Оставь свет

На спектакль Антон даже почти не опоздал: вломился в зал с третьим звонком, чуть не оприходовал букетом капельдинера, многажды извинился перед всеми, кому загородил вид и оттоптал ноги. Плюхнулся рядом с матерью, вручил цветы ей:  – Я успел!  Со всех сторон зашикали, сзади кто-то заворчал, что таким каланчам нельзя продавать билеты в середину партера. Антон сполз в кресле, насколько смог без ущерба для коленей, вздохнул:  – Мам, может, лучше бы одна?.. – А ну цыц!.. – матушка вручила букет ему обратно. – Сейчас начнётся.  – Я же даже не знаю, что я буду смотреть…  – Что-то по Чехову. Это же театр импровизации, тут и сами актёры не очень-то знают, что мы будем смотреть…  И то верно.  По крайней мере, здесь было почти темно (и всё темнело и темнело: спектакль вот-вот должен был начаться) и тихо. И наконец-то спокойно, как будто бы гложущее его чувство незавершённости пополам с потерянностью осталось за порогом, не решаясь вломиться в храм культуры, как это сделал сам Антон. – Антош, а штаны чего не переодел? – мама дёрнула его за декоративный ремень на коленке. – Я на работу почти сразу поеду, – Антон заправил ремень за шлёвку, хотел было сдвинуть колени, убирая их из материного поля зрения, но тогда пришлось бы сесть в полный рост. – Да ну мам, нормальные штаны…  – Нормальные штаны в чемодане у меня лежат… Сказал бы, я бы привезла…  – Ну мам! Всё, ну всё, сама же сказала – сейчас начнётся…  И спор с матерью тоже здорово помогал отвлечься. Она дедовых способностей не унаследовала ни на грош, хотя и знала о них побольше некоторых. Может, как раз помогла бы разобраться, что с ним происходит, – но с Позом было как-то попроще. Чуточку, но комфортнее обсуждать свои приключения и похождения. Это же всё равно, что о сексе с родителями говорить: скорее всего, рано или поздно придётся, но лучше поздно, чем рано. И с Позом, в отличие от мамы, можно обсудить происходящее за бутылкой пива, – всяко лучше, чем за чашечкой свежих нотаций касательно его внешнего вида.  На сцену между тем вышли актёры, и Антон, умостив букет поперёк колен, постарался сосредоточиться на происходящем. Чехова он не знал и не любил, но в переосмысленном современным режиссёром виде, может, проникся бы. И он действительно увлёкся: с середины партера всё было хорошо видно и слышно, соседи почти затаили дыхание, мама прекратила дёргать его за декоративный элемент и смотрела на сцену, не отрывая глаз.  Антон тоже моргал через раз, но не только и не столько из-за отличной актёрской игры и увлекательного сюжета, который во многом рождался на ходу. Глаз было не оторвать от главного актёра, легко узнаваемого в символическом гриме, такого же статного и подвижного, каким Антон его запомнил. Такого же горячего, хотя казалось бы, где Чехов и где сексуальность…  Арсений же говорил, что он из Питера, и Антон знал, что он актёр. Но даже в голову не пришло предположить, что встретятся они вот здесь и вот так.  Ну, как – встретятся. Даже не совсем “увидятся”: для Арсения он был одним из неясных пятен в зрительном зале, и пусть по окончании спектакля Антон аплодировал изо всех сил, букет пошла вручать мама (“Ой, девочка, главная героиня, ну просто чудо! Антош, ты не против? Тебе понравилось?”), а за кулисы кто бы его пустил.  Кто бы туда стремился ещё, конечно.  Мама была в восторге: оставалась в зале до последнего, шумно восхищалась, пока они выходили наружу, ничего не сказала, когда Антон первым делом вытащил пачку сигарет из кармана. Сразу же отошла позвонить той самой подружке, место которой занял Антон, и только рукой махнула, когда он жестами показал “Мне пора”.  