Мглистая агония

      Джонатан бегло осматривает незнакомую небольшую комнату, интуитивно осознавая, что находится в больнице, и тяжело вздыхает.       А затем резко подрывается и диким взором жадно впивается в Тома, с хрипом задавая лишь один-единственный безумно волнующий его вопрос:       — Гермиона — где она?!       Том изучающе смотрит на него, поджимая губы ещё сильнее и превращая их в тонкую полоску, затем слегка щурит глаза и приоткрывает рот, чтобы отозваться, как вдруг на кровать сбоку запрыгивает огромный рыжий кот: он вальяжно проходит по постели, мягкими лапками ступает по одеялу, останавливается напротив и прямо смотрит Джонатану в глаза.       Он же не мог — не должен себе такое вообразить.       Том игриво поддевает кота за кончик пушистого хвоста и со слабой улыбкой произносит:       — Такой навязчивый — всё время караулил тебя и вальяжно грел постель, пока ты был... не в себе. А Гермиона сейчас придёт: она почти не выходит из твоей палаты, кое-как выпроводил, чтобы размялась и принесла нам кофе.       Кажется, весь мир распадается на мириады осколков, а затем снова собирается воедино, не оставляя ни трещин, ни сколов, ни потёртостей — ни следа. Будто по настоящему волшебству.       Это ни сон, ни иллюзия, ни галлюцинация, ни грёзы, ни что-либо другое.       Гермиона существует.       Джонатан только протягивает ладонь, чтобы погладить Глотика, как дверь осторожно приоткрывается и показывается Гермиона.       Ужасно уставшая, вымотанная и растрёпанная — глаза мрачнее тучи, из когда-то собранной причёски выбилось много прядей, тенями скрывая бледную кожу лица, но при виде него она роняет две чашки кофе, которые Том каким-то чудесным образом успевает поддеть магией и не позволить посуде разбиться о пол, и бежит к нему, а через мгновение Джонатан ощущает её крепкие тёплые объятия всё тех же ледяных ладоней, о которых вечно грезил во снах. Она о чём-то тараторит ему в ухо сквозь густые помятые кудри, а он не может думать ни о чём, кроме того, что Гермиона здесь с ним, прямо сейчас — он чувствует её и вдыхает все ранее невысказанные слова.       Джонатану даже неважно, что с ним было и чем это могло закончиться, но он верит тому, в чём Гермиона клятвенно заверяет его — больше никаких тревожных расстройств, депрессий, нервных истощений и мглистых агоний.       Она нашла на всё ответы и обязательно позаботится о нём.

***

      — Том ещё не говорил тебе, что его приняли практикантом к профессору Вилкост? Теперь он будет почти преподавателем по Защите от Тёмных искусств, — улыбчиво делится новостями Гермиона, чуть сильнее сжимая Джонатану ладонь и участливо заглядывая ему в глаза.       — В самом деле? — он приподнимает бровь и не сдерживает улыбку, испытывая радость за друга — Том очень хотел остаться в школе, изучать любимый предмет углублённо и делиться знаниями с юными умами.       — Я поговорила с профессором Дамблдором и максимально попыталась убедить, что о такой кандидатуре они не пожалеют. Том в больнице рассказал, что тот отправил уведомление совой о положительном результате, — самой себе с довольством кивает Гермиона и с блуждающей улыбкой смотрит под ноги на сухую дорожку, по одной из которых они прогуливаются в небольшом парке.       Ему рекомендовали чаще бывать на свежем воздухе, и Гермиона слишком тщательно следит за тем, чтобы все рекомендации колдомедиков соблюдались.       Тёплый август, ласковый ветер, не выпускающая и дарующая тепло ладонь — и они вдвоём ступают среди благоухающей зелени в наступающем сумраке.       Честно говоря, Джонатан плохо помнит, как сумел сдать экзамены на превосходные оценки, как прошёл выпускной и что было потом. Он помнит это так смутно, что уже который день Гермиона с энтузиазмом обо всём рассказывает ему и помогает разобраться в том, что действительно было, а чего так и не существовало.       Когда они оканчивают прогулку и подступают к дому, который они арендовали сразу же после выпуска из школы, чтобы не расставаться и идти дальше по жизни вместе, Джонатан наполняется слишком горячительным теплом — любое место рядом с Гермионой будто родной дом.       В прихожей их встречает Живоглот, облизывающий свою приплюснутую мордочку, измазанную в сметане. Он лениво машет пару раз хвостом, ластится, путаясь в ногах, щекочет пушистым кончиком и вальяжно направляется вглубь маленькой гостиной, будто призывая идти за ним.       Они заходят следом, Гермиона заваривает душистый чай — с недавних пор из распорядка дня был вычеркнут кофе, — и оба устраиваются на диване за небольшим столиком, прислоняясь друг к другу. Джонатан приобнимает Гермиону, не может удержаться от того, чтобы не запечатлеть на аккуратных губах осторожный поцелуй, и своими чувствует ответную улыбку, а затем заглядывает в тёмные сверкающие живостью глаза и в полтона напоминает:       — Ты хотела рассказать свою причудливую историю.       Гермиона отводит задумчивый взгляд, в уголках губ тая мягкую улыбку, и медленно кивает, а затем резко смотрит на него и со смешком поправляет:       — Не причудливую, а волшебную. И она касается тебя, между прочим. Это будет удивительная и долгая история.       — Готов тебя слушать сколько угодно, — с энтузиазмом отзывается Джонатан, не сводя с неё заворожённого взгляда, и в тысячный раз рассматривает миловидные очертания, находя их самыми красивыми и вдохновляющими.       — Я знаю, почему ты путаешь случившиеся события с теми, каких не существовало. Здесь не существовало, — серьёзно заявляет та, втягивает в себя побольше воздуха и начинает свой рассказ.

