Оставь свет

– Чего такой грустный? – Серёжа Лазарев подсел к нему в баре, сделал попытку привалиться плечом к плечу, но Арсений отстранился.  – Хуй сосал невкусный? – Серёжа Матвиенко сел с другой стороны, и сбежать уже никуда не получится.  Арсений не планировал сбегать, но предпочёл бы получить толику личного пространства вместо горячих недо-объятий с двух сторон. Между двух друзей было не так уж и плохо, – было бы, приди Арсений сюда с настроением получше.  Он и сам не очень-то понимал, почему так переключило: отличный день, замечательный вечер, Антон, опять-таки, неожиданно нашёлся там, где Арсений вообще не ожидал, и оказался таким же большим, тёплым и комфортным, каким Арсений его запомнил. А потом он спустился из лагеря в гостиницу, где они планировали ночевать ближайшие несколько дней, и как отрезало: тут не то, что хуй невкусный, а жизнь не мила.  – Серёг, отстань, – обратился он сразу к обоим. Лазарев хмыкнул и звякнул стаканом о его стакан, а Матвиенко м закатил глаза и экспрессивно взмахнул рукой:  – Вы посмотрите на него, к нему тут сразу два классных мужика клинья подбивают, а он кочев… Качи…  – Кочерыжка!  Расхохотались оба, и даже Арсений улыбнулся.  – Я тебя это, на букву “л”... – Матвиенко распластался на барной стойке, выжидательно уставился на второго.  – Лобзик? – второй не подвёл.  – Да, лобзик! – и расхохотались опять.  Им было замечательно. Матвиенко обаял местных барышень, тётушек и девочек, произвёл фурор своим удивительным умением сначала жевать сопли и с огромным трудом формулировать предложения, а потом брать себя в руки и на-гора выдавать такие монологи, такие подвязки и ответки, что у слушателей челюсти отпадали. Вот уж как прорвало так прорвало. Артистичный, яркий, живой, он привлекал внимание и наслаждался им.  Лазарев, который приехал скорее в короткий отпуск и за компанию, чтобы развеяться и посветить лицом на бекстейдже со съёмок, в разгул не пошёл: таскался за Арсением и командой, по два часа занимал ванную и одновременно наслаждался и тяготился дикой природой и съёмками на натуре. Но с ним было комфортно: он почему-то всё понимал даже до того, как Арсений сам мог сформулировать, что же ему жмёт.  Так всегда было, сколько они знакомы. С обоими хорошо, оба дорогие, славные, драгоценные, по-разному восхитительные, но оба - выше всех похвал. И только то их различало в глазах Арсения, что с одним он спал, а с другим дружил чисто платонически, безо всяких интимных бонусов, приятных обоим, но щекочущих нервы ещё и потому, что вскройся этот факт – сразу две карьеры имели неплохой шанс полететь под откос.  Впрочем, взять хотя бы это приключение с Антоном. Не то, чтобы Арсений сильно рисковал, но рисковал: Антон теоретически вполне мог вывалить их общее грязное бельё на всеобщее обозрение. И пусть он явно Арсения не узнал (что укололо самолюбие, но самую малость) и не впечатлился пониманием, чей же зад он так отлично надрал, но не то ему самому было плевать на общественное мнение, не то он был открытым геем или би и готов был куролесить вовсю…  Странный он. Интересный, любопытный, но странный.  И к нему тянуло необыкновенно: хотелось разгадать загадку, понять, что за черти танцуют канкан в кудрявой голове, почему он такой, какой есть, и как ему удаётся. На вид он был не то, чтобы сильно младше Арсения, после двадцати пяти границы возраста подстираются, но пусть даже это пять, шесть, сколько бы то ни было лет – он младше, а ведёт себя… То как сверстник, то как озорной гуляка из песен Губина.  Непонятно.  – Арс? – Лазарев и прижался плечом к плечу. – Ты как вернулся – сам не свой. Нормально всё?  – Да нормально, – Арсений стянул очки, сжал переносицу двумя пальцами.  Не нормально, но причин тому совершенно нет. Усталость? Смена обстановки? Обычно он любил смену обстановки, но в этот раз тяжело прошло, как будто бы ему не то, чтобы не хотелось – не нужно было здесь находиться.  Только в горах и рядом с Антоном и было безмятежно.  