Broken Parts

Здесь слишком темно и холодно. Шершавый пол похож на наждачку и щека, что к нему прикасалась, болезненно саднила. Запах сырости неприятно беспокоил нос, если бы пригревали теплом солнечные лучи, он мог бы на мгновение представить, что находится у реки. К сожалению, пропитанной грязью и покрытой зеленым цветением. Отрываясь от красок воображения, реальность отдаёт головокружением и болью тупой в затылке, острой в висках, тяжёлым обручем она опоясывает всю голову. Слабо уперевшись одной, а затем и второй рукой Харуоми поднимается, перенося вес в таз и наконец садясь. Хоть какое-то вертикальное положение. Зубы болят. Потрогав их через мягкий слой нижней губы, рука, испачканная в уличной пыли, переходит на подбородок и скользит по челюсти. — Тс.. — шипит он и опускает медленно руку. В кромешной тьме сложно разглядеть обстановку, но щурясь и привыкая, единый тусклый источник - старая аварийная лампа перемазанная грязью и пожелтевшая от старости - позволяет увидеть очертания предметов. Здесь ничего нет. Ни стола, ни стула, ни замызганной тряпки. Слыша тихое журчание, поднимает глаза и находит трубу, подвешенную под самым потолком. Унылые серые стены, эхом отражающее его: — Здесь так тихо.. А в ответ звенящая пустота. В ней брюнет проводит долгие часы, ещё не зная, что она покажется ему райской песней, а затем удушающим звоном форменного ада.

_____

— Ааа! — резкий крик прерывает тишину. Сердце замерло, а электрические разряды, скачущие по нервам, прожигают руку насквозь. Локоть выгибает в другую сторону, заставляет съежиться и держаться за полученный ушиб. Пальцы, охватывающие поражённый сустав, были отбиты следующими, а пинок тяжёлого ботинка в спину заставляет его припасть к холодному полу. Парень не свят, но, кажется, предельно глуп, потому что за сколько часов наедине с собой так и не придумал за что мог здесь очутиться. Подстегинутые болью, словно на старой фотопленке мимо пролетают воспоминания, в которых хотелось разглядеть ответ текущему положению. Но всё сливается в помутневшем взгляде, а не найти причин и правда крайне глупо. Он слышит как тёмная фигура, лица которой не разобрать, ухмыляется, с наслаждением впитывая каждый звук, что слетает с сухих губ. Хару отирает ноющие болью пальцы, позабыв о локте. А скоро забывает и о пальцах. Он как в компьютерной игре, кажется, увидел себя рентгеном и узнал, где начинается и кончается позвоночник. Каждый удар тупым предметом был острым и растекался сотней иголок по слишком чувствительному телу от похмелья, не только алкогольного — Да, хватит.. Хватит! — срывается с мольбы на крик, но просьба растворяется в воздухе, в звуках, в поглощающих холодных стенах. Пустое прежде помещение наполнилось криками, что срываются с его губ раз за разом. Лишь отчётливее слышится собственный голос, звуча чуждо и дико. Будто и не принадлежит ему. Гортанный и отдалённый рёв, шумное втягивание воздуха сквозь стиснутые зубы, надсадные крики, повреждающие связки, наполняют бетонную клетку и отражаются от стен. Без права выйти за её пределы. Когда тело обессилено валится на пол, он отчетливо понимает, что это их первая встреча и она не была последней. Каждый удар отзывается в его теле волной боли, которая то накатывает, будто огнем прожигая мышцы и суставы, то отступает, оставляя после себя лишь холодное оцепенение. Разорванное горло горит, ноет, но он уже устал кричать. Мозгу не достает кислорода, жадно выбиваемого какой-то палкой, мысли путаются в голове, не оформляясь в так нужные ему причины. Непонимание и ожидание будут сжигать его ещё больше, стоит только остаться в тишине, но как же о ней он сейчас мечтает. Об этой крупице покоя, пускай она точно не будет долгой. Даже сомкнуть пересохшие глаза больно, но держать их открытыми сил нет совершенно. Под опущенными веками желанный мрак быстро завладевает им, принося то ли сон, то ли отказ от принятия действительности.

_____

— Щенок, что вздумал кусаться, должен периодически ощущать следы подчинения на своём теле, — это фраза с чужих уст звучит так знакомо. Вносит ясность в положение. Добавляет красок тому то, как шею обнимает тяжелый металл с побрякивающей цепью. Его заставляют снять одежду. В попытке согнуть спину, чтобы стянуть грязные джинсы, Хару натягивается и издает пронзительный писк, будто коснулись перетянутой струны гитары. Это звучало так странно. Музыкальный инструмент не был настроен должным образом, раз выдавал такой отвратительный звук. И вторая попытка обернулась тем же. Его неторопливость похоже удручает мужчину, на которого то и дело косятся глаза, стараясь в тени разглядеть знакомые черты, и звонкий удар ладони по спине заменяет визг от соприкосновения с болезненными гематомами. Поджимая губы, дрожащими пальцами Хару наконец справляется с твёрдоплетённым хлопком. Он остался без своих вещей. Длинный стек ласкает кожу, разводя границы между красным и белым. Не было приказов, хотя он жаждал услышать что-то отличное от звонкого свиста, от собственных коротких выкриков. Слюна, мерзко стекающая с губ, оставляет узоры в горошек на сером холсте бетонного пола. Вокруг него витает запах железа — запах крови, смешивавшийся с холодным бетоном и чем-то ещё, чему брюнет ещё не может дать описания. Капли пота, выбиваемые из тела, как пыль, прогоняемая с ковра хлопушкой, разлетаются небрежно, а лёгкие красные бусины разбиваются о пол и взрывались краской. Прекрасная абстрактная картина, где каждый штрих наполнен страстью и болью. Он проводит по ней рукой, смазывая чёткие круглые контуры, когда новый взмах привносит больше красок в бескрайнее полотно. Закусывает губы, сдавливая любой выходящий звук. Эта мелодия раздражат уши, от неё нужно срочно избавиться. С каждым вдохом он чувствует себя всё более отстранённым от того, что происходит — словно наблюдает за этой жалкой картиной издалека. И воображение, столь злое и мрачное, подрисовывает ему белые пряди, вместо собственных траурных. Зажмуренные глаза иногда блестят ярким небом, высокий писк разрывает сердце... Зачем самому себе показывать столь ужасный фильм?! Страдания хрупкого тела изводят душу куда сильнее, чем принятие физической боли на собственном теле. Слёзы, наворачивающиеся на глаза, принадлежат ему. Скорби об утерянном. Светлом. Одиноком. Хару касается большим пальцем блеска серебра на своей руке. Хотелось быть рядом и утешить. Отвратительные мысли дают возможность его увидеть, а бесстыдные капли в глазах размывают реальность. Прости.. Он остался один. Без возможности что-то изменить. Без сил пошевелиться. Без вещей. Без того позорного ведра, что в прошлые сутки служило туалетом. С жуткой жаждой. С головной болью. С ожогами, багряной россыпью украшающей тело. С глубокой ссадиной на сердце за то, что не смог уберечь, защитить, хотя обещал... Ещё одного ребёнка, у которого были те же проблемы. Прости..

_____

Одному богу известно сколько времени прошло, на кажется не так много, ведь тело сжимается в позыве вновь закинуться спасительными седативными. Нескончаемое головокружение - верный спутник это одного долгого блядского дня. Здесь временных рамок нет и это заставляет нервничать. Сколько он здесь? Сколько здесь пробудет? Будет ломать каждый раз, и если эта мразь не придет сюда, чтобы избить, он сам будет разрушаться на холодном полу? Хару чувствует себя пленником собственного тела, которое предает его. Руки и ноги не слушаются из-за штормящей дрожи, мышцы сводит судорогами, и он не может найти ни единого места, где бы не ощущалась боль. Голова не соображает из-за нескончаемой паники. От беспочвенной тревоги мутит до одури, но блевать и дальше было бы попросту опасно, кроме едкой желчи ничего не выходило, а она обжигает пищевод. Давно не испытывал этого отвратительного чувства, когда одновременно хочется столь много всего и сколь мало нужно для того, чтобы избавиться невыносимого дикосфорта. Взгляд блуждает по комнате, искренне надеясь найти спасение в чем-то привычном и знакомом. Роскошью было бы думать, что здесь найдется хоть одна жалкая таблетка, или что её ему принесут в альтруистическом жесте погибающему сознанию. Нет. Он только отбирает. Только это и умеет, подлая сука. Каждая минута тянется как вечность. Каждая клетка кричит о помощи, а разум, когда-то ясный и спокойный, погружается в тёмные глубины безумия. Больное воображение рисует в тенях неизвестные природе фигуры. Они расползлись там, где свет тусклой лампы рассеивается и не может справиться с подступающей со всех сторон чернотой, а подбираясь ближе они приобретают краски, яркие, совершенно неестественные, будто россыпь неоновых вывесок. Мигают в судорожном припадке и делают из слабого тела почти эпилептика, завораживая своими хаотичными вспышками. Снова мутит. Эта комната уже, кажется, насквозь пропиталась запахом крови, испражнений и тем, чем его тошнило. Но выдергивающая из тела нервы ломка не дает обратить достаточное внимание на столь несущественный факт. Каждая клетка требует того, что ей сейчас недоступно, и это желание просто невозможно терпеть. Он воет, кряхтит и раздирает руки в кровь, пытаясь освободиться и найти то, чего здесь никогда не было - небольшую розовую таблетку.

