Broken Parts

Приподнятые тяжелые веки не сразу дали понять картинку перед собой, смазывая светлое с мраморными разводами покрытие ванной комнаты серыми полутенями. Пробегаясь взглядом влево и убеждая собственное сознание о своем месте нахождения, Хару отклоняется назад, перенося вес и усаживаясь на полу на ягодицы. Хорошо, что закрыл дверь, было бы позорно учудить подобное посреди гостиной и оказаться под прицелом ничего непонимающих, тёплых, как лучик восходящего солнца, глаз. Он уперся слегка подрагивающими руками в прохладный пол, ища успокоения и точки опоры для непришедшего в себя после очередного приступа тела, быстро понимая что и разум не способен быть в моменте. Одна мысль о том, что потеряв контроль, он мог попасться на глаза Артура вызывала гнетущий стыд смешанный со страхом. Что он подумал бы? Как бы он после этого на тебя смотрел? Наверное, в его взгляде появилась бы жалость — это хуже ненависти с примесью злобы. Она делает столь слабым и беспомощным, словно опуская тебя на несколько ступеней ниже — недостойным уважения, заботы, любви. А может на светлое лицо упадет тень разочарования, едва заметный холод во взгляде, тихая насмешка даже без слов. Или звенящая тишина без названия, в которой ясно, что ты больше не тот, чью роль пытался сыграть. Это ощущение сжимает грудь так, что выбивает остатки кислорода в душной комнате, заставляя вновь, как ничтожество, ловить воздух ртом, сбивчиво дыша. Стоит только оступиться и Артур увидит всё: трещины, которыми изуродована маска уверенности, слабость, не удержанную холодной статью, ту бездну, что так тщательно оберегалась, но почему-то разрослась до катастрофических масштабов. И тогда все усилия окажутся настолько же никчёмными, как я сам..       Потому что, если Артур увидит меня настоящего, что останется? Только оголённая боль, от которой самому тошно.       Я боюсь.. что если сниму маску, меня здесь уже не будет, образ разрушится и я стану никем. — Я не могу себе это позволить, — цедит по словам через зубы, скалясь на самого себя от злости за собственную слабость.       Каждый день я учился быть сильным — или хотя бы казаться. Улыбаться, подбирать слова, делать вид, что меня совершенно не беспокоят чужие слова или чувства, чтобы никто не догадался, что на самом деле внутри всё медленно расходится по швам. Пускай внутри бушует шторм — снаружи должна быть тишина. Потому что чувства — уязвимость, а слабость — слишком большая роскошь и у меня нет средств ею платить! Прикрывая дрожащие губы холодными пальцами, Хару не может перестать смотреть на дверь. С надеждой и страхом. С улыбкой на несмыкаемых губах столь вымученной, что кажется никто ему не поверит, даже если этот навык оттачивался годами.       Он должен поверить..       Он ничего тебе не должен! Губы лишь сильнее натягиваются, уголками устремляясь вверх и растягивая на белоснежном лице трещину улыбки, под которой он сжимает зубы, себя же пожирая сомнениями и неумещающейся внутри болью. Сколько ещё есть времени и почему даже им, отведенным, нельзя в полной мере насладиться? Все отравляет нескончаемый страх, что тебя впервые услышат, если закричать, и хочется.. бесконечно хочется столько сказать, но молчишь потому что больше всего пугает не собственная слабость, а взгляд человека, в котором она отразится.

_____

Хару так долго пялится в телефон, перебирая нервными пальцами по стеклянному экранчику и распространяя тихое "тук-тук", что Артуру приходится прервать свой рассказ об очередном звонке с партнёрами и просто за ним понаблюдать. — Ты в порядке? — мягко улыбается он, отставляя чистую тарелку, которую только что вымыл, на сушилку. — А? — Хару оборачивается на него и слегка потеряно вновь поворачивает голову обратно, откладывая телефон и убирая руки в карманы домашних штанов, — Да.. прости, я задумался. — О чём? — вытирая руки полотенцем, Артур подходит к дивану, на котором расположился парень, должно быть написали по поводу бара: Хару последнее время пропадает в его стенах гораздо чаще, чем хотелось бы. У них редко удается побыть наедине и похоже что это упущение нужно скорее исправлять. Слыша шаги за спиной, Хару на секунду прикрывает глаза, выравнивая грозящееся сбиться дыхание. Слишком много мыслей, слишком много обвинений застрявших внутри собственной головы и столь же много воспоминаний, почему-то замкнутых лишь на небольшом отрывке его жизни. Он слегка облизывает губы, надевает на себя легкую улыбку, с которой наклоняет голову назад и смотрит снизу на Артура, бегая по любимому лицу взглядом. — Эндрю, — приходит ему в голову, — Эндрю позвал встретиться сегодня, уже скоро будет, — он отклоняется от возможных прикосновений, вскакивая с дивана, коротко, но глубоко вдыхает, и смотрит то на дверь в ванную, то в сторону гардеробной — ищет куда сбежать. Страшно показывать Артуру свои изъяны, которые на деле являются воплощением грязи, въевшейся под кожу. Стыдная, липкая, отвратительная. Это нельзя показывать людям! Нельзя дать себе сломаться на его глазах. Хару выбирает второй вариант, решая что переодеться, наиболее очевидный сейчас вариант, благо Артур не идет за ним и тому удается купировать ещё не развившийся приступ паники. Проводив парня взглядом, Артур думает, что может увидеться с другом и к лучшему. Последние несколько дней он выглядит столь растерянным, но списывает всё на банальную усталость. Такой вариант не лишён правды, ведь если брюнет не на смене, то это не значит, что он ляжет спать вместе с ним и в конце концов выспится. Режим совы, вынужденно выстроенный спецификой работы, просто не даёт ему уснуть, заставляя придумывать развлечения на редкий свободный вечер и не всегда удается его поддержать из-за собственного расписания. Издержки совместного быта и простой размеренной жизни, где есть не только вы, но и ряд обязанностей и ответственности перед другими. Артур тихонько выдыхает, разминая шею руками и подумывая о том, что устроит вечер за бутылочкой фруктового сидра и приставкой, раз выдалась такая возможность. А заодно подумает над их совместным времяпрепровождением на ближайшие выходные.

