собой. – Горе луковое, ну предупреждал же, ну ты как в первый раз, ей-Богу… А ну ша! – Поз тоже видел их: неясно, нечётко, смазанно, но видел, слишком уж долго общался с его чудной семейкой. – Земля вызывает Шаста, алё, очнись! Вещи где?  – Всё при себе, – Антон потёр глаза, с силой провёл ладонями по лицу. Вдохнул и выдохнул, мысленно уговаривая себя потерпеть, а своих бесплотных друзей – потерпеть ещё немного.  – Ну погнали тогда.  В аэропорту ничего не поменялось за то время, что Антон кормил комаров на питерских болотах и стаптывал железные сапоги на московских семи холмах, иногда заглядывая к матери на левый берег Воронежа. Разве что людей стало больше, как будто все отпускники разом рванули не на моря, а просто подальше от дома, поближе к чужим горам. Духи, изумлённые количеством людей не меньше живых, метались от одного к другому, вились, кружились, изучая: кого-то огибали по широкой дуге, с кем-то задерживались, будто бы принюхиваясь, выглядывая знакомые черты потомков местных горцев или невесомый отпечаток потусторонних дел на приезжих из Сибири и с Алтая.  Высокого хмурого мужчину и вовсе обступили толпой, будь они чуть менее бесплотны - сняли бы капюшон и странные оранжевые очки, не очень-то солнцезащитные, непохожие на те, что для зрения, и чемодан его на руках донесли до транспорта, очень уж приглянулся. Мужчина нахохлился в кресле, чего-то ожидая, и духов вроде бы не замечал, но – Антон зацепился взглядом, никак не мог оторваться, – зябко вёл плечами, словно чувствуя чужое внимание. – Завтра играешь сет в “Пайретс”, – Дима частил как заправский секретарь, – послезавтра едем к деду Эмилю, ну ты его помнишь, твоего дедушки сосед бывший, там как раз съемки рядом планируются. Как раз под новолуние должны закончить, а даже если и нет – дед Эмиль тебя приютит в любом случае, к нему домой чужие ломиться не станут, сделаешь всё как нужно. – Стоп, стоп, - Антон тряхнул головой, сосредотачиваясь на реальном мире; образы потусторонних сущностей и гостя города в оранжевых очках померкли. – Каких съёмок?  – Дед Эмиль, овцы, киношники приезжают, Тох, ну ты запоминай, что я тебе пишу, а? Ты гостинцы по списку привёз?  – Всё привёз, даже землю эту твою добыл, будь она неладна. Давай ещё раз про киношников, я не вдупляю.  Оказалось: снимают какой-то фильм на натуре, и то ли им не хватило бюджета на си-джи-ай, зато хватило на экспедицию, то ли хотелось острых ощущений, но овец и чабана решили не рисовать и не заимствовать: взять настоящих, заплатить малую толику, пренебречь тем, что актёрствовать будет совсем не обученный этому человек.  – Естественность, – вещал Поз, заводя дядькин драндулет, – ценится всегда, Тох! Да и говорить там ничего особо не надо, так, глазами посверкать, овец туда-сюда поводить, ну да тебя проинструктируют, а если совсем дичь гнать будешь – твои слова потом озвучат, ты главное артикуляцией в реплику попадай и рожу сильно страшную не корчи. Участвовать в съёмках кино на таких условиях не очень-то хотелось, Антон бы скорее поучаствовал в съемках на этапе монтажа или звукового оформления: тут он собаку съел, что ни говори, опыт не пропьешь (хотя, как говорится, попытки были). Но выбирать не приходилось.  – А сегодня?  – А сегодня ты спишь.  – Люблю тебя, Поз. Ноу хомо.  – Пизди больше, ноу хомо…  * “Пайретс” тоже не изменились за прошедший год: и оборудование у них было классным, и публика. Антон выходил за диджейский пульт третьим, к уже разогретой толпе. Публика качала. Дым коромыслом, как будто бы и не среднего пошиба клуб в небольшом, хоть и столичном городе, а яркое заведение, полное маменькиных сынков с золотыми картами и папиных дочек из тех, для кого “папочка” – это не то, чтобы родитель. Хотя, может, в этом и дело: те, кто ходят за статусом, тянут яркие цветные коктейли и смотрят убойные цветные мультики в гораздо более понтовых заведениях, а здесь собираются, чтобы покричать, потанцевать и, может быть, найти кого-нибудь, с кем захочется провести остаток ночи.  Антон тоже не отказался бы: неделька обещала быть адовой, и никаких выходных не предусмотрено. Какие могут быть выходные, если потусторонним гостям вынь да положь шамана-проводника, и какое счастье, что не внезапно: по крайней мере, Антон всегда мог приехать к нужному дню. Думать о работе – и той, что осталась в Москве, и той, что ждала его здесь, – не хотелось. Хотелось смотреть в толпу, как в бездну, которая тоже смотрит в тебя, выхватывать глазами счастливые раскрасневшиеся лица и играть, играть, играть.  