***

      Уже глубокая ночь, Гермиона крепко спит, свернувшись в комочек в ворохе одеял, Живоглот лежит в её ногах, а Джонатан не в силах сомкнуть веки, прокручивая в голове всё то, что ему рассказала Гермиона.       Её история что-то зацепила и болезненно дёрнула — как после такого не верить в необъяснимое волшебство, даже являясь волшебником и считая, что магия объяснима? Не верить в неслучайные случайности? В закономерности мироздания?       Живоглот лениво поднимается и выгибается в спине, а затем спрыгивает на пол и залезает на подоконник. Джонатан следит за ним и понимает, насколько этот зверь не просто живое существо, а по-настоящему уникальное и магическое создание, секреты которого запрятаны только в его закрытом разуме. Он встаёт следом с кровати, неспешно проходит к окну и опирается ладонями о подоконник, бросая взгляд сначала в ночь, подсвеченную лунным сиянием, а затем опуская на Живоглота. Тот в мгновение призывно дёргает пушистым хвостом, мордочкой трётся о запястье, а затем садится на поверхность и, замирая, смотрит на неполную луну.       У Джонатана никогда не было домашних зверей, только сова, которая не требовала внимания, не нуждалась в ласке и в целом скорее была на службе, чем тепло любящим своих хозяев зверьком. А Живоглот вызывал некую любовь и любопытство: за ним хотелось наблюдать, хотелось чесать его за ушком, зазывать на колени устроиться поудобнее и слышать, как он довольно мурчит, выпрашивая поглаживания по пушистой макушке. Он был тёплым, мягким, подобным плюшевой зверушке, которую не хочется выпускать из рук.       Джонатан неотрывно смотрит на самодовольную мордочку разглядывающего ночь кота и ощущает внутри слишком много тепла, которое он готов выразить тем, чтобы прямо сейчас затискать маленького тигра, но мгновенно отвлекается, следом поднимая взгляд в ночь и возвращаясь к тому беспорядку в голове, который всё время, лёжа на кровати и обнимая спящую Гермиону, пытался разобрать.       Она рассказала по-настоящему странные, абсолютно не укладывающиеся в разуме вещи, в которые не с первого раза хотелось верить.       Не с первого раза хотелось верить, что однажды было так, что никакой Гермионы в его жизни не существовало.       Кроме как в его собственном воспалённом разуме.       На самом деле он не понимает, как в такой ветке событий смог жить — её вообразить, но без неё существовать. Как он когда-то однажды в другой реальности смирился с тем, что понял, насколько поражённый мозг выдавал немыслимые картины, которых... в реальности не существовало?       Но самое странное то, что всё это могло быть, как и происходит сейчас, будто однажды заранее он знал, что где-то существует вымышленная его воображением Гермиона, такая, какая рядом с ним сейчас есть.       Теперь различая, где вымысел, а где нет, Джонатан точно помнит и знает, как самый первый раз думал о её образе, вырисовывал её контуры сломленным сознанием, окрашивал её черты густыми красками воображения, нуждался именно в том характере и поведении, какие были у настоящей Гермионы. Каждый раз в этой точке своей жизни он был на грани и каждый раз этот яркий, придуманный и навязанный им самим образ его вытаскивал, освещал дальнейший путь своими живительными очертаниями, исцелял ему разум и заставлял идти дальше, преодолевая все эмоциональные сложности, пытающиеся подкосить его и подтолкнуть свести счёты с жизнью.       Джонатан менялся, постепенно брал себя в руки, с неожиданным осознанием открывал на то или иное глаза и закалял характер, чтобы однажды проснуться, оглянуться назад и понять, что все трагедии в жизни он пережил, а некоторым временем ранее уже стал сильнее и упорнее.       Там — где-то в прошлой жизни.       В конце концов, в этой ему уже помог Живоглот, который сквозь время увидел ту самую воображаемую им Гермиону и привёл к нему.       И этот чудесный образ, врезанный в его действительность и сумевший помочь ему преодолеть все сложности, перестал быть вымыслом.       Джонатан снова опускает взгляд на кота, неподвижно смотрящего в ночь, осторожно проводит кончиками пальцев по мягкой холке, а затем оборачивается в глубину комнаты, находит взглядом спящую Гермиону и, облегчённо опуская веки, ощущает, как губ касается беспечная улыбка.       Всё воображаемое где-то явно существует в действительности и однажды об этом узнает каждый.