Между трелью звонка, тихим матом, упоминающим того, кто нарушает собственноручно выстроенную благодать вечера, и отворением двери прошло не больше 30 секунд, и примерно столько же Эндрю потребовалось, чтобы осознать кто же оказался на его пороге и слегка отступить в сторону. Легкий сквозняк тут же выносил из заполненной дымом кальяна квартиры пелену с привкусом кислого яблока и трав, а названный гость разрушал планы на спокойный вечер, в котором не было бы ни единой мысли, грузно забивающей голову. Но он не сказал ни слова, впуская брюнета в свою обитель. Хару также не поддерживает диалога, немо проходя внутрь и останавливаясь, чтобы снять ботинки, пока друг закрывает дверь. Лишь после жеста, разрешающего пройти дальше, он направляется в гостиную, которую и не разобрать за сладким дурманом, и забирается на просторный белый диван. На столь исключительном предмете мебели он чувствует себя грязным пятном, но тем не менее позволяющим себе замарать чужую собственность. Взгляд тёмных глаз изучает нового обитателя недолго, не решаясь начать диалог, Эндрю ожидал, что его начнет брюнет, но этим ожиданиям не суждено оправдаться и наседать он не будет. Для довершения вечера не хватает лёгкой музыки, не желая терять настроение и собственных планов, он включает тихую лирику на фоне, проходя к небольшому стеллажу с подсвеченными стеклянными полками. С одной из них он берет пару резиновых мундштуков и возвращается на насиженное место, подтягивая к себе шланг и цепляя наконечник прежде чем сделать очередной затяг. Второй он передает Хару, тот берет его, переминая шуршащую упаковку в руках, но не спеша открывать приспособление. Он даже не поднимает глаза на друга, оставаясь в собственных мыслях, от которых так старался сбежать, но его раз за разом догоняют, кусают за пятки и заставляют упасть, обратно, в чёрную дыру. С пристального внимания одних глаз, он попадается на другие, незаинтересованные и, казалось бы, должно стать легче. Под тихие ноты популярной попсы из колонок они провели несколько минут. Эндрю не спрашивал о причинах, что привели его сюда, не пытался вытащить слова силой, только изредка бросал короткий взгляд, будто изучающий и в тоже время говорящий, что он готов его выслушать, если Хару на это решится. В комнате не прозвучало ни одного слова. Вместо них, Хару общается эмоциями, сдавленной улыбкой, которую он натягивает на свои губы по привычке, но та смотрится так жалко, что не стоило тратить силы на столь плохую актерскую игру. Молчаливое ожидание будто требует заполнить пространство, потому что в этой тишине не осталось оправданий, не осталось шуток, за которыми можно было спрятаться, или действий, на которые можно было отвлечься. Здесь он вновь сталкивается с тем, что одолевает его последние дни. Дни? Может быть годы? Будто всё накопленное больше не может оставаться к тонкостенном сосуде его терпения, кажущегося безграничным. Сложно всегда помнить про контроль, сложно уговаривать самого себя продолжать и при этом не иметь возможности отступить и принять другие правила игры. По-другому он просто уже не умеет. Он продолжает сидеть не поднимая глаз, теребя в руках кусочек пластиковой обертки. В голове всё крутятся жалкие, почти детские мольбы "я больше не справляюсь…". Они уже готовы сорваться, но каждый раз он размыкает губы только для того, чтобы вновь трусливо их поджать. Горло давит, будто чужие пальцы, так плотно обхватившие шею, а тревога нарастает как волна цунами, накатывая и заглушая все остальные звуки. Руки дрожат всё сильнее, соревнуясь в болезной гонке с заходящимся в припадке сердцем, и уже невозможно контролировать мускулы лица: челюсть сжимается, губы трясутся и на глазах выступает соленая влага. Кажется будто вот-вот задохнётся прямо здесь, на диване, и навечно останется гнусным пятном! Эндрю отводит глаза немного в сторону, потому что видеть его таким самому не позволяет вдохнуть хоть крупицы воздуха. И так ясно зачем он явился, но ему нечего предложить, ведь те лекарства, что он выписывал ему в обход любого рецепта, не хранятся дома и их запас не исчисляется словом "безгранично". Он поджимает губы и ждёт. Секунду, две, все они кажутся бесконечным, когда не имеешь возможности помочь. Тихонько наклоняясь вперед, он отстранённо говорит: — Здесь никого нет, — и лишь потом поднимает взгляд на Хару, что весь сгруппировался, стараясь подавить нахлынувшую на него панику. "Нет никого, перед кем стоило бы строить из себя кого-то лучше, чем есть на самом деле" посыл, адресуемый в трёх словах до боли прозрачен, только не способен взмахом волшебной палочки перебить все мигающие люминисценцией предупреждающие знаки об опасности. Хару слышит, не прислушиваясь, кивает судорожно, не соглашаясь, но все же запрокидывая голову и теряя из поля зрения того, перед кем чуть меньше, чем перед остальными, стыдно за собственное бессилие. Это их негласное правило — не осуждать друг друга тогда, когда страх застилает глаза. Оно не меняет ровным счётом ничего, но почему-то действует как успокоительное в критической ситуации и он благодарен, искренне, за то, что даже если сейчас рассыпется, они смогут делать вид будто всего этого не было. Без жалости и без упрека. Ведь с тем, кто тебя на дух не переносит проще, чем с любящими глазами, навсегда расколотыми в немой жалости, сострадании и отвращении.