_____

Вряд ли блуждание по границе сознания можно назвать полноценным сном, маленькая иллюзия, коими мозг уже полнится. То яркие, то совершенно пустые и серые, как сам факт его существования. Постукивание перетаскиваемого стула и тяжелый выдох, когда грузное тело грохается на него, заставляют открыть глаза и приготовиться. — В воспитании нет ничего ничтожного.. кроме того, кто это воспитание отвергает. Надеюсь ты готов выучить несколько правил? — скрипучий голос не может звучать ласково, как он не пытался бы притворяться хорошим учителем. — Полагаю ты хочешь пить.. — мягкий звон эмалированной миски, приземлившейся на пол и тихий плеск, вынуждают шумно сглотнуть вязкую слюну. Но изнеможённое тело, сверлящее взглядом живительную влагу, не двигается с места. Слишком просто, чтобы оказаться правдой при текущем положении дел. — Нельзя быть жадным. Думать, что чужая вещь, оставленная без присмотра, может быть твоей, исходя лишь из желания, — читает нравоучения, будто в них есть толк, — Пей. Нерешительно протянув руки, Хару поднимает глубокую тарелку, наполненную водой к себе и тянет губы для глотка, когда та со звоном покидает некрепкие объятия. Стиснув ударенные пальцы, он прижимает их к ногам, кидая короткий взгляд на мужчину в чёрном. — Разве пёс использует руки? — ясно, этот мужчина хочет, чтобы он уподобился собаке. Но сухие губы и гортань предлагают согласиться, лишь бы попить. Смерть от обезвоживания наверное была бы чересчур глупой для того, кто испытывал на себе вещи и похуже. Только она идеальна в свой простоте, лишение человека базовых потребностей низводит до животного, где социальные нормы и рамки стираются под напором чистого инстинкта. Он склоняется к наполовину расплескавшейся миске и осторожно, а затем запрещено жадно глотает чистую воду губами и языком. Она на вкус такая сладкая. Лучший напиток. Прохлада приносит облегчение и сбитые от жажды в одну кучу мысли возвращаются на свой порядок. Резвый взгляд и такое же движение вышибают пластиковый стул из-под зада преступника. Уже пустая миска бьет наотмашь по лицу, по голове, звоном колоколов отражаясь в перепонках. Дезориентация противника даёт время для беглого поиска ключей, для начала от ошейника, который удерживает его на месте. Но они никак не находятся. Не желая повторения, Хару, не дожидаясь, берёт его шею в захват, выдавливая воздух из глотки, что сыплет проклятия. Хочется вернуть скоту хотя бы крупицу той боли, которая растекалась по телу каждый раз, стоило только тому войти через тяжёлую дверь. Это приятно, слушать как кряхтит он.. Брюнет возвращается к реальным планам за долю секунды, чуть не придушив брыкающегося мужчину, но разыскивая способ своего побега. Ощупывая костюм спортивного кроя, он рыщет по карманам, не находя нужного металла. Расстегнув толстовку, пальцы смогли наконец нащупать, вероятно, нужный ключ. Жаль первенство не сохранилось надолго..

Боже, как слабо.

Слабо в этой ситуации не пережать руку чуть сильнее и чуть дольше, чтобы избавиться от противника, ведь четкий удар в висок заставляет его отступить, теряясь в пространстве. В темных глазах отражается звон головной боли и жгущая злоба. Лишь взгляд заставлял бы чувствовать себя некомфортно, но приземлившийся по спине стул обжигает не хуже. Он надламывается, глухо трещит и рассыпается. Бедный стул, ставший невольным оружием, ведь под рукой ничего больше не оказалось. Он быстро пришел в негодность и давящая тяжесть кулаков проходится теперь по лицу, выбивая капли агрессии и желание противостояния. Снова и снова. Когда череда насилия не думает останавливаться, проваливаешься в себя и становишься пустым куском мяса. Наблюдаешь, словно чужой, за разбрызганной повсюду кровью. А голова одновременно тяжелая и пустая...

_____

Кажется ещё не прошло и дня, как гулкие шаги разбавили одиночество. Как-то маловато времени для того, чтобы просто прийти в себя, прочувствовать какие ранее неведанные части тела, головы отзываются тянущей болью. Но звук железа заставляет подозрительно прищуриться и поднять голову в знак приветствия. Несомненно это новые кандалы. Даже не знаю я пёс или раб, но точно знаю почему они здесь. Собаке же нельзя кусать человека. И хоть этот человек, что нависает с грязной улыбкой на лице, не является важным в обыденной жизни, здесь, в клетке четырёх стен может чувствовать себя богом. От удара по голове ещё слабо тошнит, но это чувство становится сильнее, когда стараешься подняться. Почему бы тебе не оставить меня в покое? Я слышу заглушенный крик в себе и неосознанно отталкиваю руку, что быстро возвращается пощечиной, от которой кожа горит, а ты пачкаешься едва запёкшейся кровью. Устал. Лениво позвякивают и новые украшения из грязного металла, под тяжестью которых руки стремятся вниз. Я принимаю следующий удар, что переводит меня в горизонталь и устраняет возможное неподчинение, когда другие обручи ложатся на ноги. Только цепочка, что их связывает, кажется подозрительно короткой, будто поводок, на который собираются посадить. — Я напрасно надеялся, на благоразумие, ведь обезумившая псина, не признающая хозяина, не может знать иной язык, чем боль, — наигранная жалость в голове звучит даже смешно, но демонстрация заточенного ножа выглядит угрозой. Особенно сейчас. Покажи ты мне его в повседневной жизни, я усмехнулся бы, наверняка выбил его из рук. Но сейчас.. тварь, вспарывающая кожу без анестезии, в выгодном положении. Тело обдает жаром и инстинкты заставляют отдернуться, отстраниться, убежать. Лязганье цепей удручает и я стараюсь отпихнуть тебя пинком. Поймав ногу эта сука оставляет на ней волнистые следы самым концом, лишь слегка надрезая верхние слои. Это всё равно ощущается остро, лезвие вгоняемое под кожу, словно подготавливают колбасу к празднику. Я правда устал.. Голод, сырость, нестихаемый жар. И череда насилия, неужели оправданного? Чувствую как разум затухает. Я хочу порвать тебе глотку. Взять в руки острый клинок и сделать размашистый удар, обагряющий полосой всё вокруг. Чувствовать как горячие гранатовые капли застилают взор и скатываются по щекам, обжигая своей температурой. Распороть плотный живот, доверху набитый кишками, вздернуть их лентой и обвить вокруг шеи, удушая ароматом сочащихся дерьмом петель. Дай мне... Дай мне нож! Я покажу тебе сон в багровых тонах, напою сладким вязким напитком с привкусом железа. О-о.. Эти цепи будут сжимать твои руки, синяки расползутся такой радугой.. Фиолетово-голубые отметки не оставят место другому цвету. Лишь красному, винному оттенку, сбегающему струйками из каждой дырочки на твоей теле. Пальцы саднит, но кровь никогда не щиплет, я заберусь ими под кожу, под слой жира, отделяя его от упругих напряженных мышц. Мы сделаем красного, кровавого орла, но ты будешь стенать.. Громко и безутешно. Дай. мне. гребаный. нож. Нельзя умереть в стотысячный раз, но ему хватит и раза. Хотелось бы знать какой сегодня день, что ты так посыпался или это сделали образы, рисуемые воспалённым мозгом. Я понимаю. Мне тоже его так жаль.. Сука, да дай же мне нож!

_____

Координация машет рукой и сваливает прочь. И Хару едва не сбивает крепкий удар, который прилетает сразу же, без предисловий и причин. Да и какие нужны причины, когда соперник не представляет из себя ничего больше, кроме как пушечное мясо, которое не жалко разменять ударом руки, палки, металлической трубы, да чего угодно, если это просто попадется на глаза. На такой груше можно выместить все бушующие внутри эмоции и не найти обсуждения. Его мнение? Не интересует. А за пределы этой пропитанной кровью комнаты не выйдет ни одного кадра, ни одного истошного крика, которым он одаривает своего мучителя, нет, учителя. Ведь это всё лишь часть чего-то большего, не такого отвратительного, как зеленая рвота, вырывающаяся из окровавленного рва при очередном ударе в низ живота. Это будет правильное будущее. И если бы таким он был в прошлом, не было бы испытаний, что встают на пути и учат реагировать верно.

_____

Его рукоприкладство продолжалось неизмеримо долго. Мне казалось в следующий раз он должен принести чёрные пакеты, но это не было его целью. Каждый раз, когда казалось, что не вынесу и секунды — он прекращал. И исчезал. Но я продолжал отсчитывать минуты до его следующего появления, будто осознание этих перерывов принесёт какую-то пользу. Они всегда разные, я не понимаю день сейчас или ночь. Иногда я отрубаюсь, мне так вечно хочется спать, ведь стоит оторвать голову от пола, как мир переворачивается верх дном, закручиваясь словно в урагане. Приходится скорее лечь, хотя падать недалеко, ведь даже встать на ноги с цепями, сковавшими тело не представляется возможным. Здесь опять тихо, но что-то не так... не так пусто, одиноко. Я слышу звук капель, разбивающихся о бетонный пол. Пульс, что стучит в барабанных перепонках. Голоса в моей голове. Они не оставляли меня в тишине.

