Мглистая агония

      Гермиона осторожно выходит из своего укрытия и быстро следует к следующему. Она почти близка к цели: ей осталось пересечь ещё одну улицу и оказаться в Аптеке, чтобы купить все необходимые зелья, а затем поскорее уйти отсюда прочь и сложить в бисерную сумочку, к которой она уже применила заклинание расширения и почти собрала.       Впереди её ждут окончательный уход из дома и Гарри — никакой школы, никакой беззаботности, а только опасность и диктаторский режим Волдеморта.       Гермиона сильнее сжимает палочку в ладони и прикидывает удобный момент, чтобы выйти из последнего укрытия и оказаться в нужном месте, как вдруг замечает, что Живоглот сбросил свою маскировку и, махнув пушистым кончиком хвоста, быстро побежал к Аптеке.       Живоглот никогда не подводил её — этого кота она приобрела к началу третьего курса как подарок себе на день рождения. Конечно, Гермиона хотела себе сову, но в лавке животных он смотрел на неё так неотрывно и жалостливо, что она не раздумывая схватила его и счастливая вышла на улицу с новым приобретением.       Живоглот был волшебным: он не раз спасал жизнь, поддерживал настроение, остро чувствуя эмоции и манипулируя ими, и очень заботился о своей хозяйке. Гермиона выискала о нём столько информации, сколько смогла: низзлы — очень преданные создания, живут человеческую жизнь, являясь наполовину животным и наполовину магическим существом, и всегда и во всём помогают своим хозяевам. Её кот всегда показывался в тот момент, когда ей нужна помощь, умел маскироваться в любой обстановке и даже просто исчезать, становиться невидимым, чтобы в нужный момент показаться и провести по тонкому льду, минуя опасности. Низзлы — таинственные создания и все их секреты волшебства даже наполовину не разгаданы и не изучены.       В этот раз Гермиона так же не сомневается в нём: если Живоглот побежал через дорогу, не чувствуя явной опасности, значит, сейчас подходящий момент и ей следует устремиться за ним.       Она отталкивается от сырой стены узкого переулка и мгновенно попадает под сильный дождь, прежде чем оказывается у нужной двери и заходит в помещение. Тепло внутри заставляет щёки запылать, и Гермиона сначала быстро оглядывается по сторонам, а затем трясёт копной пушистых кудрей, чтобы спрятаться за ними. Она медленно проходит вдоль стеллажей и снова наблюдает в кругозоре Живоглота, который призывно взмахивает хвостом, оборачиваясь на неё, а затем трусцой ускользает вглубь.       Гермиона осматривается и спокойно следует за ним, как вдруг за поворотом замирает в нерешительности и не сразу соображает, что следует предпринять. У огромного ряда стеллажей с книгами по Трансфигурации к ней спиной стоит волшебник, облачённый в чёрную свободно ниспадающую до пола мантию, на которой поблескивают только вышивки из серебра на рукавах, — он протягивает руку к коту, который уже взобрался на одну из полок, и тот сначала демонстративно принюхивается, а затем ласково утыкается в ладонь, вынуждая, чтобы его погладили.       Гермиона, сбитая с толку, наблюдает за тем, как волшебник чешет Живоглота за ушком, а затем неспешно оборачивается, мгновенно трясёт соломенными кудрями, смахивая их с глаз, и вперивается в неё стальными, пронизывающими насквозь радужками.       Гермионе становится неловко — в чужих зрачках явное ошеломление и... что-то болезненное?       Она интуитивно отшатывается, ощущая себя слишком странно, как в мгновение, будто по щелчку, всё заканчивается — на тонких губах таится непринуждённая улыбка, а стальной взор оттаивает и не выражает ничего пугающего, будто Гермионе только что определённо всё почудилось.       — Ваш кот, мисс? — вкрадчиво интересуется он, неспешно продолжая поглаживать кота, выгибающегося под ласковые жесты так, что ему осталось буквально залезть на волшебника, чтобы наверняка получить всё его внимание.       — Да, сэр. Простите его, — начинает оправдываться Гермиона, протягивая ладони к Живоглоту в попытках усмирить его наглое требовательное поведение. — Обычно он ни к кому не подходит, а тем более не терпит, когда кто-то пытается трогать его.       — Кроме вас, разумеется, — с тихим смешком добавляет волшебник, с любопытством наблюдая, как Гермиона осторожно заглаживает его и постепенно оттесняет назойливость в поведении.       — И вас, — со смешком выдаёт Гермиона, испытывая отчаянную неловкость за сложившуюся ситуацию — кончики ушей горят, а смущённая улыбка проявляется на губах.       — Как его зовут? — вежливо отходя на полшага, продолжает интересоваться незнакомец.       