_____

Итог достигнут — меж пальцами, проскальзывая подушечкой по ребристому краю крутящейся крышки, находится очередная доза спасения, запертая в оранжевой баночке без опознавательных знаков. За тонированным окном город грехов, чужих и собственных, что на закуску ломает кости подобных ему. У Хару почти все целые, срослись худо-бедно и позволяют стоять на ногах, сквозь опущенные веки с презрением взирая на светящиеся бетонные колонны. На одежде закрепился химозный запах фруктов, он не отказался вчера от наполнения лёгких сладким дымом и может благодаря этому смог наконец уснуть без переживаний. А может просто устал, потому что и сейчас голова не кажется особо ясной и он прислоняет её виском к холодному стеклу, наблюдая за ярким бутыльком в руках. Эндрю закрепляет за собой звание "такси", вызываясь отвезти Хару домой. И свою бесхребетность тем, что друг держит в руках. — Каждый.. может проебаться, — произносит отстраненно, будто не он опять первым нарушает тишину. Хару виноват во всем, что с ним происходит, в этом он убежден совершенно точно, но это не говорит о том, что тот выбирает это осознанно. Совершать ошибки в природе людей, с этим ничего не поделать, правда стоит предпринять попытки их исправить, больше не допускать подобных, это же так логично, но не для всех. Увы, у некоторых мозг работает иначе и не трубит прекратить идти по дорожке, которая ведёт тебя в никуда. Бесит просто до невозможности. Хару поднимает на него глаза, слегка улыбаясь неумелой попытке то ли поддержать, то ли оправдать его поведение. Такое происходит крайне редко, грех упускать возможность. Он выпрямляется с тихим скрипом кожаной обивке и усмехается: — Это я от тебя слышу? — Иронично, не правда ли? Мой профиль — это говорить тебе о том, что ты в жизни делаешь неправильно. — усмехается он в секунду и тут же теряя улыбку с лица. — Но нужно иногда и хвалить, вот например, вчера, — он делает небольшую паузу, периферийным зрением посматривая на друга. Ушлёпок, хочешь быть с ним добрым, так тот сам нарывается, главное не передавить — был чудесный спектакль одного актера. Гениально. Тебе бы оскар. Хару молчит, прокатывая языком по нижней губе, не находя что ответить. Если это и был спектакль, то совершенно для другого зрителя. — Ты живёшь с человеком, который вроде как должен знать тебя лучше всех, принимать, любить такого какой есть, прости господи.. А что видит? Он что, купил подписку на идеальную версию тебя? Где приобрести, черкани. — У тебя потрясающий талант превращать поддержку в издёвку. — А у тебя находить себе проблемы на ровном месте. Я просто не понимаю, сколько ты намерен ещё врать? — он поворачивает на него голову, притормозив на запрещающий знак светофора. Закрепленная на тонких полосьях лампа отражается в лобовом стекле и алое пятно ложится на лицо Хару, делая его выражение почти чужим. В ответ Эндрю не удостаивается и взгляда, сталкиваясь с блуждающими по пейзажу за стеклом глазами. Тот слышит прекрасно, только никогда не прислушивался к голосу разума или совести. Со стороны всегда проще взирать на ситуацию, но сколь нагло это звучит из его уст. Будто он никогда не прятался, не притворялся, не разыгрывал спектакли перед нужными людьми, лишь бы только не потерять своего веса в их глазах. Лицемерно. Хару напрягает пальцы, смотрит мельком в окно заднего вида, будто оценивая стоит ли вообще вступать в этот монолог, что прекрасно ложится без его участия. — Это куда удобнее для всех, включая тебя. Хару смотрит на дорогу перед собой, но видит не её, а собственное отражение в зеркале, мелькающим на периферии. Так похож: смольные волосы разбросанные в напряжении, глаза, с разлившейся в зрачках чернью, и улыбка, в которой было слишком много злости, чтобы быть человеческой.