_____

— Кто разрешил тебе поднимать взгляд, когда в нём не читается и капли вины?! — он сошёл с ума. Шершавые пальцы крепко схватили чёрные пряди и впечатали лицо в грубое серое покрытие. Твёрдый бетон тут же раскрашивает некогда красивое личико. Вскинув руку с силой вверх, он вновь с остервенением бьёт головой о пол, упиваясь властью. — Грёбанный кусок дерьма, неужто думаешь, что твоя жизнь чего-то стоит, что-то значит для кого-либо? Ты просто мусор, очередная шлюха, — должно быть обезумел уже скованный, что в его голове мерещится пренебрежительная снисходительность. — Я не шлюха!.. — цедит сквозь зубы столь тихо, но с неподражаемой ненавистью в голосе. — Ох ещё какая... Раньше шлюх клеймили, чтобы порядочные люди их стороной обходили, — будь на парне одежда, палачу пришлось бы повозиться, но ему не мешает ничего. Он словно ягнёнка разделывает, отделяя кожу от рёбер и старательно вырисовывая буквы. Ш В руках слабость, но терпеть это невыносимо. Он отбивается от заточенного ножа и ровные края становятся бугристыми, рваными. Л Больно заломив руку, мужчина сжимает их у запястья, выгибая и без того травмированные пальцы. Ю — Отстань от меня! Отстань! — молится, будто еще остались надежды, которые нельзя убить. Х.. Злость новым потоком впрыскивается в вены, заставляет буквально сходить с ума. Он бьется в истерике и сил сдерживать его уже недостаточно, последняя буква полосит почти до пупка и наконец потрошитель откидывает нож в сторону. — Закончи надпись, маленький ублюдок, — бросает он, откидывая смрадное тело от себя. Уходит прочь, оставляя маленький проблеск надежды в нержавеющем металле. Останавливается. Забирает и его. Я убил бы даже не тебя.. То, что мразь пишет на теле, к нему не относится. Наглая ложь выгравированная на собственном теле. Выгравированном ещё до этой жалкой надписи. Она запечатлена не разом, а годом, годами насилия. Отпечаталась в памяти, что сейчас обнажает давно забытые события. На них смотреть противно. Даже радостно на миг от того, что в этой комнате нет зеркала, ведь при взгляде на себя его непременно стошнило бы едкой желчью, ведь более ничего не осталось. — Я.. не.. шлюха.. — повторяет Хару самому себе, чтобы вопреки цветастым картинкам перед глазами убедиться в обратном. Отросшие ногти проходятся по рёбрам, отчаянно смазывая тавро мясника. Это не о нём. А потому не жалко разодрать плоть опровергая написанное. Каждое движение липкое от сочащейся крови, но пальцы нащупывали новые ровные линии. Плакать нельзя, просто нечем. Миска воды мнится наградой, но он её не заслужил. Наперекор приказу вместо завершения каллиграфии он рвёт холст там, где проступала багряная краска. Это больше не обо мне.

_____

— Иногда кажется, что ты глухой.. — наблюдая за испорченной прописью, тяжелый вздох звучит поистине разочарованно. Он присаживается рядом, не страшась быть снова сбитым с ног. Охвативший брюнета жар сковывает куда лучше навешанных цепей, а мелкая дрожь убеждает, что ни на что другое он сейчас не способен. Хару лихорадит. Пот стекает по лбу и спине, липкий, холодный от сквозняка, но внутри него всё кипит: жар поднимается к щекам и разливается по телу волнами. Даже вдох даётся с трудом — грудная клетка сжимается, как в тисках, а лёгкие жадно требуют воздуха, лишь коротко, по миллилитру, глотая новую порцию и тут же через сжатые зубы выпуская углекислый газ. На теле букв не разобрать, всё одними красками разлилось. Сложив белую тряпку вдвое, мужчина проводит ей по торсу, забирая часть насыщенного цвета. Та мгновенно пропитывается алой жидкостью, что едва ли успела схватиться тонкой корочкой, как её потревожили. Вместе с тем дергается и тело, что стало инструментом безымянного художника. — Или у тебя большая любовь к разрушению.. — блеск метала вновь мелькает перед глазами, что налиты той же кровью только на несколько тонов темнее. Хару подается инстинктивно в противоположном направлении, недостаточно далеко, чтобы ускользнуть. Толстые пальцы разом хватают его наручники и пригвождают руки к полу. Картинка перед глазами почему-то не кажется такой уж страшной, всему виной воспаленный мозг, что уже не мог выдавать ответных реакций столь ярких как прежде. По правде сказать он даже не вполне сейчас понимает в какой ситуации оказался, а потому сопротивление, что вызвано скорее рефлексом быстро сходит на нет. Только разбитые рубины в блеске старой лампы следят за тем, что делает неизвестный. А тот, прижав ладонь к полу, ловким движением оставляет новые раны. И если мозг всё ещё затормаживал реакцию, то взгляд внезапно округлившихся глаз сработал моментально. — Это тебе больше не пригодится, — как можно было додуматься до такого?! — Верни.. — хриплый шёпот этот подонок тот вряд ли услышит, — верни сейчас же! — откуда силы на крик он не знает, но кричит громче, дергаясь в конвульсиях и стараясь ухватить вора за ноги. Почему-то сейчас он совершенно не обращает внимания на то, что теперь его стало ещё меньше, все равно счёт этим дням он давно потерял. В кармане тёмных брюк скрылся символ неразрывной связи, последнее, что осталось и что дарило хоть чуточку света. Серебряный нимб оставшийся от маленького ангела. А вот ненужный аксессуар в виде фаланги мизинца небрежно отброшен куда-то в тёмный угол. Что ж, ему этот палец действительно больше не понадобится.

_____

Больно думать, но не думать не выходит. Если у меня забрали последнюю память о тебе, хотя бы в пучине своих мыслей, я хочу обращаться к белоснежным перьям, что дарят свежесть в удушающем смраде, что слепят глаза, отражая неоновый свет. Любовь пропорциональна боли. Они могут быть взаимозаменяемы. Ту любовь, что я не смог подарить тебе, не успел из неотвратимости ужаса этого мира. Я оставлю её себе? Не волнуйся, не стал считать, что она мне подходит. Я превращу её в нечто более осязаемое. В то, к чему уже привык, в то, что мне под стать... Быть может хорошо, что я заперт здесь. Мне не нужно больше думать об ответственности. Решать, как поступить. Думать как прожить ещё один день без тебя. Я тебя из сердца уже не выпущу. Пожалуйста, приходи ко мне во снах. Я сделаю, что угодно, только позволь мне обращаться к тебе хотя бы так.. Нет? — П-пожалуйста.. — полопавшиеся от обезвоживания губы шепчут вслух. Врал себе, когда думал, что слёз уже больше нет. Вот они по щекам растекаются не в угоду тому, что горло саднит от сухости. Почему я не могу увидеть сон, где главным героем будешь ты? Я буду гладить тебя по белоснежным волосам, ощущая их мягкость под пальцами. В этом сне ты будешь рядом, щуриться от солнца, сидя на усеянными цветами поле. Я обещал тебя туда отвести.. после смерти.. ты просил об этом, но я не смог этого сделать. Я так мало сделал для тебя.. Я бы умер за тебя. Пусть на шее сомкнется удавка, в сердце нож или в горло отрава, Умереть, чтобы ты жил ведь не страшно. Повторение боли? Стократно. Если можно, я б сделал, не спорил, я бы принял всё без остатка. Только слезы тебя не умоют, не затянется вечная рана. Снова день, повторенье страданий, заставляет сердце ржаветь, Каждый день поглощаемый адом, когда можно уже не терпеть?

_____

Моя душа начала тухнуть, после того как тело столько дней валялось на гнилом полу. Каждый час, проведённый в заточении, отнимал частичку меня. Наверное мне хотелось бы, чтобы это был не я.. Вокруг царит тишина, нарушаемая лишь редкими звуками: старым генератором, спрятанный за толстыми стенами, и каплями воды, падающими с потолка. Эти звуки становились моими единственными спутниками, и знаешь, к ним привыкаешь как к собеседникам. Они не делятся своими историями, но могут послушать тихое мычание, которым хотелось разбавить эту гнетущую тишину. Воспоминаниями переносился куда-то подальше от этого пробирающего до костей холода. В убаюкивающее тепло постели, горячего кофе и теплых рук.. Так нестерпимо хочется курить. Чуть-чуть ощутить присутствие, нырнуть с головой, пускай даже глаза разъедает от дыма. Герои смотрят наверх, чтобы сдержать свои слезы, но я всегда был скорее антагонистом, даже в своей собственной истории. Не сделал ничего великого, зато сколько всего порушил. Почему именно мне пришлось так долго бороться? Это, наверное, должно воспеваться гордостью, показывать силу воли к этой чёртовой жизни, от которой я хочу уже отречься! Хочется содрать с себя кожу, хочется от всего своего тела избавиться. От души, от которой, кажется, одни лоскуты остались. Как избавиться от самого себя, как заглушить невыносимую боль, которая перекрывает доступ кислорода к легким? В груди огромная дыра, а в голове пустота, продуваемая ветрами. Я один. И это невыносимо. Это больше невыносимо! Хочу спать и не хочу бороться.. Я не знаю, как дальше продолжать играть эту вашу ебучую роль в спектакле искушенной знати. Растворившись в образах, даже я сам будто бы забыл — у меня тоже есть сердце. Оно бьётся, но я не слышу его стука на фоне ярких сцен жизни, где эмоции других людей стали важнее собственных. Мои чувства затерялись среди ваших обязательств, надежд и ожиданий... Может хватит?