Это тоже тревожило. * Первый условно съёмочный день прошёл отлично. Всё отрепетировали, отсняли части без пастуха, наснимали целую кучу материала для бекстейджа. Режиссёр был в восторге: команда ещё никогда не работала так слаженно и складно, как будто свежий горный воздух вдохнул новые силы в актёров. Может, если бы погода не испортилась, они бы и часть с пастухом сразу сняли, но обошлось только репетицией, и Антон был не так уж плох.  Естественности ему было не занимать. И энергии: вместе со всеми он метался от точки к точке, наблюдал, подсказывал, и как будто бы тоже вовлёкся в процесс.  Если бы он ещё при этом не прожигал спину Арсения взглядом, было бы совсем хорошо. Но он ждал, ждал так явно, что не только оба Серёжи, верные друзья, заподозрили подвох, но и Оксанка. Отвела Арсения в сторону на втором перерыве, заглянула в глаза проникновенно, как только она умела:  – Всё хорошо? Тебя не надо спасать?  – Меня уже ничто не спасёт, Окс, – Арсений растянул губы в улыбке и послал воздушный поцелуй партнёрше, которую как раз гримировали для следующей сцены. – Всё отлично.  – Я тут с водителем пообщалась… Он как-то скомканно отзывался об этом Антоне, точно что-то знает и точно что-то нечисто.  – Да что может пойти не так?  Окси покусала губу, вздохнула:  – Ты большой мальчик, Арс, разберёшься. Только на рожон не лезь. Завтра отснимем пастуха, послезавтра, скорее всего, уже съезжаем. Так что давай там, не шали.  При таком раскладе Арсений планировал шалить как можно больше и активнее, но знать ей об этом совершенно не обязательно.  В самом деле, не зря же у него в рюкзаке прячется бутылка свежего местного вина. Тётка из лавки божилась, что вкуснейшего гранатового, и Серёга, который с хвостиком, подтвердил, что ей можно верить. Возможно, это было несколько связано с тем, что Серёга и её обаял.  Со съёмок они всё равно освободились ближе к закату: когда не только всё отсняли, но и обсудили, накидали план работы на следующий день, убрали за собой. Серёжа, который с татуировками, всё пытался сманить Арсения обратно в город, провести вместе последний вечер перед его отлётом обратно, но тут уже вступился тот самый Дима, то ли агент Антона, то ли просто неравнодушный:  – Да пусть гуляет, я всё равно тут ещё буду до глубокой ночи тусить, привезу обратно в лучшем виде, Шаст не даст соврать.  – Шаст не даст, – подтвердил Антон, и разулыбался так, что только слепой не распознал бы подтекста. Дима распознал, замахнулся дать другу подзатыльник, но передумал и только растрепал ему волосы. А потом увёл Серёжу, заболтал, – и дальше уже только закат был свидетелем того, чего Арс ждал и на что рассчитывал.  Целовался Антон всё-таки отлично, даже если отбросить отягчающий фактор в виде его желания прижать к стене, зажать в углу, оторвать от земли, даром что Арсений был ниже его буквально на несколько сантиметров, а сил Антону точно не хватило бы, чтобы долго держать его на весу. Разве что перебросив через плечо.  Играть в кавказскую пленницу настроения не было.  – Цветы? – Антон сыто облизнулся.  – Экспресс-конфетно-букетный период, – Арсений наконец-то хохотнул искренне. Тревоги, что жгли душу всё это время, разом улеглись, стоило им с Антоном остаться наедине, как будто бы рядом с ним было абсолютно безопасно.  Почти ночью, в горах, практически без связи, в лагере, где выключили все генераторы, а Арсений не умел их запускать, с перспективой провести вечер чёрт пойми где и добраться до мягкой постели и душа чёрт пойми как. Арсению, который не то, что спонтанный секс в условиях антисанитарии не любил, а даже пить из чужой кружки или браться за чужую бутылку. Безопасно. Ну да.  – Пойдём, красоту покажу, пока солнце ещё не село.  