_____

Артур выдыхает маленькое облачко, что морозным днём можно наблюдать от собственного дыхания. Лето давно прошло, а осень будто не наступает в Одиннадцатом, столь мало признаков, по которым её можно было бы опознать: мелькающие пальто, вместо накинутых на голые плечи рубашек, свитера, в которых курят стоящие у магазинчиков продавцы, и вот это самое облачко пара на выдохе. Они пропустили первый месяц, никак не отпраздновав то, что снова вместе. Хару прикрылся тем, что не считает это чем-то новым, а момент воссоединения получился отнюдь непривычным, слишком удручали обстоятельства. Отметка во второй прошла не заметно для самого Артура. Сегодня третий. Ровно три месяца с того, как Хару дал ему явно понять о том, что их пути вновь пересекаются, одарил теплой улыбкой, надеждой, что в этот раз всё получится, как внутри поднимается неописуемая радость от шанса на будущее. Сам себе усмехается, этому щенячьему восторгу, который со стороны смотрится как-то жалко, но он старается не смотреть чужими глазами на их отношения. Взгляд из вне более объективен, только чувства никогда не поддавались объяснению и строгой логике, они по природе своей субъективны. Не чувствуя всю их силу на себе, утверждать о том, что правильно, а что заведомо проигрышно, невообразимо легко, но всё таки нечестно. Если тебя любовь не задела, если ты не ощущал тяжести и ломки, если не был готов жертвовать ради того, о чём слагают песни уже сотни лет и воспевать будут столько же, то у тебя нет никакого морального права высказываться по поводу разумности чужих решений. Ты не в его шкуре. Глубже втягивая колючий воздух через нос, Артур направляется домой, место где его встречают тепло. В небольшом пакете, что он несет в руках, подарок для его маленького костерочка, что обжигает руки, но притягивает к себе. Сущая мелочь, ведь никакого договора праздновать столь мелкие даты не было, напротив, противоположное решение они приняли несколько лет назад. Артур же хочет увидеть улыбку на тонких губах, видит её каждый день, не надоедает совершенно. Отметить некруглую дату красным контуром в личном календаре, в скорости дней замедлиться и обратить внимание на душевный покой, за которым гнался безуспешно, и достиг, совершенно странно и неожиданно. Интерьер квартиры 27 этажа настолько привычный, что не грех назвать родным. Столь же привычным ощущается то, что со стороны гостиной доносится музыка, поначалу робкая, осторожная, набирает силу с каждой нотой. В который раз появление на пороге становится для Хару неожиданностью. Брюнет вздрагивает, подаваясь чуть вперед, будто готовясь встать, и возвращается обратно, сразу машет электронному помощнику, чьё имя теперь всегда сокращает, просит приглушить звук и улыбается вернувшемуся парню, откладывая планшет на журнальный столик и теперь всецело наблюдая за Артуром. — Как тебе удается сконцентрироваться в этих децибелах? — по-доброму усмехается Артур, проходя внутрь. — Познал всю прелесть того, как музыка на фоне скрашивает день, — слегка приподнимает уголки губ, но его лицо тут же выражает заинтересованность в том, что на столик приземляется плотный пакет красивого красного цвета. — Что в "красном ящике"? — поднимает глаза на Артура, что усаживается рядом. Вместо ответа тот предлагает взглянуть самому жестом руки. Хару наклоняется вперед, хватая ручки пакетика и кладет его себе на колени, доставая сверток тонкой подарочной бумаги. С мягким шелестом обертка демонстрирует ему перчатки, безумно приятные к коже, похоже короткий велюр, при том что материал их совершенно иной. Как и задумано на его лице появляется нежная улыбка, тонкие пальцы норовят скорее обновку примерить, через шелковый подклад проскальзывая в точно подобранный размер. — Уже холодает, так что давно пора бы это сделать, — Хару идут перчатки, облегающие столь изящные руки. Память не обманывает Артура, эти сидят также идеально. — Спасибо, — шепнул Хару, наклоняясь к парню для поцелуя, который тот из простого благодарного сразу норовит сделать глубже и страстнее. Он так заботлив, Хару в поцелуй улыбается, перемещаясь на чужие колени и прикладывая ладони на его плечи. По рукам разливается тепло, одновременно с тем как оно зарождается в груди и тонко покалывает под ребрам. Лёгкая боль в смешении ласковой благодарностью. Без первого Хару не ощущал бы себя живым. Брюнет льнет ближе, ему бы захлебнуться в том сладком чувстве полнейшей безопасности, удержать этот момент как можно дольше, словно он — единственное спасение от бесконечной тьмы внутри. Он чувствует легкое прикосновение его руки к своей щеке, такое мягкое и нежное. Большой палец отирает щеки, нанося на их приобретенную бледность румяна своим теплом. Хару смотрит в отблескивающие золотом глаза, которым не может не улыбаться. Всё чаще это выходит искренне. По крайней мере в это хочется верить, даже тогда, когда тихий голос совести нашёптывает о неотвратимости боли, которая будет застилать глаза. Возможно, он бы мог поверить, что его чувства способны спасти от самого себя. Только внутри всё равно остается страх: а вдруг это пройдет? Или, стоит сказать точнее, нет, нет, об этом и думать не стоит.. когда? Когда тот, кто дарит бескорыстно заметит, что его чувства пропадают в тёмной глухой бездне, у которой нет права любить? Он задыхается от желания задержать этот миг как можно дольше. Не думать о том, что будет, не рисовать себе отрицательных исходов, чтобы просчитать план отступления. Остаться здесь навсегда — в бережных объятиях без забот. Хару опускает веки и лбом утыкается в чужой, заставляя Артура прикрыть глаза и не видеть его собственный страх потерять контроль над собой и разрушить то хрупкое чувство доверия, что едва ли выстроилось меж ними за эти несколько месяцев, в которые он был честен лишь раз — прося его остаться. Ещё минутку, ещё один краткий миг, отдающий тупой болью под рёбрами, счастья, что поможет выжить и продержаться ещё чуточку дольше. Чтобы справиться, обязательно справиться.