_____

Голова раскалывалась от боли, не в состоянии больше выдерживать эти пытки — моральные и физические, — и чтобы окончательно не сойти с ума, приняло единственно верное решение. Жмуря глаза, он с не охотой разлепляет их, тяжелые веки противились этому, а налитые кровью в капиллярах глаза требовали покоя. Спать было нельзя. Как спать, когда в живот, весь уже раскрашенный синяками, прилетает новый удар тупых концом носка? Он в полном отрицании смотрит на владельца этой пыточной камеры, не понимая чем заслужил здесь находиться. Беглый взгляд озирается по комнате как на нечто совершенно новому и неизведанному. Будь то сознание или подсознание.. они блокируют все воспоминания, что есть об этом личном филиале ада. — Нет... не нужно.. — и вместо криков шепчет, отползая так далеко, насколько ему позволила короткая цепь. Цепь.. он этот металлический поводок будто впервые в жизни видит, а звенья стальной змеи извиваясь подкрадываются к щиколоткам, обвивая их и затягивая в мрачную бездну. В голове застыл немой вопрос. Куча вопросов. Ощущения захватывают так быстро и неожиданно, что сознание грозится помутниться. Такому исходу парень был бы рад. Ему здесь не место и он не понимает как допустил того, чтобы сейчас оленьими глазами смотреть в эти узкие зрачки, что жаждут пролить больше его крови. Озирается вокруг как жертва в ловушке хищника. Испуг расцветает новой, животной эмоцией в ногах, скованных, в руках, прижимаемых к телу, в глазах, полных растерянности, и едва слышном голосе. Он заставляет дрожать и не позволяет сдвинуться с места. Поджимая ноги к изнеможённому телу и пытаясь спасти себя руками, словно маленький ребёнок, которого бросили одного, он крепко жмурится и едва сдерживает слёзы и беспомощный крик. Ему безумно хочется уйти, исчезнуть из мрака пыточной камеры, вернуться в небытие, погрузиться в бескрайний сон, лишь бы избавиться от той гаммы чувств, что захлестывают с головой. Они физические, болит каждая клеточка. Отчетливо чувствуется сломанное ребро внутри, и как снаружи рёбра горят непрекращающимся воспалением, он лишь на долю секунды взглянул на кровавое месиво на правом боку. Желудок съёжился, изнывает, требует то, что разум даже представить не может, разве можно думать о еде тогда, когда жизнь на волоске висит? Это странно. Это страшно. Мир оказался страшнее, чем он предполагал, из этой жизни словно скот вырезали тех, кто почему-то был не угоден. Ему здесь не выжить. Об этом и мечтать не стоит. Страх сковывает по рукам и ногам, в добавок к нему вяжут цепи. Про себя молясь о том, чтобы его не покидали, он не верит и сам в то, что может быть спасение из чужих лап, что готовятся разорвать его.. Они других должно быть также разорвали.. Одинокий, сломленный, испуганный.. Что он мог противопоставить власти, что грязными способами и кровавыми руками губили тело и душу? Потихоньку он начинает осознавать, почему мог оказаться здесь. Вспомнил? Мозг прошёл стадию отрицания, вспыхнувшую столь внезапно. Но ужас, застывший в глазах никуда не делся, он лишь больше разгорается и захватывает все доступные мысли следя за тем, как угроза приближается. Она ко мне приближается.. Столь чёрная беспросветно.. На шее сжались грубые пальцы, а холодная сталь в чёрных глазах пригвождала к полу. Вместо криков из разодранного до крови горла вырывалось жалобное мычание, булькающих и пропадающих в сильной хватке слов. Сознание утекает, как песок сквозь пальцы, словно плотный туман одеялом застилающий взор его с головой накрывает.. и тут же выдергивает агония. Ржавое лезвие проходится по обветренным губам, разливая кровь там, где она уже пересохла. Оно скользит выше, рассекая животным шрамом глаз. Его кошмар ловко обращается с заточенным металлом, раз не разрезал глазное яблоко неосторожным движением. А может до ярких вспышек под веками зажмурившиеся глаза спасли себя сами. Тонкие пальцы хватаются за пережимающую горло руку, но мясник упивается сдавленными дыханием и стонами, слабеющей хваткой, что никак не может выбраться из его собственной. На кривых губах улыбка истинно животная, дикая, с примесью истинного наслаждения. Всё вокруг просто ускользнуло в кромешную тьму. Обмякшее тело мужчина отбрасывает на пол, и глухой удар, прошибая тело младенца дает ему расправить сдавленные лёгкие для первого вздоха. Он кашляет тихо, но дышит поразительно жадно. Так дышат только те, кто умирать не готов.

_____

С хлопком двери наступил блаженный покой. После всего только что произошедшего тишь как теплая припарка искорёженной душе. Тело горит, полыхает новыми багровыми узорами, счёта которым нет, как и счёту проведенных здесь дней. Но Харуоми улыбается, едва натягивая уголки треснутых губ. В глазах застыло море, что пережило бушующий шторм. Лицо обдает ещё буйный ветер, он треплет чёлку и одаривает морским бризом утомлённое тело. Долгожданная прохлада оседает на руках и открытых ногах маленькими каплями. Слух ласкает шум перекатывающихся волн на пристани, где он расположился, свешивая ноги ближе в мрачной пучине. Утонуть в ней ничего не стоит, мелкие волны готовы забрать с собой, однако там, на небе, пушистые облака подсвечивает не показывающееся солнце. Его прогнали, выдворили отсюда. А оно светит всё равно, сообщая о своём присутствии. Вот бы ему через преграду коварных облаков пробраться, тёплыми лучами коснуться щеки, обуздать вновь собирающуюся бурю. Тучи сильнее. Облака чернеют превращая безмятежный горизонт в отражение серо-синих красок воды. Рябь на её поверхности становится сильнее, а маленькие волны сталкиваются друг с другом. В нём крик, проклятия в слабости, оскорбления. В ней цепкие пальцы, готовые утянуть на дно, оставляя поверхности лишь редкие пузырьки кислорода, вытесняемого синей мутью.

Тварь!

Тело охватывает озноб и голый пол совершенно не при чем, холод изнутри идёт, инеем покрывая кожу вместо пота. На вставших дымом волосках он ощущается прикосновениями, лёгкими щекочущими, но опасными. Чертовски опасными, когда фантомы наберут силы и во мраке ночи его в бушующем море утопят, держа голову под водой так долго, что шанса на спасение больше не останется. Стеклянными глазами можно только наблюдать за миром, что никогда не прекратит течение жизни там, наверху. Сизая с примесью вода заливается в лёгкие, наполняет их, противно растягивает, в ней тонет крик, сопротивление и чувства, что должны были быть сожжены давным давно, но огонь не справился с пепелищем, оставив дело другой грозной стихии. Нельзя спать, нельзя позволить демонам пробраться к сердцу, ещё живому маленькому комочку, омываемому горячими слезами от бессилия.

Не спи!

Надо учиться.