Гермиона стискивает Живоглота в объятиях и наконец берёт его на руки, после чего поворачивается к собеседнику, всматриваясь в правильные, немного угловатые очертания, смягчённые спадающими на глаза и скулы соломенными кудрями, и улыбчиво отзывается:       — Живоглот. Я зову его Глотик.       — Потому что похож на маленького тигра?       — Да, — приподнимая брови, доверчиво соглашается Гермиона и сильнее прижимает к себе Живоглота, ощущая его достаточно тяжёлым.       — Волшебный кот: способен найти потерявшегося хозяина и привести его домой, — задумчиво произносит волшебник, а затем вежливо отступает ещё на полшага, будто больше не смея задерживать Гермиону.       — Да, это низзл — они очень заботливы и внимательны к своим хозяевам, — снова соглашается Гермиона и невольно испытывает трепещущее тепло к огромному комку шерсти, который держит в руках.       Волшебник понимающе кивает, прямо глядя на рыжего кота, а затем улыбчиво говорит:       — У вас очень красивая подвеска на запястье.       Гермиона интуитивно смотрит на кота и свою обхватывающую его руку, на запястье которой тонкий золотой браслет с подвеской и наконечником в виде пятиугольной звезды. Откуда она появилась? У Гермионы никогда не было подвески на цепочке, которую подарила ей мама ещё перед поступлением в Хогвартс. Или неужели она запамятовала и совсем не обращала внимание на цепочку, к которой за много лет привыкла и никогда даже не снимала толком?       — Спасибо, — чувствуя себя пришибленной, тихо отзывается она, поднимая исподлобья взгляд на волшебника, и ей снова слишком странно, будто происходит что-то неправильное, ярко и живо врезающееся в её действительность так, как не должно происходить.       Тот тихо прощается и отворачивается от неё, неспешно следуя вдоль стеллажа и исчезая за ним. Гермиона несколько мгновений смотрит в пустоту, проживая то, как её касаются странные эфемерные ощущения, а затем резко вздрагивает от того, как Живоглот с силой вырывается из её рук, глухо спрыгивает на пол и бежит в направлении исчезнувшего волшебника.       Гермиона застывает в нерешительности и шёпотом окликает Живоглота, на что тот останавливается на углу, призывно дёргает пушистым хвостом, а после скрывается. Она оглядывается и быстро принимает решение последовать за ним, потому скользит меж стеллажами и выбегает на пустую улицу, где по-прежнему льёт сильный дождь.       Может быть, Живоглот почувствовал опасность и требует уходить из переулка? А он действительно выжидающе смотрит на неё по другую сторону улицы, хвостом призывая за собой.       Гермиона опасливо оглядывается и устремляется за ним: они оказываются у кирпичной стены, что разделяет проход между магловским и магическим миром, палочкой Гермиона стучит по нужным кирпичам и проникает в образовавшийся вход. Живоглот стремительно ускользает из вида, путаясь среди ног посетителей, и больше Гермиона не может его найти.       — Мисс, что вы ищете? — со спины обращаются к ней.       Она резко оборачивается и видит перед собой молодого бармена, налёгшего на высокую стойку. Он кажется смутно знакомым, но Гермиона не может понять почему.       — Здесь только что пробегал мой кот, не видели?       Бармен поджимает губы в задумчивости, а затем улыбчиво отвечает:       — Извините, мисс, никакого кота я здесь не наблюдал. Однако, может быть, вы ищете ночлег? Мои комнаты всегда готовы для гостей. Присаживайтесь, я сделаю вам чай, пока вы размышляете.       Гермиона сбита с толку, чувствует себя бессильно и слишком странно — внутренний индикатор трепещет о том, что что-то произошло. Она медленно подходит к бару, залезает на высокий стул и потерянно осматривает комнату: здесь чисто и светло, не так, как было, когда она проникала сюда; за столами сидят приятно выглядящие волшебники, их лица светлы и улыбчивы, будто никаких ужасов в мире не происходит и никто не разбежался прятаться по своим домам.       И бармен другой: приятный и услужливый.       Гермиона снова поворачивается к нему и цепко всматривается в его лицо.       — Вы предпочитаете с мятой или бергамотом, мисс?       — Честно говоря, я предпочитаю крепкий кофе, — приглушённо отзывается Гермиона, уже совсем не понимая, где оказалась и что происходит.       — Сейчас всё будет, милая леди, — услужливо кивает бармен и принимается ловко орудовать за стойкой. — Пока ожидаете, можете развлечь себя свежими новостями — они довольно забавные...       Гермиона хватает газету слева от себя и взгляд случайно цепляет дату издания.       Её глаза расширяются и готовы вылезти из орбит — этот приятный парень просто решил пошутить над ней, верно? Газета гласит, что сегодня первый день августа тысяча девятьсот сорок четвёртого года.