_____

Кажется, что прошла вечность с того момента, когда он брал шейкер на рабочем месте. Пускай бар хоть уже и открыт, в зале не одного гостя и нестрашно, если руки уже позабыли прежнюю ловкость. За основу он берет один из рецептов собственноручно составленного меню, эдакая интерпретация всем известного коктейля. Тонкие пальцы аккуратно скользят по бутылке, отмеряют нужное количество и легким поворотом отправляют содержимое прямиком в шейкер. Правда, сколь пафосно это не хотелось бы сделать, в действиях заметна медлительность и легкая неуклюжесть. За этим процессом со стороны наблюдает Эйджи, склонившись чуть вперед и внимательно следя за каждым его жестом. В его взгляде нет осуждения — скорее, он просто замечает ошибки, которые Хару даже не пытается скрыть. Он видит, как тот неловко держит узкое горлышко, как иногда едва не падает, особенно при попытке прокрутить бутылку, из-за потери пальца, но не видит смысла указывать на ошибки, о которых их автор знает и сам. Хару старается сделать всё правильно, вместе с тем будто самому себе доказывая что не лишён виртуозной игры, которая оборачивается легкой дрожью и излишней резкостью, дабы успеть удержать выскальзывающие инструменты. Из-за потери пальца у него не получается делать всё так же быстро и точно, как раньше. Он слишком привык к тому, что его движения — это часть его опыта и мастерства, а теперь они кажутся чужими и неправильными. Он пытается прокрутить бутылочку в руке, выписывая восьмерку, но пальцы соскальзывают. Одиножды заметив, он незаметно для себя концентрируется на одном недостатке, том самом пальце, отсутствие которого мешало выполнить ранее привычный жест так же легко и уверенно. Ничего не получается, снова, снова, как бы ты не старался, то, в чем есть столь явный дефект, никогда не будет работать должным образом! В конце концов Хару с шумом отставляет несчастный шейкер и убирает руки от стойки, лишь наблюдая за результатом своих попыток. Может быть, кто-то незнающий и не обратил внимания на неуверенные жесты, ведь коктейль получился примерно таким же, что и у любого другого бармена-любителя. Но для Хару каждая оплошность как напоминание о собственной ненормальности: сейчас - о мастерстве, но глубже - о своей личности, способной только лишь к разрушению. Он словно застрял в замкнутом круге своих ошибок, почему-то бесконечно жестоких. Бегать в этом нескончаемом колесе тяжело морально, сил бороться с этим уже почти не осталось. Всё кажется безнадежным, сколько бы не пытался, он не добивается желаемого и что, чёрт возьми, нужно сделать, чтобы видеть хоть что-то похожее на результат. Каждая из них лишь вновь напоминает о собственной неполноценности и ведет к неизбежному провалу. Он уже устал пытаться. Надевая на себя тонкую улыбку с легким налётом тоски, он поворачивается к Эйджи и бросает короткое: «Не получилось». Вот так тихо и спокойно, как признание своей слабости без всякого оправдания или жалобы. Затем он аккуратно заметает следы своих попыток: протирает тряпочкой столик, убирает шейкер, уничтожив его содержимое в сливе нержавеющей раковины и смыв с него остатки своего творчества. Уступает место тому, в ком не сомневается, и направляется в свой кабинет — туда, где мог бы побыть один со своими мыслями.

_____

Дверь закрылась с глухим щелчком, важная встреча с партнёрами оставляет его совершенно одного в квартире, которую некогда он мог считать своей крепостью. Конечно здесь нет высоченных стен с пиками по периметру, нет рва, в который бы отправился неосторожной посетитель, но всё же здесь было спокойно. Раньше. Сейчас Хару остается здесь по привычке, будто что-то известное и понятное поможет сохранить равновесие. Он опустил тяжелую голову на руку, что упиралась в колени и смотрел перед собой на прозрачное полотно белого тюля, через которое в комнату лился холодный свет. Давно уже не был в тишине, сбегая от неё как только мог, заполняя пространство чужими звуками: голосами, музыкой, стуком привычной бытовой суеты. Сейчас она даже приносит облегчение. Расфокусированный взгляд гулял по комнате, исследуя её в десятитысячный раз. Каждый её уголок изучен, неназойливо напоминает о том, что всё хорошо известное - благо, в котором можно найти успокоение. Проскальзывающую мимо мысль о том, что ставшей ему подругой боль тоже не представляется чем-то новым он гонит прочь, опускаясь с дивана и ложась на пол. Теперь перед глазами лишь белое полотно потолка с редкими светильниками. Он ловит взглядом одиночные лампы, эти потухшие холодные кольца света, словно глаза, что наблюдают за ним, становясь лишь свидетелями, но никогда не рассказчиками. Наконец тишина и в голове. Он так устал переваривать бесконечный поток, что находятся где-то между сном и явью сейчас и не верит, что пустота может быть столь лёгкой. Мысли постепенно уносятся, растворяясь как облака на сером небе, оставляя только сознание, пустое и прозрачное. Паника, дрожь, удушье — всё отходит на второй план, теряясь и становясь частью белого света. В этой медленной, почти гипнотической белизне тело перестает быть его собственностью. Лёгкая вялость разливается по мышцам, притупляя дрожь, которая ранее держала его в постоянном напряжении и ожидании момента одиночества. Момента слабости, когда он может её проявить не стесняясь. И в этом странном полусне нет масок и ролей, созданных специально для чужих глаз. Только он и пустота, словно освобождение от навязанных жестов и эмоций, уже не воспринимаемых как нечто естественное, а скорее переменными в сложном уравнении под названием жизнь. Кто знает сколько времени прошло, пока он лежал на полу, а спины через тонкую ткань касался лижущий холод: тело уже стало ватным, неспособным подняться, а размеренное дыхание, едва слышное, отделяло его от статуса безжизненной куклы. Паника, которая ещё недавно (или уже давно?) разрывала изнутри, оглушена таблетками, никуда не исчезла. Только шепчет на подкорке сознания "ты отвратителен", "ты слаб", и шепот её проникает сквозь кожу и мышцы, делая дыхание вновь прерывистым, стоит только на ней сконцентрироваться, а мысли - вязкими как мазут. Опять тьма, чернь застилающая свет, в котором хоть какой-то проблеск свободы, такой крохотной и горькой, теряется. Напоминает о каждом дне притворства, о поступках, совершенных без указки (но под давлением?). Слабость, которую он так боится, здесь, на холодном полу, становится почти осязаемой. Давит, пульсирует так болезненно.. Ну хоть её невозможно подделать... Улыбку можно натянуть, уверенность можно сыграть, слова - подобрать так, чтобы никто не догадался. Но боль никогда не врёт. Лекарства глушат не только колючий страх, но и всё остальное: радость, желания, даже ощущение времени. Мир становится серым, выцветшим настолько, что едва видны очертания мест и людей. В нём потерять себя - раз плюнуть и никогда не выплыть обратно. Какой же парадокс.. то, что медленно его убивает одновременно с тем становится его причиной остаться здесь, не исчезнуть окончательно. Он должен быть благодарен, но какого черта весь смысл его существования сводится к этой бесконечной агонии и терпению? Хару прикрывает глаза, понимая, что даже сейчас он смог испортить момент лёгкости, которую так желал, никак не в силах отпустить то ли самобичевание, то ли эту отвратную жалость к самому себе. Нечеловеческих трудов стоит отлепить себя от пола, что засасывает как зыбучие пески в свои объятия. Рука быстро находит в ящичке кофейного столика баночку с таблетками, даже голос разума не возникает с нотациями притормозить, ведь уже он принял больше всех допустимых доз. Но, пожалуйста, можно ли ещё на миг погрузиться в ватное облако беззаботности и свободы от любых мыслей и умозаключений? Он так устал.. Не спать, держаться и сражаться с врагом, который не имеет телесной оболочки. С единственным другом и злейшим врагом - с самим собой. Он проглатывает еще одну таблетку транквилизатора, скрывая следы преступления обратно в ящик и вновь возвращается в созерцанию бескрайнего пустого полотна, пока сознание не начинает растворяться как сахар в горячем чае, становясь частью чего-то большего, но теряя себя.