_____

Человек всегда адаптируется. Если запереть его в тюрьме безумного насилия и унижения, когда каждая клетка отказывается принимать реальность, а эмоции, словно старая гирлянда, работающая на износ, будут угасать одна за одной, чувства притупятся. Жажда справедливости, неповиновение делают голову и тело такими тяжелыми, что ты сам стремишься от них избавиться. Снижение реакции на разрушительное воздействие называют толерантностью, какое красивое слово и какая отравительная начинка. Но такой она кажется недолго. Опустошение и принятие новых правил. Приспособление к условиям внешней среды. Адаптироваться можно к чему угодно, ведь только так ты сможешь выжить. Ведь так нужно, чтобы выжить.

~~~~~

Ты отлично справляешься.

Я.. Уже забыл, как это бывает больно.

Вокруг темно.

Не погружай себя в эту тьму...

Господи, только не уходи...

Хару...

— Хару, — сквозь толщу шипящих змей просачивается родной голос. Тёплая рука осторожно треплет за плечо, будто протягивает ладонь, за которую парень хватается, выныривая из едкого марева. — А?.. — поворачивает в его сторону голову, большими глазами, с чёрными непривычно зрачками глядя на того, кто спасением представляется. — Что произошло?.. — укладывает руку на его щеку, большим пальцем сминая кожу и прогоняя онемение с лица. Кровь впрыскивает в остолбеневшее тело своими прикосновениями. — Задумался... — словно в трансе шепчет Хару, пока глаза привыкают к картинке перед собой. Здесь Артур и ему нельзя показывать острые углы рассыпающегося сознания. Не стоит беспокоить человека, что согласился быть рядом, своей неполноценностью, напротив, с его мягких руках хочется стать чем-то цельным, безгранично любимым и способным подарить нежность в ответ. Ему требуется ещё несколько секунд, которые в живом сердце поселяют неподдельную тревогу. Артур никогда его таким не видел. — Ты выглядишь потерянным — Хару поворачивает голову в сторону его руки, губами касаясь тёплой ладони, глаза пряча от внимательного взгляда. — Да? Хах.. Прости, когда мысли уносятся, лицо должно быть смотрится странно, — нежный поцелуй оставляет на мышце большого пальца, — Всё хорошо.. Ты что-то хотел? — Уже обед.. Что хочешь поесть? — и вот он уже ведёт себя привычно, ластясь под прикосновениями. В голове отрывком из прошлого их встреча в больнице, только тогда от пытливого взгляда было не уйти, сейчас же тот его скрывает. — Закажи на свой вкус, я не слишком голоден, — отпускает Артура, чтобы тот без помех мог сделать заказ. Чтобы не ошибиться с выбором, а может и просто не полагаясь на собственную память, Артур уходит на кухню, осматривает холодильник и ищет в его полках вдохновение. Когда не знает что заказать, частенько берёт лапшу в пряном соусе с добавлением тонких ломтиков мяса. Сегодня без мучного тоже не обойдётся, стоит добавить жидкое яйцо и вот уже перед глазами блюдо, которое хочется поскорей отправить в рот. Пока тёплый голос объясняет боту позиции своего заказа, Хару зависает на отражении кофейного столика рядом с диваном. Тонкое стекло играет бликами падающего с окна света. Сегодня так мало солнца, именно тогда, когда в нём остро нуждаешься, оно любит скрыться за облаками, лишь изредко проверяя из-за туманной завесы жив ли ты. Ещё жив. Хару переводит взгляд на левую руку, что начинает биться в судороге, за ней следуют и губы, подрагивая от мышечных сокращений. Его опять бьёт поддых собственное тело, не слушаясь своего хозяина, он теряет контроль с каждым днём, даже не предполагая сколько ещё удастся выносить развергаюшуюся внутри бездну. Нужно умыться, прийти в себя и... Он поднимается на ноги, уходит в ванную комнату и поворачивает завертку в положение "lock", новая привычка, которую Артур замечает, но и не думает запрещать. Здесь играет уважение и он никогда бы, не спросив, не стал ломиться к нему в туалет, но быть может для его бывшей пары это было в порядке вещей. Даже на секунду представить это дико, хотя в этом нет ничего необычного. У Хару была другая пара в годы их расставания, Артур сам виноват, что ни к кому душа больше не прикипела, а разовые свидания заканчивались в том же месте, где начинались. Зато сейчас он чувствует себя на своём месте особенно в моменты, когда брюнет вот так мягко припадает к его широким ладоням и ищет в них тепла. Сколь угодно тепла Артур готов отдать для того, кто застрял в прошибающей кости ледяной метели. Не спуская острого взгляда со своего отражения, которое издевается над ним, растягивая шубы в хищной улыбке, сменяемой пульсацией зрачков и подкатывающими к границе ресниц слезами, Хару на ощупь достаёт жёлтую баночку. Тихий стук таблеток об её стенки прерывается резко опущенным дном об каменную столешницу раковины, а две пилюли запихиваются через сжимающиеся челюсти. Словно он заталкивает лекарство скалящейся собаке.

Побитая псина.       

Глоток и таблетки встают комом в горле. Набирая воды из-под крана в подставленную ладонь, он отхлебывает, глубже проталкивая кажущийся сладковатым феназепам, и наконец сглатывая его. Хару выдыхает прерывисто, ставит локти на раковину и, сцепляя руки в замок, устраивает на них свою голову. Он ждёт. Когда отпустит, когда воспоминания не будут кидать тело в оцепенение с последующим нервозным откликом, когда он наконец сможет начать жить. Жить очень хочется, ведь каждый раз, сталкиваясь со смертью, он как умалишённый хватается за любую попытку выкарабкаться. Стоит планы как себя спасти, уберечь. Только себя, эгоист. Становится безвольной жертвой, если так нужно, чтобы быстрее отмахаться, берёт в руки оружие, если позиция позволяет. Ему бы только отпор дать, никому вреда ведь причинить он не может, только словами ранит до глубины души. Но не убивает, нет, он не убийца.

Убийца.             

Убийца!

~~~~~

— Повторение, повторение, повторение.. — в висках отражается бит чужого цыкающего голоса. Хару приподнимает тяжёлые веки, рассматривая не мужчину, но его грузные ботинки, бьющие по полу в перевалку. Тот, кто вновь сокрыт в чёрном, опускается над подтащенный стул и опускает на пол пластиковую посудину, больше напоминающую тазик, наполовину наполненный водой. Не нужно объяснять ещё раз в чем состоит ожидаемое послушание, однако тонкие губы приподнимаются в усмешке от того, что ситуация повторяется. Предыдущая обернулась провалом, мужчина себя слишком возвысил и бдительность потерял, а сейчас наступает на те же грабли. Верней наступил бы. Если бы сейчас оба не были уверены в том, что прежний исход событий не повторится. У Хару нет сил бороться и это не фигура речи — физическое истощение на фоне бездействия, непрекращающихся воспалений от новых ран и постоянный жар высосали все соки из ставшего худощавым тела. Хару вполне может пересчитать свои рёбра, опустив глаза ниже, но он старается не смотреть, потому как там расползается уродливый шрам, весь вздувшийся и покрасневший из-за условий, в которых клеткам приходится стягивать разрезанную поперёк плоть. Моральная усталость также тормозит рефлексы, и даже не даёт думать, что у него получится повторить совершенное несколько дней назад. Или миновало куда больше? Те события кажутся очень далёкими, брюнет поднимает скрюченные пальцы и зачем-то старается посчитать сколько раз он спал, чтобы приблизительно прикинуть какой сейчас день. Мозг отказывается принимать, что он не выберется отсюда, хотя столь соблазнительная мысль не раз посещала затуманенную голову. Было бы здорово не выбраться и не пытаться больше раз за разом вытягивать себя. Он бы прикрыл глаза с смирившись с судьбой и рассматривал блики перед глазными яблоками, которые стремятся собраться в мистические образы, растворился в выдуманной неге, слушая шум не в ушах, а прибоя. Правда оказывается куда более отвратительной, а реальность жестокой сукой, которая хватает за волосы и велит подняться. Мужчина дёргает слишком резко, сальные пряди под натяжением сдаются, оставляя несколько волосков прилипшими к рукам. Брезгливо вытирая ладонь об штанину, он пододвигает ногой пластиковую миску. — Начнём с аксиом, — то, что не требует доказательств стоит принять как данность, основа основ, не позволяющая задавать вопросы там, где они могут возникнуть, но их наличие лишь помешает, — урод, позор, дрянь.. — он перечисляет оскорбления, которые только придут ему в голову. Хару молчит. Каждую из них он когда-то слышал в свой адрес, примерял на вешалке с чужого языка и отбрасывал в сторону, потому что это не про него. — Ненормальный, псих, лжец.. — с этими от части можно согласиться. Отрицать бесполезно, жизнь доказывает обратное, позволяя проявить все эти омерзительные качества во всей красе. Хару умело вплетает ложь в правду, та выглядит чисто, не поддаётся сомнению. Он лжёт не со зла, вовсе нет, в душе, что пропиталась чёрным мазутом, сохранилось удивительное чувство сопереживания к другим и добрые мотивы. Но как известно, благими намерениями всталана на дорога в ад. — Шлюха, — сколько раз он слышал это обращение в свой адрес. Даже было время, когда гордо вскидывал голову, с пренебрежением осматривая того, чей рот это произнёс. Можно ли в действительности на себя эти гнусные 5 букв надевать? Как только ты это делаешь, это стирает нормы морали, выводит тебя на другой уровень, на котором неважно кому принадлежит тело, ты сам его отдаешь на растерзание, делаешь подарок или одолжение, не видишь в том ничего предосудительного, хотя все порицают без остановки. Люди трахаются испокон веков, но до сих пор стыдятся всего, что касается секса. Люди насилуют тысячи лет, но уже не замечают греха в себе, адресуя его жертве. Хару насиловали, много, долго, больно.. А когда ты сам предлагаешь себя это не так разрушительно. Наличие мнимого выбора даёт шанс почувствовать, что контроль в твоих руках, ему контроль необходим, чтобы прямо здесь не рассыпаться. — Жалкое отребье, шлак, убийца, — последние слова он выплёвывает, оставляя паузу меж следующим новым. И сжимая зубы надевает кривую усмешку, сталкиваясь со взглядом, который в красный хочет окрасить и его тушу. Вспыхнувший в глазах огонь мужчина тушит, поднимая за пластиковый край и окатывая брюнета прохладной водой. Хару инстинктивно закрывает глаза, опуская голову. По сбившимся в колтуны волосам стекает вода, заливая пол под ним мутной жижей, от сразу же смешавшейся с пылью. Учитель поднимается на ноги, шумно выдыхая и окидывая взглядом побитую собаку, что смеет выказать неуважение, однако сидит на цепи. Маленький шаг к полному подчинению. Первый этап - физический - пройден, второй пройдёт легче, если знать на что давить, и как минимум один рычаг у него есть. — Тебе стоит признать это, — поднимает стул за спинку, — ты убиваешь. Нет. — Ты убийца, — улыбается он, зная как внутри обрывается тонкая ниточка лишь от одного упоминания. Нет! — У-бий-ца... — шепчет, а затем заходится в смехе, дырявящем барабанные перепонки. Нет.. Тяжёлая дверь с глухим хлопком закрывается за ним, оставляя кровавое эхо проноситься в голове. Стеклянными глазами, такой болью помутненными, Хару наблюдает за тем, как с волос срываются капли, в унисон тем, что с труб опадали. Отвратительный звук. Выключается свет. Он тут же поворачивается в сторону дверь, за которой не разобрать и полоски освещённого пространства. Кромешная темнота и полная тишина. — Не надо...— шепчет он еле слышно. У него же ничего и так нет, так зачем забирать возможность видеть?! Хару поднимается на ноги, те дрожат и подкашиваются тут же, но он не оставляет попыток. Бессмысленно ползёт в сторону двери. — Включи свет! — кричит уверенный, что тот находится прямо за дверью, не ушёл ещё и слышит его, — Прошу, включи обратно! Новый глоток воздуха бесполезен, он застревает, не добравшись до легких. Хару задыхается. В темноте в разы сложнее себя удерживать, держать под контролем сознание, которое играет против, являя по краям к глазным яблокам подбирающиеся чудовищные наросты. Он жмурится до белых бликов и это единственное, что отлично от поглотившего всё вокруг чёрного, жаль пропадают очень быстро. Металлические цепи не дают встать, не дают изучить комнату шагами, чтобы как-то сбросить накопленное в теле напряжение. Он прикован по рукам и ногам, не в силах и шагу ступить. Доступно лишь мыслить, в собственной голове разыгрывать кровавую бойню с самим собой, отвергая и отрицая то, что подсознание повторяет последнюю услышанную фразу. Убийца. Это наглая ложь! Хару всегда хотел защитить, он любил Джозефа даже больше, чем когда-либо любил себя. В наивных светлых глазах видел отголоски своего утерянного детства. Ему нужен был кто-то взрослый, чтобы его защитить. Не смог. Ему нужен был друг, с которым можно разделить горе. Паршивый. Потеряв Джо-Джо Хару теряет себя, в мрачном лабиринте собственных эмоций блуждает и не может найти, останется заперт в нём навсегда.