Не то, чтобы ему действительно было пора, просто…  Просто интуиции он привык верить, вот что, а интуиция звала за угол, на другую сторону здания, где паковались по машинам гости и хмуро выглядывал из окошка второй охранник. Некоторое количество восторженных фанатов тоже перекочевало сюда, толклось в некотором отдалении, не иначе, как дожидаясь, пока актёры покинут здание; как на концерте, ей-богу! Но, учитывая внешние данные актёров, Антон вполне мог их понять.  Хотя, стоит признать, он удивился, когда актёры действительно вышли: шумной ватагой высыпали из задней двери, помахали руками, пристроились возле мусорки, как суслики вокруг грелки. Кто-то пыхнул сигаретой, кто-то просто встал рядом, стоически не обращая внимания на фанатские попискивания.  Антон спрятал улыбку за сигаретой: всё-таки театральные фанаты куда лояльнее и нежнее, что ли, чем фанаты звёзд эстрады. Эти разве что букеты и книжечки для автографов тянули в направлении кумиров, но никто не решался нарушить их условное уединение, подойти, да хотя бы даже издать достаточно громкий звук, чтобы выделиться из толпы. Пока что больше всех из толпы выделялся сам Антон: шутка ли, без малого два метра роста!  В толпе “сусликов” Арсений выделялся точно так же, превосходя самых рослых коллег почти на полголовы.  И Антона он, кстати, заметил. Последнюю сигарету в пачке Антон бы на это не поставил, но предполагал достаточно уверенно, и убедился, когда Арсений коротко кивнул в ответ на его приветственный взмах сигаретой.  Неисповедимы пути, чьи бы эти пути ни были, хоть господни, хождение по которым, как известно, опасно для жизни, хоть духов невидимые тропы. И если это именно невидимые тропы привели его сюда в этот день, Антон задолжал потусторонним друзьям как минимум ещё один полноценный визит.  Он спокойно докурил, созвонился с мамой, убедился, что она уехала к подружке, созвонился с Макаром, убедился, что он “дятел первосортный” и через час его уже потеряют и начнут искать с полицией и собаками. Дружеская поддержка – это великолепно. Хотел ещё позвонить Позу, но решил не испытывать судьбу: Макар прав, его скоро потеряют. – Шаст! – окрик застал его на полпути к выходу с заднего двора. – Шаст, погоди!  Фантомно зачесались давно никем не глаженые рога. Никогда, кроме Арса, если честно, никем не глаженые, потому что призрачные руки доставляют удовольствие по-другому, а живые не видят рогов. – Арсень Сергеич, добрейшего вечерочка! – Антон растянул губы в улыбке, раскрыл руки: то ли паясничал, то ли предлагал обняться, оба варианта хороши, пусть Арсений выберет сам.  Арсений выбрал: не замедлив шага, впечатался в него, обнял коротко, но крепко, впечатав кулак между лопаток:  – Какими судьбами, Антон, уж не знаю, как вас по батюшке?  – Маменьку на спектакль привёл, и вот задержался, размышлял о судьбинушке нашей тяжкой, и о транспортной, чтоб её разорвало, недоступности клу… Таверны, где я нынче, Арсень Сергеич, представление даю.  – В каком жанре выступать изволите, Антон? – Арсений поддержал шутку, чопорно поправил полы рубашки, наброшенной на футболку, будто расправляя полы сюртука. Недостающий монокль и цилиндр Антон успешно нафантазировал сам.  – Музыкальном, Арсень Сергеич, – Антон приосанился, стукнул пятками друг об друга: в кроссовках получилось и вполовину не так зрелищно, как могло бы быть в туфлях или хотя бы в ботинках, но Арсений всё равно оценил, подбросил на руке воображаемую трость:  – Так вы, Антон, музыкант?  – Диджей я, Арс, – Антон дал себе передышку; эту пикировку в духе девятнадцатого века можно было бы продолжать бесконечно, но ему правда пора. – И у меня сет меньше чем через час, я задержался капец как… – Хотя приятно, конечно, что Арсений его не просто заметил, а ещё и догнал. И, кажется, не просто выскочил поздороваться, а собирался уходить. – А вы на сегодня закончили с трудами? В каком направлении путь держите, Арсень Сергеич? Позволите ли проводить вас до брички?  – До метро, – Арсений махнул рукой. – Я на сегодня всё и совершенно свободен.  Это намёк?.. Честнейшие голубые глаза напротив, в этот раз безо всяких сомнительных очков, навевали на мысли о том, что более искреннего человека во всём мире не сыщется, и Арсений ничего такого не держал за душой. Но, вспоминая их первую встречу, Антон счёл за лучшее уточнить прямо:  – Это намёк? Что я могу пригласить тебя на сет?  – А ты хотел бы, чтобы это был намёк? – Арсений хохотнул, толкнул его плечом, разворачивая в направлении проспекта. – Не знаю, Шаст. Как бы и напрашиваться было бы странно, а как бы и я действительно абсолютно свободен. Так что если ты не против…  – Если бы я был против, я бы сделал вид, что туп, как хлебушек, пожелал тебе спокойного вечера и вызвал такси до клуба. Кстати, такси… – К углу вызывай, если только тебе не в южном направлении, а то там разворачиваться придётся с болью и матюками… Наверное, если бы ты был против, ты бы просто ушёл сразу после спектакля.  – Или не семафорил тебе сигаретой.  – Или так.  – Так что, упадёшь ко мне на хвост? Три минуты до подачи машины. – А упаду.  Вот так общаться, как будто бы он с другом встретился после не слишком уж долгой разлуки, было странно, но чертовски приятно. Никакой подозрительности в его адрес, как будто Арс не помнил ни рогов, ни камлания, ни цветовых и обонятельных спецэффектов, – Антон точно знал, что они были, Поз всегда перед ритуалами, когда уже почти пора, видел зелёный и золото и говорил, что ему странно пахнет лесом, где бы они ни находились. А вот они, идут плечом к плечу, перешучиваются. И когда Антон открыл спутнику дверь такси, Арс только кивнул и сел, – изящно, будто бы рисуясь перед ним.  И когда Антон оставил руку на сидении между ними, чужие пальцы скользнули в его ладонь примерно через ноль-ноль-три секунды. * – Арс, это Макар, Макар, это Арс, он со мной, покажи ему столик, будь ласка, всё я пошёл! – день “я почти не опоздал” как начался с того, что они заселились в квартиру тютелька в тютельку в оговорённое время, так и продолжился приходом в театр впритык и в клуб минуты за две до того, как Макар принялся бы звонить ему, Позу, маме, а потом – в полицию, больницы и морги. В любом порядке.  Они действительно почти не опоздали. Не опоздали бы совсем, если бы Антону не вздумалось покурить у входа, а Арсений бы не увлёк его разговором так, что сигарета истлела в пепел, и Антону пришлось взять ещё одну. Арс рассказывал про театр, и казалось бы, где Антон – и где театр, но вот ведь подвох: когда на улице перевернулся грузовик с харизмой, Арсений определённо поскользнулся и упал прямо в самую высокую кучку и нахлебался так, что и не откачать. А в его харизме теперь тонул Антон, забывая о делах, волнениях и вообще обо всём.  – Шаст, маска!  – Ай, блять!..  Не то, чтобы это было его “фишечкой”, как нежно говорила Катя, – скорее данью привычке, реверансом в сторону деятелей искусства, которые скрывали свои лица на радость публике, охочей до секретов Полишинеля. Но вот: кепка, маска, безразмерные многослойные шмотки, скрадывающие очертания тела, и Антона за пультом только мать родная и узнает. И те, кто видел, как он навешивал на себя любимые цепи, цеплял за ушами расписанный под монохром респиратор (такой заношенный, что уже абсолютно точно декоративный) и прятал кудри под кепкой, а белую “театральную” футболку – под широкой курткой. И Арс.  