_____

День за днём всё проходит одинаково: без потрясений, без эмоций, на таблетках. Будто единственный способ выжить — это поддерживать ту иллюзию жизни, которая кажется ему настолько необходимой для сохранения хоть какого-то остатка рассудка. Хорошо хоть на них — без них он давно бы потерял контроль над собой и попрощался бы с собственным разумом навсегда. В этом мире, на грани между сном и явью, между слабостью и отчаянием — пытаясь удержаться за ту тонкую нить надежды, которая ещё осталась, он становится совершенно потухшим. Стоит ли покой потери всех тех красок, из-за которых жизнь обретает цену?

_____

Артур не помнит как задремал, день выдался не то чтобы суматошным, но высосал из него все силы: бесконечные созвоны, меж которыми не знаешь когда сходить в туалет и проблемы, проблемы, проблемы.. Иногда хочется взвыть, что не нанимался он решать чужие заморочки - своих достаточно. Только как раз на это и подписывался, перенимая дела семейного бизнеса. Да и общаться с людьми всегда было для него приятнее разбора безжизненного текста на белом экране, что своей непрерывной лентой из формальных фраз и излишне возвышенных фигур речи делается совершенно монотонным и утомительным. Он усаживается на кровати, потирая двумя руками лицо докрасна и глубже вдыхая смотрит на окно. За ним темень с проблесками ярких светлячков от многообразия развлекательных заведений, которыми полнится купол. Артур не был и в трети, несмотря на довольно скромные размеры запланированного города. По правде, он так и не понял задумки Одиннадцатого: здесь есть бары, шумные игровые автоматы, кинотеатр, похожие на картинки из романов приёмы в Верхнем квартале и, уже напоминающие особый раздел сайта для взрослых, встречи в Круге. Если Артур мало где бывал, то в последнее место, что пришло ему сейчас на ум, побывав, больше соваться никогда не хотел бы, хоть, стоит признать, атмосфера всеобщей похоти и его расслабила на столько, что желания взяли верх над разумом. Покачав головой, чтобы избавиться от странных мыслей после лёгкой дремоты, Артур замечает слегка мигающий свет из гостиной. Оборачивается, проверяя только сейчас постель, и не находит там Хару. Дисплей телефона говорит, что уже четвертый час, видать не то что задремал, уснул попросту, но Хару не пришел к нему, всё ещё рассматривая сюжеты очередного сериала. Поднявшись с кровати, Артур тихо подходит к дверному проёму и без проблем отыскивает Харуоми, что расположился на мягком диване. В темной комнате с тихим, совершенно неразборчивым звуком голосов, он оставался один на один с сюжетами, разворачивающимися на тусклом экране телевизора. Его глаза устремлены на бесконечно меняющиеся изображения, но он смотрит будто сквозь, совершенно не воспринимая происходящее. Несмотря на то, что всю жизнь он стремится к одиночеству, он боится остаться один на один с собой, со своими внутренними демонами, которые вырываются из глубин его подсознания. Поэтому то и включил телевизор — чтобы заглушить голос внутри головы, чтобы не слышать едких фраз и криков-воспоминаний, которые могут разрушить и без того слишком хрупкое спокойствие. Экран мерцает холодным сиянием, показывая какой-то старый фильм, который изредка сменяется рекламными эпизодами. Сюжет не то чтобы очень интересный, но это не так уж важно, главное — шум и хоть какая-то динамика в мире собственной абсолютной стагнации — то, что доктор прописал. В этом невнятном гуле Хару видит облегчение, хоть что-то перетягивает на себя одеяло внимания от навязчивых образов и чувств, с которыми справиться оказывается непросто. И даже так ощущение, что ты в ловушке не пропадает, с одной стороны — темная комната, совершенно не похожая на ту, в которой до сих пор его сознание заперто, гораздо более уютная, но почему-то такая же до дрожи в руках холодная, с другой — яркие блики, за поверхностью которых настоящая (такая же фальшивая) жизнь с кучей эмоций, взлётов и падений. Герои на экране живут по сценарию, который никогда не был доступен ему, порой даже обидно, только с этим ничего не сделаешь. Он сидит так, подобрав