От Антона приятно пахло, как будто бы он и не торчал тут целый день, потея вместе со всеми. А ещё Антон приятно ощущался: вроде бы высокий и худой, но худым он был только относительно своего роста, а вообще-то и мышцы какие-никакие прощупывались, и даже стратегический запас на случай холода угадывался под поясом шорт. Арсению такие нравились даже больше подкачанных крепких парней вроде Лазарева: такая красота казалась естественной, не вымученной, высушенной протеином и тренировками, живой. Несуразный и немного стесняющийся своего роста Антон был действительно живым, куда живее всех рафинированных и ухоженных мальчиков и мужчин, что попадали в постель Арсения до этого. И к красоте действительно привёл. Заботливо обрызгал репеллентом (“Мы сюда отдыхать пришли, а не комаров кормить”), накинул Арсению на плечи спортивную кофту (“Тут только днём жарко, Арс!”), постелил на траву что-то вроде пледа, который жестом фокусника достал из рюкзака (“Сам ты хомяк, а я просто запасливый!”), сунул в руки крышку от термоса, призванную играть роль кружки. Арсений в ответ достал вино, и Антон захлопал в ладоши, как ребёнок:  – Свидание! Свидание! – и даже немного огорчился: – А я ничего такого не приготовил…  – Ты приготовил, – Арсений кивнул на берег небольшого озерца, подтянул куртку на плечах: та так и норовила сползти. – Сто лет не пил чай из термоса. В лесу. Почти ночью.  – Скоро ещё будут звёзды.  – Ну вот, а говоришь – не приготовил. Это было романтично до зубного скрежета и столь же приятно: ненавязчивая забота Антона, ароматный чай в крышке термоса, звуки природы как в расслабляющих аудио, только настоящие. И горяченное плечо рядом: Антон, сам одетый опрометчиво легко, грел, как печка.  И молчание. Они разговаривали о том, о сём, со съёмочного дня перескочив на любимые фильмы, а с них – на домашних животных в детстве и кто какие экзамены сдавал после одиннадцатого. А потом замолчали, не сговариваясь, когда солнце зашло, и Арсений, подняв взгляд от чёрной теперь воды, зацепился взглядом за звёзды. Целый мир расстилался там, в высоте. Много миров. Они складывались в фигуры и тропы, и то ли глаза устали, то ли мозг шутил, – Арсению чудилось, что чернильная пустота готова опрокинуться и поглотить их, а звёзды мерцают, напоминая о том, что на Земле видно лишь их отражения. Может, этих звёзд и нет уже.  Может, и ничего уже нет.  Может, только и есть, что горячее плечо рядом, и в крышке термоса – гранатовое вино, потому что чай давно допили.  Арсений моргнул, перевёл взгляд на человека рядом. Антон смотрел в небо, откинувшись на руки, и выглядел невероятно органично, хотя кто ходит ночью в горах в шортах и мастерке? Разве что тот, кто отлично знает местные тропинки. Глаза точно устали: очертания Антона будто размывались, плыли, и никакая луна, стареющая, как-никак пара дней до новолуния, не помогала разглядеть деталей. А всё равно перед глазами всё как будто на свету. Как будто подсвечен широкий рот, морщинки возле глаз, какие образуются от улыбки, складки на куртке, тени на лохматых голенях, мосластые коленки, – шорты задрались, и в этот момент разглядеть бы какую-нибудь забавно-стыдную татуировку на крепком бедре, но Антон был чист.  – Красивая ночь, да? – Антон улыбнулся, скосив взгляд на него. – Красивая, – Арсений кивнул. Не стал признаваться, что восхищен не совсем ночью. Совсем не ночью.  – Хочешь пройтись?  – Хочу.  Подумалось: а куда они идут, они вообще смогут потом найти дорогу обратно? Дима заберёт его, увезёт в цивилизацию, или всё, что кроме этой ночи – кажемость, галлюцинация, фантом?  Он сто лет не пил чай из термоса в лесу, а не гулял вот так, плечом к плечу с человеком, который ему нравится, по дикой природе, кажется, вообще никогда. И не то, чтобы хотел, – но в тот момент всё-таки действительно хотел: держаться за руки, как подросткам,  игнорировать дымку вокруг Антона, которая видна только краем глаза, а если посмотреть прямо – человек как человек, совершенно обычный, даже немного чересчур,  хохотать над историей, как Антон однажды потерялся в трёх соснах, да так надёжно, что его искали со спасателями. Тогда маленькому Антошке наверняка было не до смеха, но нынешний, взрослый, рассказывал её так, что скулы сводило от улыбки. – Ты целуешься на первом свидании? – Антон неожиданно притормозил на изломе тропы: во все стороны виден луг, качают головками сонные цветы, и звёзды смотрят на мир строго и пристально, а на них – строже и пристальнее всего.  – Шаст, мы уже целовались, – Арсений прыснул. – И не только.  – Это не считается. Мы же типа на первом свидании. Тебе понравилось? Хочешь, провожу до дома?  – Проводи до своего.  И на вопрос он так и не ответил. Ни на один из них. Ну и так же понятно, чего зря воздух переводить.