Оставь свет

Антон остановился у двери добротного, но всё равно явно старого домика с пустыми тёмными окнами. Качнулся с носка на пятку, сцепив руки за спиной:  – Мы пришли.  – Тут ты живёшь? – Арсений тронул пальцами наличник двери.  – В эту неделю – да, а вообще я живу между Москвой и Воронежем. Зайдёшь? – Антону будто бы было неловко: из-за непрезентабельного ли вида дома, из-за самой ситуации или бог ещё знает из-за чего. – Правда, тут далеко не гостиница и душ летний из бочки…  – Зайду. Когда я ещё закончу первое свидание в таких спартанских условиях? – Арсений коротко улыбнулся и взялся за ручку.  Сам не понял, как это его так развернуло-перетряхнуло и впечатало в дверь с обратной стороны: показалось, что вихрем, а на самом деле – Антоном, который крепко держал его за плечи и прижимался, как будто они перемотали полчаса разговоров за чашкой чая и сразу перешли к тому, ради чего неромантичные и жадные до чужих тел парни кормят и развлекают девушек на свиданиях, первых или нет.  Рюкзак гулко ударился о деревянный пол пустым термосом и полупустой бутылкой вина: Арсений дал лямке соскользнуть с плеча и был уверен, что и Антон поступил так же.  – Я не то, чтобы хожу на свидания, – Арсений прошагал пальцами по Антонову плечу, остановился на ключице, расправив ладонь. – Но я определенно целуюсь. И не только; не был уверен, пока Антон не приник к его губам, но мысли сами пошли в непристойном направлении, стоило только начать. Потому что “и не только” так и напрашивалось, стоило только представить, что ещё Антон может вытворять этим своим широким языком.  Стоило только вспомнить.  А может, и не стоило, потому что в тёмном доме дай бог руки вымыть удастся… Антисанитария как она есть, – да Арсений потом год чесаться будет!..  – У меня есть влажные салфетки, – сконфуженно пробормотал Антон ему на ухо и прикусил мочку.  Пробрало дрожью. Во-первых, он как будто мысли читает. Во-вторых, ну как он может так издеваться над бедными нервами Арсения?! – Напомни, почему мы не поехали вниз?..  – Потому что Поз бы нас застебал. А ещё мне надо оставаться тут до конца новолуния, надо, не спрашивай, пожалуйста. Арс, если тебе стрёмно или некомфортно, давай не будем? Я Позу позвоню, он тебя… Ай! За что?! – Антон отшатнулся, прижал пальцы к укушенной губе.  – А ну не порть мне свидание!  – Но я…  – А ну цыц! Свет тут есть? Хочу тебя видеть.  Антон отошёл, что-то сделал, и на столе, застеленном чистой, но потёртой клеёнкой, затеплилась керосиновая лампа: Арсений видел такие в музее.  – Лучше разуться, тут чисто. Проходи, добрый молодец, гостем будешь.  – Так себе царские палаты, – Арсений выступил из кед, хмыкнул, оглядываясь.  – Ну так и я не голубых кровей.  Комнатка была крохотная, квадратная, от силы пять шагов от стены к стене, с дверью в дальнем углу,  – Там деда Эмиля спальня, я туда не хожу, – пояснил Антон, заметив его взгляд,  и низким топчаном, застеленным лоскутным одеялом. А на одеяле – горсть колец (Арсений готов был поклясться, что один из перстней видел на Антоне в их первую встречу), влажные салфетки и…  – Смазка? В лачуге в горах? Серьезно? – Я слишком взрослый, чтобы дрочить на сухую, – Антон хохотнул; смущался ли он из-за того, что Арсений с одного взгляда узнал флакон, или от скудного убранства своего временного жилища – непонятно, но неловкость ему шла. Налицо был резкий контраст с тем уверенным, шумным, ярким Антоном, который травил байки всю дорогу, тем, что целовал его у входа, как будто его жизнь зависела от того, подогнутся у Арсения колени или нет.  Арсению нравились оба.  – А презервативы у тебя тут есть?  – Если честно… – Арсений приготовился расстраиваться, но сквозь личину сконфуженного Антона проступили черты прежнего, шального, как та императрица, – есть. Но, Арс, правда, я не практикую одинокую анальную дрочку и не то, чтобы полностью готов… Так что если…  Да он затрахал – если, если!.. Лучше бы затрахал в прямом смысле, толку больше, а уж удовольствия – так и вовсе не сравнить! Между ними уже всё, чего стоило бы стыдиться, было. Так к чему, собственно, стыдиться того, чего на самом деле хочется? – Шаст, захлопни варежку и снимай штаны.  Антон посветлел лицом, как будто ему пообещали скорый выигрыш в лотерею и наследство от дядюшки-миллионера в придачу.  – Дай-ка ещё раз уточню, – но шорты он действительно стянул, так же быстро и незаметно, как до этого выступил из кроссовок, слишком чистых и брендовых, чтобы быть уместными в подобной обстановке. Остался стоять в трусах и майке, как пионер, только у пионеров вряд ли бывает такой мощный стояк и неуловимая аура шальной императрицы. – Ты меня…?  – Да, да и да, где там твои салфетки? У меня руки грязные, – как будто бы это единственное, что его волновало.  Вот тогда, после клуба, они, значит, не захотели тратить время на подготовку, и Арс счастливо отдавался все два захода. А сейчас? Что, чёрт возьми, поменялось, что он готов вот так, в антисанитарии, в спартанских условиях, просто взять и…  Взять.  Арсений не понимал, что поменялось, почему так плывёт сознание, почему кружится голова от вида того, как Антон доверчиво подставил ему спину. От вида худого светлого зада; господи, было бы на что любоваться, он же нескладный, сутулится, и улыбка у него скорее лягушачья какая-то, чем сексуальная… – Арсений додумывал мысль, уже стоя коленом на краю низкой несуразной кровати, прямо между двумя лоскутами пёстрого одеяла, и Антон смотрел на него через плечо, будто пытаясь убедиться: он здесь, он не сбежал, не передумал.  Почему-то это было важно.  Почему-то это как будто бы было важнее всего.  – Если что, – Арсений подцепил резинку простых серых боксеров, щёлкнул ею, – я на грани того, чтобы исполнить арию “да как я могла, я вообще-то не такая”.  – А я такой, Арс. Ты мне нравишься, я тебе нравлюсь, ты меня хочешь, я тебя хочу, что ещё надо?  – М… – Арсений стащил боксеры к коленям, вынуждая Антона слегка свести ноги. – Любовь?  – Ой, иди в жопу…  – Ну, строго говоря, туда я и собираюсь. Прыснули оба.  – Смазка. Салфетки. Презервативы, – Антон кивнул чуть в сторону. – Долгие прелюдии мне не нужны, но если ты хочешь…  – Хочу.  Хочет. Целовать, тереться лицом, царапать отросшей щетиной, ловить вздохи и короткие постанывания, видеть, как поджимаются мышцы и кривятся пухлые губы. Видеть жар в чужих глазах, почти чёрных сейчас, в свете керосинки и старой, почти мёртвой луны, и лететь на него мотыльком, – хочет.  Плевать, ну перекрыло и перекрыло, может, приворожил его горец-не-горец из Москвы и Воронежа одновременно. А может, время настало, когда срочно нужно спать с первым встречным, только и заботясь, что о ЗППП и подготовке чужой задницы к вторжению, а уж точно не о том, правильно ли это и подобает ли. Нет, конечно. Но если бы Арсений делал только то, что подобает, то работал бы экономистом и жил бы в Омске с милой девочкой с русой косой, а не снимался в малобюджетном фильме в братской стране и не трахал бы симпатичного парня, – с русыми, надо признать, волосами.  Да, трахал: не жалея смазки, несколько, может, пренебрегая глубокой подготовкой, но Антон, отчаянно краснея, буквально заставил его обойтись необходимым минимумом и раскинул мосластые коленки, поджал к груди, глянул призывно, доверчиво и восторженно. Длинно застонал на одной ноте, когда Арсений толкнулся внутрь, пальцы дёрнулись на коленках: не лгал, когда предупреждал о долгом перерыве в принимающей роли. И тут выйти бы, добавить смазки, изнежить пальцами, зацеловать, заласкать, чтобы и думать забыл о неудобстве, – Антон не дал, обхватил его коленями, потянул к себе за ворот так и не снятой футболки, поцеловал, сминая губы.  Всем бы так ярко жить, как он отдавался. Стонал, вздрагивал, жмурил глаза в ответ на скомканное “Мой хороший мальчик” и восторженное “Какой ты горячий”, шептал милые непристойности в ответ,  снова был горячим, как печка, настолько, что будто бы жар глаза застилал, и грезилось, что контуры его тела расплываются, а вместе с Арсовыми – ещё несколько рук скользят по худому телу,  и почему-то только это и имело значение.  Это – и ещё его вскрик, когда Арсений кончил внутрь, остановился, не вынимая, и мокрой от смазки рукой скользнул по напряженному члену, в несколько движений подводя Антона к краю.  – Пожалуйста, Арс, Арс, да, давай! – Антон вцепился в его плечи, как Джек – в доску, на которой плыла Роза,  с глазами цвета золотой жилы, прошивающей насквозь хризолитовую друзу, и не преувеличить, что изумрудную, потому что изумруд холодный, а Антон – нет, очень сильно нет,  и стонал снова – так, что искры из глаз и к горлу подкатывает от восторга и нежности.  И кончал так сладко, что будь Арсений лет на пять помоложе – на второй заход пошли бы сразу же.  Или нет: Антон, явно вымотанный ощущениями и эмоциями, тяжело дышал, глядя в потолок, и только крупно вздрогнул, когда Арсений вышел из него. Проследил взглядом за презервативом, взглядом же направил Арсения к коробке со всяким мелким мусором, – там же упокоилась и салфетка с завёрнутыми в неё следами непотребств. И ещё одна, которой Арсений обтёр чужую грудь. Испачканную майку он бы тоже туда отправил, но Антон не позволил: обхватил за плечи и повалил рядом с собой прямо на лоскутное одеяло.  – Спасибо.  Как будто было, за что…