одну ногу к груди, уже очень долго, настолько, что конечности онемели, а ощущение времени потеряло всякий смысл. Время остановилось или наоборот растянулось до бесконечности - он не ощущает усталости, хоть не спит уже вторую ночь к ряду. Не в первый раз и не в последний. Артуру он говорит, что спать не хочет, и даже не лжёт, потому что знает, что сна не будет ни в одном глазу, и можно сказать наоборот, он не хочет обманывать его, притворяясь спящим, вот и выбирает чью-то жизнь на экране с приходом позднего вечера. В иные дни можно удобно прикрыться работой, опять таки, по правде пойдя в бар, хоть его присутствие там и не является необходимостью. Всё лучше, чем раз за разом сталкиваться с кошмарным фантазиями, закидываясь новыми антидепрессантами и нейролептиками. В этой почти тишине, без лишних глаз, наблюдающих за ним, с собственными, устремленными на другие сюжеты, как-то проще существовать. Можно даже подумать, что это лучшая часть дня — остаться в одиночестве, но ни за что не оставаться со своими мыслями. Последние он гонит прочь. Там, на голубом экране, всё кажется простым и понятным: есть сюжет, есть герои, события, их непременно ждёт счастливый финал. Внутри себя же всё слишком запутано, прошлое переплетается осязаемой телом болью со страхами возможных исходов, в которых он теряет себя. По крупицам, по каплям растворяется и превращается в грёбанное ничто. Может стоит выключить телевизор, перестать пытаться избежать неизбежного и просто позволить себе говорить, с самим собой, с той частью, что так ненавидит всё то, что с ней сделала бессердечная жизнь. Но страх сильнее: ведь тогда придётся столкнуться с тем, что внутри копиться, без прикрытия иллюзий и отвлечений, и даже не хочется предполагать во что превратилось собственное Я под натиском людей, которым он позволял с собой делать что угодно, под тяжестью своей же перетирающий плоть и кости боли. И это, изуродованное нечто, разве напомнит кому-то человека? Возникшая в дверном проёме фигура не привлекает никакого внимания. Несколько минут ожидания, взгляд, желающий прочитать на его лице ответ на вопрос что же с ним творится. Артур тихо проходит в комнату и присаживается рядом с Хару, не спуская с того глаз. Ему даже не кажется, что парень спокоен, это в точности не так, ведь он не мог не заметить движения, но не обращает на Артура даже секундного взгляда и молчит, будто разучился говорить. Он не тот, кто предпочтет выложить свои переживания перед другим, не тот, кто примет помощь, даже отчаянно в ней нуждаясь и Артуру до скрежета в зубах хочется показать всю неправильность такой гнусной привычки. Ровно до момента, пока не понимает, что и сам грешит подобным, не посвящая в собственные проблемы других людей. С маленькой ремаркой - они не разрушают его. Но Хару с каждым днём становится будто более закрытым, и Артур готов уже в ухо ему кричать "ты не один", даже не осознавая и сотой доли того, что терзает его. Он кусает свои губы, переводя взгляд на экран, жуёт слегка сухую кожу, и принимает решение просто быть рядом. Они сидят так, в тишине друг перед другом, но в слабом шуме машин, разговоров и музыкальных вставок на фоне комичной истории любви, так не похожей на их жизнь. На улице становится темнее, из-за гаснущей вывесок, а небо по-прежнему тёмное в отложенном рассвете, когда ещё один огонёк, в виде экрана, затухает. Артур легко касается руки брюнета, оглаживая костяшки пальцев и сцепляет руку в замок. — Пойдем спать? — впервые подает голос после сна и он выходит таким ломаным, что приходится прочистить горло. — Да, пойдем, — устало прикрывая глаза, Хару слегка улыбается, но поднимается только вслед за Артуром, который не отпускает его руки. Так и ведет в спальню, крепко держа его ладонь в своей, уже в постели притягивая того за затылок к себе и обнимая двумя руками. Артур никогда не хотел залезть в его голову и не думает, что ему бы там понравилось, но как же порой хочется простого доверия. От того кто сам его, порой не оправдывает, разучившись доверять другим, и самому себе, на самом деле, тоже.