Ещё и Поза рядом нет: воркует с невестой в гостях у дядьки. Убеждает девушку, что он бы сам с удовольствием провёл всё это время с ней, но вот ведь оказия: не то, чтобы просто друг в гости приехал, а вместе с другом приехала работа… Любимая и не сказать, что совсем безденежная, но муторная.  Размышления о работе, от которых не удавалось отделаться окончательно, самую малость портили вечер. Так что после сета Антон не в толпу рванул, колыхаться вместе со всеми и оттаптывать чужие ноги, а плюхнулся за уединённый столик за колоннами, зарезервированный специально для отыгравших сет диджеев и их спутниц, и присосался к бутылочному горлышку. Пить пиво в таком месте - это немножко преступление против здравого смысла, но тянуть цветные коктейли не хотелось, хотелось вкуса хорошего солода и чтобы не трогали.  Со вторым наблюдались некоторые проблемы, но пережить случайные столкновения с чужими коленями Антон мог: не привыкать. И, когда на него чуть не сели, промахнувшись мимо собственного стула – “Ой! Качнуло…” – только кивнул и вытянул ноги под стол, уберегая их от остальных гостей клуба.  Он слушал. Впитывал задор, шум, эмоции, – можно было бы пошутить про энергетических вампиров и объедаться впрок, но это было слишком близко к правде, чтобы так шутить. (Будь рядом Поз – точно пошутил бы; Антон поймал себя на том, что скучает и почти жалеет, что не уговорил Катю пойти с ним, а та точно уговорила бы Поза)  Он впитывал чужие разговоры, не прислушиваясь, скользил взглядом по толпе, изображая внимание, если кто-то из коллег по цеху начинал что-то втирать. Парни и девчонки уходили и приходили, вечер шёл, сознание медленно уплывало, и становилось понятно, что надо либо делать ноги, либо уходить к бару и подкатывать к какой-нибудь девчонке посимпатичнее и как можно более неместной. Чтобы за её плечом не вырос внезапно сват-брат-дядька, а то Антон слишком отличался внешне от коренных жителей, чтобы рассчитывать на их благосклонность. В любом из смыслов.  Последний из диджеев на сегодня, кажется, успел хорошо принять на грудь в ожидании своей очереди: лажал бессовестно, невооруженным глазом было заметно, что ему наплевать на качество музыки, лишь бы долбило.  – Готов поклясться, что он из тех, кто басы в тачке выкручивает помощнее, чтобы она на силе сабвуфера ехала, – неожиданно чётко сказал кто-то рядом, пока диджей взял небольшую паузу, и Антон, не задумываясь, кивнул.  Мысль уплыла к мечтам о личном автомобиле, и Антон не сразу уловил, что сосед – тот самый “Ой, качнуло!” со столика по левую руку, – продолжает говорить и, кажется, говорит именно с ним: включился уже ближе к концу вдохновенной речи:   – …было вообще невероятно, скажи? – “Ой, качнуло!” взмахнул рукой с бокалом так, как будто из левого рукава у него должно было вылиться озеро с чистой водой, а из правого, стоит только перехватить бокал – стая белых лебедей.  – А?..  – Ну Хэзнатс, я же тебе о ком! Или как его… Забыл, – кажется, он вполне естественно расстроился. – Третьим кто выходил?  – Хэзнатс, ага, да, – Антон опёрся локтем на стол, устроился вполоборота. Любопытненько, как говорила Катя-будущая-без-сомнений-Позова.  – Ну вот! Короче, спас вечер, а то тухловато. Я потом загуглил, кто это, но вообще инфы почти никакой, жалко, – “Ой, качнуло!” костяшкой пальца поправил прикольные оранжевые очки, сразу следом – чёлку, чтобы перестала спадать на брови. – Ты случайно не знаешь, он вообще кроме как здесь где-то выступает?  – Ну… Вообще знаю, да, – становилось всё интереснее. – В Москве и в Питере иногда, а…  – О! В Питере – это огонь, я как раз оттуда. А ты? Извини, на местных не похож.  И действительно.  А вот “Ой, качнуло!” казался Антону смутно знакомым. То ли оранжевые очки он эти где-то уже видел, то ли само лицо… Точно! В аэропорту и видел: духи почему-то облюбовали этого гостя города, всё кружили рядом, несмотря даже на близость Антона. – Вообще я из Воронежа, – он моргнул, заставляя себя вернуться к разговору. – К деду приехал. Мамина родня отсюда, надо бы навестить старика, – и уточнять, что его старик сейчас наверняка где-то поднимает чарку за здоровье усопших вместе с Мерлин Монро и Фредди Меркьюри, совсем не обязательно. – Круто, здорово, когда семья крепкая. Я Арсений, кстати. Можно Арс. – Антон, можно Шаст, – Антон пожал протянутую руку. – Это от чего?  – Это от фамилии.  – Крутая фамилия, должно быть. Часто девчонки себе такую же хотят?  – Ты говоришь как моя бабка, земля ей пухом…  Арсений рассмеялся, забавно прикрыв лицо рукой, и, взглядом спросив разрешения, пересел за его столик.  А Антон и не против. За оранжевыми очками угадывались какие-то светлые глаза, руки у него были крепкие и сухие, с одиноким кольцом на правом безымянном, непохожим, впрочем, на обручальное, и замысловатым браслетом в виде крупной цепи. А что ещё нужно для счастья? Наверное, чтобы человек был хороший. …Кажется, он снова отвлёкся: Арсений как-то изящно размотал тему с девчонками, и Антон вроде как включался в разговор, отвечал, то и дело прыскал со смеху, но в жизни не вспомнил бы, от чего смеялся и почему в какой-то момент Арсений заговорчески подался к нему и заговорил тише и ниже, как будто бы его даже гипотетически мог услышать кроме Антона в этот момент:  – …чисто по-человечески непорядочно, не люблю страшно. С парнями другое дело, хотя в табло получить ой как не хочется, но в Питере шансы на успех достаточно велики, – и светлые глаза, когда Арсений снял очки, оказались голубыми.  Антон залип. – Ну, прямо сказать, тут ты рискуешь сильно, – он вроде бы как собирался откинуться на спинку стула, подальше от этих голубых залипательных глаз, но обнаружил себя с локтями на столе и практически на расстоянии вздоха. И тут бы запереживать, но диджей вспомнил, что он сюда вообще-то не только басы крутить пришёл, и поставил действительно хороший трек: толпа взвыла, Арсения на расстоянии побольше уже не было бы слышно.  – Это правда. Вот если бы, гипотетически, я к тебе сейчас подкатил, – в этот момент у Антона чуть было пиво носом не пошло, и отсутствие Димы рядом сразу перестало ощущаться как что-то давящее: тот не преминул бы стебать его таким поворотом разговора до конца дней, – разве ты бы принял это благосклонно?  И понятно, что вопрос всё-таки не задан, а если и задан, то не для того, чтобы на него отвечали. Но задавал его всё-таки не абы кто, а вот этот самый Арсений, румяный то ли от жары, то ли от выпивки, взбудораженный то ли танцами, то ли общественно неодобряемыми разговорами. Красивый, если честно, до пизды.  – А ведь ты даже не горец, те-то вообще ребята отбитые…  И вроде бы как Антону тут тоже ещё жить, с людьми общаться, в глаза смотреть местным приятелям, а вроде бы как… Он планирует после нынешнего этапа работы передать все дела сестре и не возвращаться сюда иначе как туристом. А ещё за его спиной двенадцать поколений шаманов, которые и детей зачинали там, куда козы пастись не ходят, и быт строили с тем, к кому сердце лежит, а не с тем, кто по статусу положен, – потому что когда за твоей спиной двенадцать (одиннадцать, десять, восемь, пять, три) поколений шаманов, тебе так глубоко наплевать становится на общественное мнение, что мама не горюй.  – Чисто гипотетически, – Антон на всякий случай отставил бутылку пива, – я бы тебе дал, Арс.  – Вот, и я о чём!.. А потом пришло осознание, и Антон прыснул, глядя, как Арсений меняется в лице.  – Так, стоп…  Можно было по этому самому лицу проследить, как он понимает: ему ответили дружелюбно, ему ответили не то, чего он ожидал, ему ответили согласием,  ему ответили предложением, которое он, возможно, был бы не прочь принять, но – – Эй, за кого ты меня держишь? – но даже здесь и сейчас, в клубе, в отсветах стробоскопов, в рокоте басов, которыми очень удобно оправдывать заполошно бьющееся сердце, принимать некоторые предложения куда тяжелее, чем, вероятно, хотелось бы.  Укол разочарования оказался неожиданно острым.  А Арсений – неожиданно близко: Антон на секунду отвёл взгляд, и вот уже прямо перед ним абсолютно шальные глаза, он чувствует запах апельсина и мяты, густо смешанный с алкоголем, и почти чувствует прикосновение – ладонь Арсения всего лишь замерла над его шеей, не касаясь, но мурашки уже высыпали поздороваться.  – Но ты держи, – а говорил он уверенно, как могут только очень трезвые или очень пьяные люди. – Держи.  – Пожалеешь потом, красавчик.  – Ни за что.  – Ой ли?  – На слабо берёшь? – шальные голубые глаза смеялись.  – А что, если без этого, то откажешься?  – Эй, так да или нет?  Времени - четвёртый час утра, ему в двенадцать уезжать, – простите, что? Здравый смысл ушёл собирать вещи, кукуха пакует чемоданы? Ах, точно: осталось только желание оторваться перед тем, как ему почти неделю будет составлять компанию дед Эмиль, его овцы и Димка, который как брат, ближе, чем брат, а значит, ещё более неприкосновенен, чем дед Эмиль и его овцы. – Да.