Ты его предал!

В подвал свалил на растерзание!

Он тоже был здесь? Стоило лишь на секунду ослабить контроль, как жизнь после покатилась по наклонной, и чем дальше — тем хуже. Тяжесть набирает силы скатываясь кубарем с обрыва и грозится придавить, размазать по сырой земле.

Поделом!

В столь глубокой яме не вдохнуть, не увидеть света. И вот теперь он здесь — в этом бесконечном мраке, где даже надежда кажущаяся далёкой и недостижимой просто перестала существовать. Даже если открыть глаза, картинка не меняется - вокруг беспросветная тьма. Даже воспроизводимые ненавистные слова сейчас стали глухими и почти неслышными, а тишина, прежде пугающая, непривычно убаюкивает, под слабый пульс сердца. Что если он отключится? Сил уже осталось так мало, постоянная усталость, стоит хоть немного пошевелиться, проявить минимальную активность, как ноющее тело говорит вновь лечь и не рыпаться. Он не ел уже несколько дней, не пил столько же, и сейчас вспоминает о том, что предложенная вода осталась на полу. Не поднимаясь с пола он рыщет руками, нащупывая мокрое пятно. Не так много чтобы было можно сказать, что это можно пить. Вязкая слюна предательски вырабатывается стоит только представить живительную влагу. Хару поднимается на руках, подползая к мокрому бетону и на дрожащих руках склоняется к полу. Это выглядит убого и жалко, но не в его представлении, он сам себя не видит, что говорить о других, кто осудит тогда, когда рядом нет никого? Крупицы воды жадно вылизываются шершавым языком. Их так мало, что этого никак не хватает утолить мучительную жажду, только больше дразнит. Он двигается дальше, собирая губами остатки влаги и ложится рядом, осознав наконец бесполезность этого мероприятия. Всё время, проведённое здесь — бесконечность поделенная на ноль. Человек — один из немногих, что ради иллюзорной цели может выдержать и преодолеть невообразимое количество трудностей. Но если у его пути нет конца, это бессмысленный бег с препятствиями. Он скован по рукам и ногам, его бьют, над ним смеются, видя насколько несостоятельны и попросту жалки его попытки выжить. Истерический смех наполняет эту колыбель тьмы, где пропадают души заблудших. Хару заплутал, забыл должно быть, что ему следует следить за каждым своим шагом, не позволяя себе больше, чем десятая доля чувств тех, кто может улыбаться свободно. Ад — это просто, все дороги, которыми он когда-либо шёл никогда не вели в рай. Рай отринул тех, кто слишком долго прозибал во тьме и забыл, какого это жить в свете. Тени бесконечно тянутся к источнику света и живут, пока существует он, летают рядом, шепчут отвратное, суля захватить сияние, однако погибают сами, если огонёк оказывается слишком слаб перед всепоглощающей тьмой. И если чёрный мрак нависает над светлячком, его пожирая, смерть несчастного создания лишь его вина. Он позарился на то, что недоступно, а жадность приводит к ужасающим последствиям. Вина за чужую смерть принадлежит ему.

_____

— У-умница, — по лицу расплывается ядовитая улыбка, когда едва удерживающийся в сознании парень, покорно поднявшись при его входе в комнату, повторяет выученные за два дня полной изоляции утверждения. Такая завидная выдержка требует его вознаградить и перед парнем появляются две миски. Вновь пластиковые, дешёвые и жизнью потасканные, под стать тому, кому они были преподнесены. В зелёной что-то напоминающее не то рагу, не то густой суп, во второй чистая вода. Хару не решается притронуться ни к одной из них, но голова кружится при попытке наклониться и его ведёт в бок. От падения сам себя уберегает, выставив руку, которая с напряжением справляется с собственным весом. — Нельзя изучить новое, не усвоив старое, верно? — уперевшись локтями в собственные колени, он въедается в брюнета острым взглядом. — Но ты отлично справляешься. Ты хороший мальчик, когда понимаешь суть вещей. Давно не хвалили, да? — улыбается чужому взгляду, потухшему, но сконцентрировавшемуся на нём. — Я объясню правила позже, пока поешь, — кивает он на тарелки у своих ног. Осторожно передвинув руку и переместив центр тяжести, Хару склоняется к синей миске и нерешительно пробует воду. Каждый следующий глоток всё более нетерпелив, скоро он хлебает её как животное, едва ли не погружая лицо полностью и не расплескивая содержимое. Последнее было бы слишком досадным упущением со стороны того, кто не известно сколько не мог себе позволить и глотка. Единственный его реальный собеседник искренне радуется тому, как Харуоми сейчас наслаждается едой. Не поднимая головы, не пытаясь руками взять чашу, он больше не старается уподобиться человеку, являясь не более чем выродком. Признание аксиом поистине прекрасное освобождение от лишних мыслей и докучающих вопросов. Дождавшись, пока тот утолит голод, он убирает ненужные предметы, поднимаясь на ноги и унося их с собой. Хару смотрит на него удивленными глазами, совершенно не ожидая, что тот уйдёт так просто. — Подожди.. — шепчет он едва слышно, но чужое ухо распознаёт внешний раздражитель. Мужчина оборачивается, осматривая полусогнутую фигуру. — Не уходи.. — не оставляй одного. Казалось бы на фоне всего пережитого самой страшной должна быть боль физическая. Однако ужаснейшей пыткой для него становится одиночество. Оно разрушает. Крики больше не выплескивают накопившееся внутри, а собственное сознание сжирает его по кусочкам, только голые кости отбрасывая на бетон. Уже не страшно, что опять ударят, оскорбят, окунут с головой в болото — он и так захлёбывается. Этот голос, что будет сниться в кошмарах, становится единственным доступным источником шума, к нему болезненно привязываешься. — Повтори то, чему тебя учат, — лишь даёт наставление, прежде, чем покинуть бетонную конуру.

_____

По ощущениям до следующего визита проходит не больше дня. Хару даже на секунду ему поверил, в голове перебирая адресованные ему оскорбления, пока ему будто по лицу не хлыстнули. Что он блять творит?! Всего лишь любым доступным способом хочет продержаться. Ещё один день. Раз за разом. Цель — это выбраться отсюда и вновь вдохнуть чистого воздуха, всего одна миссия, с большими он уже не справляется. Тишина ненавистна, тогда он стучит железом по полу, по собственному телу бьёт ладонями и шумно дышит. Иногда, нет, часто начинает мычать под нос знакомые мелодии, пока горло не сдавливает от многочасового напряжения. Бывает смеётся вспоминая прошлые деньки, которые казались совершенно обыденными, но такими любимыми. Он так часто готовил ужины, переговариваясь с голосовым ассистентом, который единственный всегда был рядом. А от упоминания его имени слезы застывают на глазах, не катятся, лишь мешают смотреть в пустоту. Он проводит так бесчисленные минуты и снова вспоминает рутину, руками взмахивая будто играет со стеклянными бутылками спиртного содержания, шинкует овощи, жарит что-то неосязаемое, подкидывая невидимую сковородку. Но это надоедает. И вот, когда двери вновь распахиваются и приводят того, кто не заключён в клетку его головы, имеет собственное сознание, независимые действия, которых не предугадать и просчитать, это ощущается тем самым глотком воздуха, которого совершенно не достаёт в комнате, полной удушливого углекислого газа. — Перейдем к тезисам, или правилам.. — грозной тучей нависает над грязным телом. Критично его осматривает, замечая, кажущуюся безумной в этой ситуации воодушевленность. — Быть тихим, быть послушным, — его рука ложится на цепь, дергая ту словно поводок, — это то, что должно быть на подкорке. Хару поддаётся, наклоняясь вслед за железной цепью, наблюдая, как её отстегивают. Неужели?! Он сможет встать? Пройтись по комнате вдоволь, мышцы давно ничего такого не делали, кажется уже даже стоять на ногах будет непривычно сложно, но эта маленькая свобода в объятиях клетки с толстыми прутьями кажется просто непозволительной. — Шавки радуются приближению хозяина, верно? Они всегда реагируют на него, виляют хвостом, встречая. Виляй. Природа не одарила человека хвостом, вместо того оставив рудимент в виде копчика. Хару нерешительно встаёт на четвереньки и слегка качает задом, сводя брови вместе. Это как-то унизительно.. И снова мысленная пощёчина, потому что он вздумал пресмыкаться. Напряжённые скулы выдают скрытый оскал, который тут же улавливает тот, кто следит внимательно за каждым его жестом. Он хватает парня за волосы, одергивая назад и заглядывает в наглые глаза, грозя своими испепелить. — Что это... — произносит он тихо, но с такой издёвкой, — Агрессия? — обхватывает его челюсть, пальцами сдавливая выделяющиеся под кожей кости, — Что ты захотел сделать?