Антон нашёл его взглядом только потому, что знал, куда смотреть. А потом потерял, увлечённый музыкой, и нашёл снова через несколько треков: Арсений скинул рубашку и танцевал вместе со всеми, размахивал светящимися палками и в отсветах стробоскопов выглядел так, как будто готов сосаться прямо на танцполе. Прямо под жестковатую, на самом деле, для этого места электронщину и вой толпы, которая никак не могла положить его ник на какую-нибудь кричалку и даже под конец сета вопила просто так. – Так это ты – Хэзнатс! – Арсений налетел на него, как только Антон, уже без респиратора, кепки и куртки, появился в зале: будто специально караулил у бокового входа. – Шаст, ну ты даёшь! Ты просто бомба!  – А я даю, да, – Антон отстранился, потянул за собой к дежурному столику: обжиматься прямо в толпе было всё-таки чуточку некомфортно. По щщам им вряд ли пропишут, Питер всё-таки, почти центр, публика ко многому лояльна, но юность на левом берегу Воронежа давала о себе знать.  – И ты мне тогда даже не сказал!  – Да я думал, ты догадался!  Ложь: и о чём он не думал, только о том, какого цвета у Арсения глаза, что они за оранжевыми линзами светлые, и что он красивый до пизды.  Глаза оказались голубыми. Арсений оказался красивым до пизды с любого ракурса и в любой позе. Антон оказался грёбаным счастливчиком, потому что этот парень подарил ему несколько волшебных дней там, в горах, и добрых десять минут восторженных объятий теперь. Макар какое-то время настороженно за этим наблюдал, потом явно мысленно махнул рукой и принёс Шасту пива. – Люблю тебя, – Антон растёкся по столу, не сразу дежурно продолжил: – Ноу хомо.  – Пизди больше, ноу хомо, – Макар хохотнул в ответ, а Арсений сверкнул глазами, глянув на одного, на другого, и как будто бы подобрался весь.  – Арс, спокойно, – Антон толкнул его плечом. – Макар знает.  – Знает что? – Знает всё, – Антон отпил пива, откинулся на диванчике.  Макар проводил его взглядом: не расслышал, но переспрашивать не стал, уткнулся снова взглядом в телефон, что-то застрочил.  – Насколько всё?  – Прям совсем всё.  – Доказательство теоремы Ферма?  – Не настолько всё… Ох, блять, хорошо-то как, люблю свою работу!.. Танцевать ещё пойдёшь?  – А ты пойдёшь? – Арсений не то, чтобы охотно, но поддержал смену темы, выхватил бутылку из рук Антона, сам сделал глоток.  – Не, я не танцую. Я делаю так, чтобы другие танцевали. Эй, отдай моё пиво!  – Ты должен был сказать “подержи моё пиво” и пойти и показать класс, Шаст!  – Да ну я не танцую! Это ты двигаешься как чёртов боженька, а я – как медведь с остеохондрозом!  – А вот и поспорю, я видел, как ты двигаешься в постели, никаким остеохондрозом там и не пахнет!  – Так то в постели!  – Господи, да снимите уже комнату! – Антон больше прочитал по губам, чем услышал, и то только потому, что Макар экспрессивно – для себя, – стукнул стаканом по столу.  – Зачем комнату? У меня квартира…  И опять: это намёк?  В этот раз наивностью и невинностью даже и не пахло: Арсений смотрел прямо и улыбался. Улыбался! За такую улыбку нужно сажать на пятнадцать суток и обрабатывать всех, кто попал в зону поражения, лимонным соком и видео с грустными котятами, потому что разве законно так улыбаться?!  Потому что его хотелось поцеловать прямо в уголок этой улыбки, вот почему.  – Ты готов исполнить арию в духе “Я не такая”? – Антон отставил пиво.  – Нет. К тому же, я помню, Шаст, что ты – такой.