***

      Гермиона тихонько посмеивается над тем, как две совы не могут поделить лакричную палочку, перетягивая в клювах сладость.       — Вам кто-нибудь понравился? — спрашивает старушка, подходя ближе.       Гермиона пожимает плечами и взглядом натыкается на огромного кота, немигающе смотрящего на неё в ответ.       И у неё перехватывает дыхание: это её кот, Живоглот.       — Он мне нравится, — сообщает Джонатан, приобнимая Гермиону за плечи и опуская на неё выжидающий взор.       Тёплые, уже привычные и самые необходимые прикосновения — объятия. Не будь их, останься одна — она бы точно сошла с ума.       Ей снова и снова — опять! — кажется, что она действительно провалилась в иллюзорный сон, в котором всё слишком закономерно, в котором она проживает то, что... возможно, никогда не должно с ней случиться.       Сколько раз она убеждала себя в том, что это всё — не грёзы и не плод её воображения? Сколько раз она отчаянно старалась верить в то, что с ней происходит?..       Это будто повторяется и повторяется, каждый шаг ей словно известен наперёд, а некоторые из них в воспоминаниях кажутся смутными, как история о прошлой жизни, о которой в этой реальности она слишком плохо помнит, чтобы точно быть уверенной.       Но рядом с Джонатаном мутная пелена воспоминаний развеивается, обличая действительное, а при виде Живоглота, узнавшего её и приведшего в это время, всё будто встаёт на свои места окончательно.       Когда Гермиона оказалась здесь, её очень долго трясло от осознания и абсолютного непонимания случившегося. Она будто сквозь время провалилась — сколько газет проходило через её руки, чтобы хоть раз заметить свою дату, своё время? Сколько она ходила по известным ей местам, чтобы увидеть в них что-то привычное?       Всё было слишком реалистичным, но Гермиона долгое время не могла поверить, что это правда.       Сначала она хотела обратиться за помощью к профессору Дамблдору, однако вскоре отбросила эту мысль, решив, что не имеет права вмешиваться в происходящее независимо от того, является это сном или нет.       Не имея приличных сбережений, что способны были бы на долгое время оплатить ей бытовую жизнь, она решилась лишь написать в Хогвартс директору Диппету и перевестись на очное обучение, спустя месяц страданий осознав, что сон не заканчивается, а без аттестации она вряд ли на что-то может рассчитывать в будущем, даже в ключе необходимой работы, если ей придётся привыкать к новому времени и новому образу жизни, оставаясь здесь навсегда.       Она поступила в Хогвартс на последний курс, шляпа распределила её на тот факультет, от которого на первом курсе она уклонялась, и твёрдо пообещала себе, что ни за что не влезет ни в одну ситуацию, которая может хоть как-то сдвинуть чужой жизненный уклад.       Она просто училась, просто ходила на занятия, просто читала, просто готовилась к экзаменам, просто вежливо отзывалась на обращения.       Гермиона просто была.       Но она не могла укротить своё любопытство и внимательно наблюдала за теми, о ком в своём времени была наслышана. Её взгляд часто натыкался на примерного ученика и старосту школы — Тома Риддла, — его друзей, одного из которых она очень хорошо запомнила при столкновении с Пожирателями смерти в Отделе Тайн — Антонина Долохова, — и присматривалась к остальным, спустя полгода понимая, что они... обычные студенты? Они свора мальчишек, за столом которых время от времени звучит весёлый искренний смех, слышится обычная болтовня или ругань.       И среди них был ещё один — Джонатан Эйвери, глядя на которого Гермиона спустя длительное время абсолютно уверилась, что когда-то давно, ещё в своём времени, разговаривала с ним. Это точно был он — она узнавала его по вкрадчивому спокойному тембру, по привычке смахивать соломенные кудри с глаз, по цепко пронзающим стальным радужкам, взгляд которых ощущался всем нутром, стоило попасть ей в его кругозор.       