Тебя этими же цепями до гематом забить.

— Ничего.. Я.. — Ты! — орёт несдержанно и крепкой рукой впечатывает чужую голову в пол, — мерзкая, невоспитанная мразь! О чём ты подумал? Что выберешься?! Он отходит на шаг, начиная истерично смеяться. — Ты никуда не уйдёшь, если я захочу ты сдохнешь здесь, и, боже, как глупо давать тебе ещё хотя бы один шанс показать твою покорность. Лицо к твёрдому покрытию будто прилипает, а вязкая кровь натягивается склизкими нитями тогда, когда голову тянет назад. Слабые руки оперевшись по обе стороны пытаются эту хлипкую связь разорвать, получается, и вместе с тем с разбитого носа начинает течь кровь, окрашивая потрескавшиеся губы и подбородок в алый цвет. Губы он лижет, смакуя привкус железа на языке, пугающе вкусной оказывается собственная кровь, хорошо, что не прибег к такому способу утоления жажды раньше — обернулось бы грандиозным провалом. Он тихо шмыгает носом, стараясь сосредоточиться: ещё немного, ещё чуть-чуть. Он повторяет это себе каждый день, веря, что наступит момент, когда это прекратится. Это же должно прекратиться? Хару всё сделает для этого. "Всё-всё" каким-то писклявым и по-детски жалким голосом он сам себя успокаивает. — Я милосерден, — голос смягчается, он ощущается приторно липким, — ты будешь учиться выполнять приказы. Только так мы добьёмся воспитания там, где твои твари-родители так опростоволосились. — Сидеть. И Хару садится обратно на колени. — Гавкай. Его брови заламываются в растерянности, он не сделал ничего дурного, он даже не думал как-то ему противостоять, но всё удары вновь прилетают по тому, кто поклялся их принять без остатка. О сроках никто не говорил, но сколько пройдёт времени, пока душа, которая и так из себя решето представляет, больше не вынесет ещё одного. — Гавкай, собаки не говорят. И Хару гавкает. — Хорошо.. — выдыхает мужчина, — ты сидишь, будешь паинькой, и научишься новому. Ведь.. — Не усвоив старого, новому не научиться.. — договаривает за него Хару. — Да.. — растекается он, — только ты гавкаешь, — запрещает использовать слова.

_____

— Ты не похож на других, это не особенность, не дар, это проклятие. Таким нет места в мире, таких не любят, таких ломают, верно?

В ответ Хару молчит.

— Верно, — поддакивает сам себе, — что есть тогда проявление к тебе подобным хорошего расположения? Ты ведь встречал их, тех, кто вопреки тому, как с тобой следует обращаться, задерживаются рядом.

— Жалость..

_____

Пустота давила на глаза, отсутствие звуков будто сверлит мозг. Когда вокруг так тихо, кровь в сосудах да размеренный ритм сердца разрывают ушные перепонки. Зацикливаться на себе не хочется, от этого возвращаешься к той боли, что засела в груди, тем мыслям, что, словно кровожадный монстр, тебя меж клыков перемалывают, отщипывают по кусочку и сочно смакуют, пока эта маленькая частичка в окончательную негодность не прийдёт. В звенящей тишине находиться было просто невыносимо. Порой он ловил себя на мысли, что ждал пока скрипнет тяжёлая дверь и разбавит это немое угнетение. Говорить с собой в слух было странно, он всё ещё не мог себе этого позволить. Слова, слетаемые иногда с потрескавшихся губ, были когда-то услышанными строками, короткими размышлениями, но никогда не диалогом. Его вслух вести всё равно что признать свою ненормальность. Этого так не хотелось.. Но что в его жизни было нормального? Уже давно потерянный тезис. Давным-давно его игры стали ненормальными: он больше не коллекционировал пластиковые карточки с волшебными монстрами, которые оживали, если их оцифровать. Он помнит как радовался редкой зверушке и не мог наглядеться, она казалось самим воплощением красоты, водяной дракон, напоминающий телом скорее змею, жемчужины-спутники, неведомой гравитацией летающие всегда над его головой. Потом его игры стали взрослыми.. Прятки обернулись тихим продолжением. Он помнит как тёплый палец, едва различимый в темноте гардеробной, приложен к собственным губам, как неожиданно низко звучал голос, приказывающий быть тихим, не привлекать к себе внимания. Как странно было опустить глаза и увидеть руку на бедре, слышать "вжик" ширинки и.. Хару тихо усмехается, закрывая глаза тыльной стороной рук и костяшками потирая глаза: — А я всё же стал громким и общительным. Он вдыхает глубже и тут же жмурится от натянутой грудной клеткой кожи, медленно выпускает лишний воздух из лёгких, прогоняя колкую боль, и смотрит на лампу, над которой кружат несколько мошек. Они тянутся даже к слабому свету, видя только его в темноте. Хару тоже к нему тянется, неизменно пятная других своей грязью. Слабое мычание оформляется в мелодию, он шепчет слова, что ложились на эту музыку. Поёт, прогоняя давящую тишину. Вспоминает, что звуки в этом мире не закончились, просто они где-то далеко, что он их услышать не может, но всё ещё может охрипшым голосом создавать свои. Мотив, отлетает от бетонных стен, наполняет звоном всю комнату, что его даже слышать странно. Совершенно отличное, не похожее на это место, оно выбивается своими тусклыми красками. А каждое новое слово, слетаемое с сухих губ, почему-то сворачивается комком на стыке грудной клетки. Хару не прекращает, продолжая напевать известный мотив, пока воздуха достаёт. Сердце колотится бешенно, он с трудом поднимается, садится на пол, подтягивая к себе одну ногу и поджимает губы, стараясь пережить ещё одну бурю. Она внутри бушует, заставляя волны сознания биться приливами о воздвигнутые рамки. Мечется внутри словно загнанный в клетку зверь, хотя реальность оказывается не менее безжалостной. Хочется бегать, в ногах, руках, во всём теле неприятное напряжение, которое нужно скинуть, но даже поднявшись, он сможет разве что два шага ступить и то согнувшись пополам, потому что руки тоже привязаны. Попытки дышать размеренее тщетны, но зачем-то брюнет старается сохранять самообладание. Он вдавливает ногти в поверхность ладоней до боли, сжимает меж пальцев толстую цепь, что руки удерживает, и неприлично громко скулит, тут же бросая прежнее занятие и обхватывая себя под локти. Он словно в одиночной камере, стены которой обиты не белым войлоком, а усеяны шипами колючей проволоки, но он словно в блендере о них бьётся, потому что устоять невозможно. По этим острым стенам лезет, цепляется окровавленными пальцами, еле-еле удерживая неожиданно тяжёлое тело от падения. Каждое движение - новые раны, теплящиеся густой кровью, ей каждый миллиметр здесь пропитан. Срывается, сил не остаётся, превращается в месиво, даже отдалённо не напоминающее больше человека. Да, он не человек, он кусок мяса, брошенного на растерзание фантомных псам, которых он выдумает сам, ничего даже делать не придётся. А он представит самые острые клыки, добровольно или же насильно предложит им себя умерщвить, срывая всю их злость и голод. Неосознанно клонит вниз, Хару белугой готов выть, и если бы не плотно сжатые губы, что лишний звук на себя принимают, подвал вновь бы резонировал. Кажется сердце сейчас проломит рёбра, раскрошит их как известняк осыпается в крепкой хватке. Хватит. Хватит. Хватит. Ему уже достаточно, достаточно чтобы склизский страх наполнял всё существование, как долго будет продолжаться пытка? Он с такой ненавистью на уродливом лице с застывшей улыбкой прямо в душу смотрит. Хищные глаза ловят каждый неровный вдох и этим будто остатки кислорода из лёгких выжигают, закручивая их в тугой жгут. Держаться.. Постараться внутри уберечь маленького светлячка, это необходимо, если пытка закончится, необходимо, чтобы вновь существовать. О жизни больше и не мечтает, не тогда, когда рассыпаешься на собственных глазах. В себе ещё есть что защищать, но кажется будто бесполезно. Вязкая грязь смешанная с кровью мироточит сквозь пальцы, которыми стараешься спасти частичку себя. На ней оседают багровые капли, пятнают. А с глаз неожиданно срываются слезы. И здесь не смог уберечь. Господи, так для чего здесь оставаться? Если никого.. никого защитить не можешь. Нутро всё проржавело, утонуло в зловонном болоте, что никогда не отмыть, а он старательно жмёт руки вместе, обхватывая локти дарит объятия в жалких попытках оберегать. Как закручивающийся саморез в самый мозг врезается мысль о том, что эту комнату не покинуть. Столько раз это незримое понимание отвергал, ведь прошло много времени, уже можно было убить и прекратить это всё. Пожалуйста, прекрати.. Гнусная ложь, ему не выбраться, не сбежать даже столь отвратительным способом! В темноте краснеет пара глаз, неустанно впериваясь в изнеможденное тело, в угасающее сознание. Ждёт и наслаждается кошмарным представлением. Ещё немного. Прерывисто начиная, он разгорается будто необузданное пламя, лижет губы, руки. Орёт, больше просто не в силах внутреннее отчаяние погасить, оно рвётся сквозь губы и рвёт глотку. Кричит так громко, что в миг собственные уши закладывает. Слезы за секунду испаряются, они тоже этого пламени вынести не в силах, каждая клеточка его тела заточена в огне. Сгорает живьём, дёргается в стороны, пытаясь из кровавой хватки вырваться, но лишь звенит цепями. Пытается отползти назад, ногами перебирает будто беспомощный младенец, но эти движения лишь руки пригвождают к крюку. Руки прикованы цепью к ногам, никак не развести их в стороны. Он сбивается в невнятный комок, весь страх и боль через глотку выплескивает, но от этого только хуже. Пусти меня, пусти меня, пусти!.. В небытие хочется раствориться. Сейчас руки так дрожат, что никак не могут свет внутри удержать, Хару боится крепче ладони сомкнуть и превратить его в мокрое пятно, попросту раздавив, размазав по этой бетонной клетке. Крик не прекращается, он про себя умоляет закончить это, так просто невозможно существовать! Он не может больше терпеть это, почему даже сам к себе быть милосердным не в силах? Почему заставляет себя каждый раз страдать до безумия? Почему внутренний голос полон ядовитой ненависти к себе?! Вновь натирает до крови запястья и щиколотки о металлические ободки, ползает полукругом, где центр - загнутая металлическая балка, что в фундамент уходит. В глазах пятна танцуют, взрывами заглушая истошный вопль. Он грязными пальцами скользит по своим векам, вдавливает их, пока глаза полностью не заполняет рябящая пелена. Белый шум, заполняющий голову тяжёлой волной. Ужасающий рёв обрывается. Он смиловился. Сознание покидает тело, растворяясь в бескрайнем космосе, где боли нет. Всё ещё страшно, безумно страшно, но дух больше не сковано клеткой, в которой глазу не за что зацепиться, не скован телом, что даже разогнуться не может, постоянно отзываясь болезненными прострелами. Здесь необъятный океан, пускай его воды штормит и пробирает ураганный ветер, это не физично. Здесь существуешь одновременно с тем как мёртв, здесь даже нравится находиться.