_____

Часы говорят, что сейчас без десяти два, в это время половина белокаменной башни уже спит, и Артур вполне может себя с ней ассоциировать, ведь сидит на диване с книгой в руках, одной из малой библиотеки в этой квартире, но уже полчаса не может прочитать и предложения. Слова, такие знакомые, и буквы, давно изученные, никак не хотели выстраиваться в общую картину и донести смысл происходящего. Проходится раз из раза возвращаться к пройденному, цепляться за смысл меж строк, если черные чернила не способны их донести, и всё равно ничего не усвоить. Бестолковое время препровождение, к написанному бы на чистую голову, однако Артур решается дождаться возвращения Хару, с которым последнюю неделю разве что парой фраз обменивался. Это удручает. Жить словно соседи, а не близкие люди. И вот он наконец дождался, справедливости ради ещё не так поздно, и, можно сказать, ему повезло не застать в полудрёме поздний рассвет. — Для дневной смены ты слегка засиделся, — тихонько усмехается и оборачивается на парня с полуулыбкой на губах. В его голосе нет упрёка, но именно его читает Хару смотря на сидящую посреди гостиной фигуру. Он медлит с тем, чтобы разуться, снимает с себя тонкое чёрное пальто, не задерживаясь на Артуре взглядом, и отправляет его в тёмный шкаф, прежде чем пройти внутрь своей-чужой квартиры. Он и правда выглядит чуждо, мягкий свет со стороны кухни отбрасывает тёплое пятно на бледное лицо, но не принимает его в свои объятия, скорее тот похож на вампира, который обжигается от прикосновения солнца. Артур просит Джо-Джо сменить освещение. Теперь холодный свет подчеркивает его усталость, отпечатавшуюся на идеально гладком лице. Что было лучше даже сообразить сложно. Артур поднимается с дивана и притормаживает у каменного острова. — Ты ел сегодня? — он мелком бросает взгляд на холодильник, прикидывая сколько времени уйдет на то, чтобы разогреть уже подготовленную лапшу в устричном соусе. — Не начинай, — Хару склоняет голову в сторону, будто она становится слишком тяжелой от лишней опеки. Быть может он бы тихо улыбнулся, если бы слышал это впервые, однако Артур превращает в обязанность: поесть - отчитаться. — Я просто беспокоюсь, — спокойно отвечает Артур. Он отводит взгляд с кухни, изучая фигуру перед собой, что стала такой хрупкой. Его "не хочу" и "не голоден" звучат слишком часто, что он вообще не уверен, что парень ест вне дома. Недоеденный завтрак, что тот оставляет с утра едва покопавшись, и, если выдастся возможность, совместный ужин - это всё, на чем держится его тело. — Не нужно, — будто отсекает даже попытку о нём позаботиться. И сам тут же замечает, что звучит слишком грубо, — Я просто устал, голова гудит, — вновь оправдывается. Артур кивает, хотя не верит. "Просто устал"- это то, что он слышит из раза в раз, повторяет про себя, пробует на вкус. Все равно не может понять, что именно в ней не так. Хотя проблема не в словах, а в том, как их произносят. Это совершенно не вписывается в образ Харуоми, однако не первый раз Артур отмечает — он начинает огрызаться на любое посягательство в своё личное пространство. Сначала казалось, что ему кажется и на деле Хару действительно что-то вспоминает, выходит из комнаты, а затем всё вроде бы возвращается в норму. Но когда это превращается в правило — не заметить невозможно. Он уходит от объятий, шарахается руки, а ранее слушимые рассказы и шутки сталкиваются с непониманием и раздражением. И был бы у этого повод! Ни ссор, ни обид.. Чем больше Артур пытается найти причину, тем меньше понимает его. Хару проходит мимо, будто старается даже не смотреть, пока не скрывается за дверьми ванной. Артур остаётся в гостиной. Секунду стоит в холодной пустоте, мгновенно заполнившей комнату. Когда всё успело так измениться? Когда вместо тёплой улыбки, которая заставляла плавиться сердце появились эти иглы во взгляде? Он отстраняется всё дальше и дальше, и Артур даже не может придумать способа подступиться. Он проходит пару шагов, останавливается у двери, хочет постучать, но не делает этого. Не сейчас. Он сам себя останавливает, просит не влезать в то, что и так балансирует на острой грани. Хару не будет слушать его, найдет способ отвертеться и сбежать. Взгляд опускается ниже, к ручке, которая сигнализирует о том, что дверь заперта. Хотелось бы знать, что он скрывает, хотелось бы помочь, сделать всё, что в его силах, но иногда забота — это не прийти, а не вторгнуться. Вдыхая глубже, Артур утихомиривает собственное эго, что не даёт пространства тому, кто его выгрызать готов кажется уже зубами. Выключает свет на кухне, не пригодившейся этим вечером, и отправляется в спальню, решая сменить белье на свежее, чтобы дышать было проще. Хару стоит под душем, вода бьется крупными каплями о голову и стекает ручейками по волосам, лицу и рукам. Он не закрывает глаза, влажные струйки обходят их будто довершая картину, в которой и слезинки не срывается с век. Не плачет, не кричит, не сдаётся. Ничего из этого он не может себе позволить. Вечный контроль - это то, что помогает удерживать вертикаль. Даже здесь, даже если никто не видит, гораздо легче не свалиться в бездну, чем вновь из неё выкарабкиваться. Что ему сказать? Бюрократия, внезапная драка, или что просто день был дерьмовый? Он продумывает оправдания заранее, придумывает детали и обретает в них веру, потому что нельзя пороть чушь не имея уверенности. Артур всё видит. Он не настолько глуп и слеп, чтобы считать что всё по-прежнему в порядке. Но признать — значит, позволить ему видеть, что всё рушится. Или давно уже. Он выходит, накидывает полотенце на голову, выжимая короткие смольные локоны и опускает полотенце на плечи. Запотевшее зеркало запечатлевает лишь нечеткий контур, в отражении черты лица расплываются, и это даже к лучшему. Сегодня он не хочет на себя даже смотреть. Когда Хару возвращается, на нём свободная футболка, неизвестно откуда взявшаяся в приталенном гардеробе и домашние штаны. Он выглядит чуть тише, будто осознав вину за грубость, что следовала в ответ проявленной доброте, но также отстранен. Артур считывает это по тому, как взгляд не задерживается на нём дольше, чем хватает осознать чем он занят. — Уже поздно, — говорит Артур, будто проверяя, пойдет ли тот в постель или предпочтёт уединение. — Точно, — звучит чужое подтверждение. Брюнет ложится на край кровати и Артур повторяет за ним. Даже лежа в одной постели расстояние меж ними будто не уменьшилась ни на дюйм. Рассматривая очертания темной комнаты, он не может перестать перетирать эту ситуацию который раз. Пока Хару был в душе перекрутил дважды и сейчас идет на третий заход. Слушает его дыхание — тихое, неровное, оно выдает в потрохами. Хотя и Артуру сейчас легче притворяться. Что ничего не изменилось, это лишь быт не позволяет проводить столько же времени вместе, но разве они не проходили через это? Или вообще зря нырнули заново туда, куда не следовало возвращаться? Нет.. Логика отходит на второй план, а в чувствах не врал никто. Тогда, в той палате, это не было ложью. Тогда где всё пошло не так? Артур всё-таки поворачивается лицом к его спине в полумраке цепляясь за каждый жест, чтобы выудить искомый ответ. И шепчет едва слышно: — Доброй ночи. Эти несколько секунд растягиваются в тяжелые минуты, прежде, чем он слышит в ответ: — Доброй ночи...       Ещё здесь. Не игнорирует. Это уже можно считать прогрессом, ведь я не знаю, что страшнее — потерять его или привыкнуть к этому расстоянию.