Каждый раз она рассматривала Джонатана, и происходящее ей казалось самым настоящим глубоким сном, обманчивым миражом, иллюзией поражённого какими-то обстоятельствами сознания. Разве такое возможно? Гермиона не в силах была дать объяснений.       Джонатан Эйвери сильно отличался от своих друзей: после долгих наблюдений за ним ещё в первом семестре Гермиона сделала вывод, что тот переживает какой-то особенный период в своей жизни — не самый приятный, не самый радужный, возможно даже скорбящий. Гермиона не только никогда не слышала его смех, но и тон голоса почти никогда не достигал её ушей — он очень молчалив, крайне спокоен и всё время выглядел настолько уставшим, задумчивым или почти сломленным, что спустя полгода наблюдения за компанией Риддла Гермиона разражалась неукротимым любопытством. Окружение будущего тёмного волшебника было достаточно пёстрым, и та откровенно не понимала, как они все — такие разные, неуступчивые, будто не имеющие ничего общего — находили общий язык, вместе проводили время, чем-то занимались и увлекались, вели себя как настоящие друзья.       Хоть Гермиона и знала, что Риддл уже совершил несколько убийств, но никак не могла различить в нём что-то ненормальное, выбивающееся из повседневности, подчёркивающее омрачившуюся личину Тома — ни психопата, ни маньяка, ни просто человека, не дружащего со своей головой, она в нём не видела.       И в какой-то момент даже испытывала экспериментальный интерес, поддевающий её вмешаться во всё это и, возможно, что-то изменить — вдруг существует эффект необратимости и события могут развиваться в новом русле? Но если это и не так, то что бы Гермиона здесь ни делала, всё равно ничего не изменится, а значит, ей не за что было переживать.       Так она успокаивала себя каждый раз.       Иногда ей хотелось проснуться и понять, что это всё было сном.       Иногда она ловила себя на мысли, что здесь ей лучше, а разум поражала навязчивая идея, с которой когда-то она устала бороться, — она в силах что-то изменить и ей не стоит бездействовать.       И особенно ярко эта мысль затрепетала в тот момент, когда случайно (или вовсе не случайно, как она размышляла позже) её поставили в пару к Джонатану для общего проекта по Трансфигурации.       Возможно, Гермиона и дальше думала бы о своём первоначальном интересе что-то изменить, но ошеломлённо и с замиранием сердца наблюдала то, что все обстоятельства меняют именно её. Она немного ближе узнала Джонатана и эфемерно ощутила странную, не поддающуюся объяснению вещь: он так же, как и она, страдает каким-то тревожным расстройством, в котором петляет между действительным и несуществующим, вспоминает фрагменты, которых вроде как не существовало, но стойкое ощущение их подлинности не покидало. Только в отличие от неё Джонатан так сильно запутал свой поражённый разум, что Гермиону откровенно это начало пугать. Иногда ей казалось, что он не то что запутал разум — он пребывает и где-то в иллюзиях проживает другие действительные жизни ярче неё, перекликающиеся с известным ей настоящим и собственными обрывками мутных сюжетов, как уверенно и живо он рассказывал о том, что предвиделось и в действительности чего он нисколько не сомневался. И его рассказы часто ей откликались, будто она так же пыталась их вспомнить, но по-прежнему не могла.       Ещё сильнее её испугало то, что исчезнувшая в этом времени деталь вернулась к ней назад: пятиугольную звезду для украшения маленькой подвески браслета подарил ей Джонатан.       В рваных воспоминаниях о своём настоящем Гермиона иногда прокручивала встречу с незнакомцем и каждый раз убеждала себя, что он знал её, каким-то слишком тонким чутьём предчувствовала и заставляла себя верить в то, что произошедшее не случайно.       Спланировано. Закономерно.       