_____

— Ты понимаешь что натворил?! — орёт, едва ли не срывая голос. Требуется много сил, чтобы в непрекращающихся рыданиях выделить свои слова, перекричать его. Хару тише быть не может, спину вновь рассекают розгами, в голове пульсирует кровь, чуть ли не разрывая хрупкие сосуды и не заливая кровавыми разводами едва соображающий мозг. Он дрожит, еле держится на четвереньках, вскрикивая при новом ударе, не сдерживается, раздирая горло, он хочет разорвать самого себя. — Избивали на твоих глазах, а ты молчал! Насиловали, а ты смотрел и ни чёрта, — удар, — не, — удар, — сделал! — палка просто ломается пополам о чужой хребет и отлетает в сторону. Мужчину обуял гнев, он дышит шумно, через широкие ноздри выдыхая как бык. Всю злобу, что вкладывал в новый замах, он впитал в себя и способен сейчас, кажется даже убить. Он кидает остаток своего импровизированного оружия в чужую спиной и достаёт пистолет, снимая предохранитель кодовым словом, и дёргает руку содрогающегося в истерике тела. — Вставай.. Вставай, грёбаная сука! — рывком садит его на колени, тормошит из стороны в сторону, вымещая собственное напряжение. — Что, что ты сделал?! — холодное дуло приставляет к мокрому от пота лбу, тычет им, будто тавром старается отпечатать рисунок на коже. А привязанная псина не способна на разговор, он захлёбывается в своих слезах, нещадно стекающими по грязному лицу. Соль жжёт разбитые губы, смешивается с кровью на рассечённом подбородке и капает на колени колени, что бьются друг о друга в приступе. Он грешник. Преступник и его наказывают. Всё делают правильно, ведь любой проступок не может не иметь последствий, а совершенное им, годами накопленное, выливается во внушительный список, где по каждому пункту надо пройтись, за каждый воздаяние понести. — Отвечай! — остервенело орёт он и стреляет. Чуть отклоняет пистолет в сторону и стреляет, совсем рядом с его головой, заставляя парня притихнуть в испуге, пока тело в панике продолжает биться. — Я.. его добил.. — Что ты сделал, мразь? — разгоряченное выстрелом дуло утыкает в его лоб. — Убил.. я... я убил его.. Убил, убил.. — повторяет как заевшая пластинка, откатывающаяся на секунду назад, — убил.. убил его..— его колотит так, что он на месте подпрыгивает, скрюченными пальцами рассекает воздух. Стеклянные глаза уже не видят перед собой ничего, они смотрят внутрь себя: там кровавое месиво, под ногами ошмётки души, собственной, рваной, а перед ним растерзанное тело с белыми крыльями, из которого струится кровь. Горло перерезано, голова болтается на хрупких позвонках, пока мышцы и сосуды полностью отсечены. Отрезанная трахея торчит в другую сторону, выгибаясь как садовый шланг, и изливается багровой слизью. Ангел был принесён в жертву демону с кровавыми глазами. Им же самим и принесён. Лоб больше не жжётся, пистолет убирают, мужчина перед ним раздражённо выдыхает, слишком громко, а затем кивает одобрительно, убирая оружие за пояс. — Верно.. Ты был очень жесток. Хару по инерции продолжает повторять три слова, которые оставляют кровавые борозды на сердце. Откуда у него вообще оно взялось? Давно бы выкинули ненадобностью.. Оно не любит, оно не было любимо. Оно качает кровь жизнь поддерживает и кровоточит. Если это единственная причина, то его сделовало вырвать из груди и сжечь давным давно. — Убил.. Убил его.. — Признание - первый шаг к искуплению, — голос смягчается, в нём читается даже жалость. — Осознай, — звучит приказ тем же снисходительным тоном, — раскайся в своих деяниях, прими и помни их всегда. Только держа в памяти ты не повторишь их. Ведь если вознамеришься втянуть кого-то ещё, расплатой для убийцы.. — Является только смерть.. — Ты же не хочешь умирать? Как посмотришь в глаза тому, кого сам на тот свет загнал? Пока крысиные глаза бегают по тому, кто человека перестаёт напоминать, губы его растягиваются в улыбке. Результат превосходит ожидания: застывшее на застрявшей пластинке сознание само себя разрушает и не смеет от безумного транса отвернуться. Это прекрасно видно по его глазам, некогда кровавым, а теперь будто запекшейся корочкой взявшимся, тусклым настолько, что сложно поверить в то, что он жив. Есть в брюнете, что-то завораживающее, сильное, сопротивлялся он долго, но лишь покрылся трещинами - сразу пал. Красивое зрелище, достойное запечатления хотя бы в памяти. Мужчина уходит, тихо шоркая по бетонному полу ботинками, Хару на него никакого внимания не обращает, он слишком в себе, чтобы считывать хоть что-то извне. Его топят реки крови, сердце стучит, будто заводится - запинается, заикается и коротит. А потом замирает, даруя несколько секунд тишины. Без надсадных криков в черепной коробке, без многократных обвинений, без боли.

_____

Их уроки продолжаются: день, два, три.. Хару проще думать, что каждый новый происходит на следующие сутки, что ему дают время обдумать то, что было с таким трудом вложено в его голову. Свои действия гораздо проще не анализировать, подчиниться. За это не бьют, он так устал выносить боль раз за разом, за это дают свободы, лишённый возможности ходить или укрыться он чувствовал себя униженным, сейчас же всё больше ощущает себя человеком. Я человек. Назойливый здравый смысл, подвывает на задворках разума, выселенный из головы за очень громкий шум, расплескивается в тирадах о том, насколько ничтожно подобное существование. Плевать. Его никто не защитит, кроме него самого. А если всё так, он вправе придумывать способы, которые считает верными. Хм... Забавно, я и забыл, что так было всегда. Слишком легко он предавал, пресмыкался, нагло устраивался в чужих объятиях и сталкивал в пропасть. Почему очередной ход должен быть другим? Он идёт по проторенной тропе, забивая на нормы морали. Их не существует в мире, где тебе приходится бороться за выживание. В голове снова пусто, он погасил голос совести, перекрыл ему кислород также, как это делали с ним. Незримая гонка за первенством увенчалась успехом самого приспособленного и в этом маленькая победа. Он ходит кругами, петляя витиеватыми узорами и не считает шаги, ожидая что стопы сами скажут о том, что пора отдохнуть. Размеренный шорох босых ног единственное, что он слышит и это уже что-то. Опять страшной кажется тишина, расползающаяся и залезающая в уши как назойливая двухвостка. Хару нервно дёргает головой, старается избавить от мразотного чувства и замирает, чувствуя чужие шаги. Несколько шагов приближают его к торчащему из фундамента крюку, колени сами касаются пола, ведомые выученными приказами, даже если те никогда не звучали. Если проблеск надежды пробивается сквозь сырость и грязь, он не побоится искупаться в ней, пускай уже никогда не отмоется.