Гермиона однажды не сдержалась и заговорила с Джонатаном о случайностях и предназначениях, чтобы понять, какое отношение он имеет к этому вопросу. Ей так важно было ощущать, что её кто-то в силах понять и что кто-то может завуалированно обсудить с ней разрывающие сознание мысли — она молчала и почти ни с кем не разговаривала полгода, сторонясь всех и боясь вмешаться во что-то всеобъемлющее.       Джонатан её понимал.       Он был более замкнутым, чем она, более молчаливым и скромным, всегда держался вежливо и ненавязчиво, вкрадчиво, будто поучительно, проникал идеями и мыслями к ней в голову и во всём предлагал свою помощь.       Первое время он нередко упоминал Тома в тех или иных разговорах — Гермиону это настораживало, иногда ей казалось, что тот давно и сильно заморочил ему голову, но потом она узнала, что те были друзьями детства и просто их сближало многое как раньше, так и до сих пор. Может быть, у них было много общего. В какой-то момент она перестала обращать внимание на присутствие будущих тёмных волшебников, на круг общения нового приятеля, полностью погружаясь в непонимание, боязнь и растерянность от ежедневно крутящихся мыслей: почему и как она попала сюда, почему последний разговор в своём настоящем был именно с Эйвери, почему ей кажется, что взрослый волшебник её точно узнал, и куда делся Живоглот, за которым она доверчиво бежала, а попала в ловушку времени? Или всё-таки в ловушку сознания?       Раз за разом она просыпалась, ужасалась и хотела узнать, что это сон.       А после раз за разом она просыпалась, наполнялась чем-то трепетным и вдохновляющим и верила, что каждый день её присутствие что-то меняет в колеснице времени и судеб. И ещё сильнее она в этом уверялась тогда, когда ловила на себе приветливый взгляд и дружелюбную улыбку Джонатана в Большом зале, взявшего привычку поглядывать на неё. Он пил кофе, пребывал в своих мыслях и созерцании чего-то невидимого, вызывал ощущение чего-то безнадёжного и обречённого, впадал в объятия странной болезни, но каждый раз вырывался из них, с необъяснимой надеждой поднимая на неё глаза.       Джонатан ей нравился как собеседник, способный поддержать любую тему, как человек, вызывающий приятные ощущения от присутствия и тактичного поведения, как студент, обладающий аналитическим умом, ответственностью и покладистостью, и вскоре как парень, наделённый чуткостью и чем-то безусловно утончённым, отчего Гермиона испытывала взволнованность и тепло, неукротимую безудержную дрожь от брошенных на неё зачарованных взглядов и осторожных объятий — он наблюдал за ней так пристально и заворожённо, что иногда ей казалось, в его кругозор не попадает ничего, кроме неё, даже если рядом кто-то будет сжигать учебный класс; он обнимал её так аккуратно, что иногда ей казалось, что она тончайший хрусталь в умелых руках мастера, знающего, как с тем положено обращаться.       И она не знала, в какой момент чувства пронзили её и каким образом это произошло, но, сначала узнав о его симпатии во время разговора в библиотеке, а затем услышав впервые необычайное признание, с хрустом быстро бьющегося сердца неожиданно ощутила глубину своей очарованности им.       Перед его образом, напоминающим что-то тончайшее и шёлковое, ласково касающееся её души нежными лоскутами, Гермиона не могла устоять, по ночам жмуря глаза и не сдерживая блуждающую улыбку. Такое с ней происходило впервые, и это всё было слишком разнеживающим и щекочущим, слишком волнительным и захватывающим, слишком проникновенным и аккуратным, а главное, её нутру слишком знакомым на каком-то неведомом интуитивном уровне, что даже первый опыт проявления первых чувств с Виктором Крамом оказался абсолютно ничем. Она ловила себя на том, что засыпает с мыслями о Джонатане и просыпается с ними же, произвольно выискивает его беглым взглядом и испытывает странное желание чувствовать рядом.       Он чувствовал красиво — эту необъяснимую красоту она ощущала каждым поражённым нервом и каждым ударом трепещущего сердца.       Он чувствовал мечтательно — она невольно проникала в его грёзы, спутывала его мироощущение реальности и миражей, затаённо слушала о том, чего не существовало в жизни, но было пережито им где-то внутри, и охотно воплощала беспокоящие его иллюзии в действительность, веря, что где-то и когда-то они имели место быть.       Он чувствовал вдохновлённо — она ощущала, как вдыхала его невыносимые в своей силе эмоции и у неё приятно кружилась голова и подкашивались ноги; тонкие ласковые губы ублажали и вдохновляли, мягкий скользящий по её лицу взгляд заставлял от удовольствия и смущения пылать; он будто вливал в неё что-то горячительное и будоражащее внутривенно, отчего Гермиона только и могла забвенно закатывать глаза и позволять ему отчаянно любить и ею жить.       Она ощущала глубину своей влюблённости, ласкающей нервы так незыблемо нежно и сладко, что ладони сами тянулись к пылающему от лихорадки лицу, стремясь привести Джонатана в чувство и заставляя его смотреть только ей в глаза; губы сами выискивали пульс на его шее и их прикосновения дарили ей его сладостную дрожь; робкий смех сам вырывался из груди и опалял витиеватые концы его соломенных волос.       Он будто бы показал ей абсолютно другую жизнь, о которой она никогда не слышала и не знала.       Но о которой где-то внутри вспоминала, эфемерно чувствовала и в самых сокровенных мыслях скучала.       И даже не знала, как объяснить это состояние, но рядом с Джонатаном предавалась этому и ощущала что-то близкое и родное, о чём с каждым днём сильнее болела и ревела душа, будто весь его образ напоминал о...       Она не может вспомнить и понять, о чём, но там было тепло и там она нужна — о том она скучала, будто это настоящий дом.       И сейчас, внимательно разглядывая своего кота, Гермиона лишается чувств, нутром осознавая, что он привёл её к тому, кто отождествляет этот дом.       И, может быть, где-то и когда-то этого не было, может быть, каждый из них всегда оставался один, может быть, Джонатан запутался в иллюзиях, потому что где-то и когда-то они имели место быть, поражали его разум и в этот раз путали то, что было, с тем, что уже есть.       И может быть...       — Пушистый и мягкий — как ты и хотела, — вкрадчиво добавляет Джонатан.       — Это полуниззл. Он ещё совсем молодой, — поясняет приятная старушка, приманивая кота, но тот никак не реагирует, а продолжает неотрывно смотреть в глаза Гермионе, потому что точно знает её.       Это он привёл её сюда.       — Он... — наконец неуверенно начинает она, а после отводит растерянный взгляд от Живоглота и в смешанных, ошеломляющих её эмоциях спрашивает: — Он точно тебе нравится?       Джонатан кивает, и оба обратно переводят взоры на кота: будто поняв их, он неспешно поднимается с мягкой подушечки, лениво выгибается и только после уверенно направляется к ним по прилавку, вышагивая так, будто царь зверей, точно возомнивший себя львом.       А после Гермиона долго спорит, что это подарок ему, на что Джонатан ни за что не соглашается, чтобы она оплачивала кота. В итоге он оказывается непреклоннее её — аккуратно берёт кота на руки, всучивает Гермионе здоровый ком шерсти и рассчитывается со старушкой, после чего оба выходят из магазинчика и переглядываются друг с другом, поджимая губы и едва сдерживая смех: он от удовольствия, а она ещё и оттого, как глубоко поражена происходящим.       — Как назовём? — улыбчиво тянет Гермиона и с воодушевлением смотрит на кота, почёсывая ему пушистое ушко.       — Он тяжёлый — давай его мне, — осторожно забирая из рук огромную тушу, произносит Джонатан, и она спокойно передаёт ему, не отрывая ласкового взора от приобретения — теперь это их кот, они его хозяева.       — Мне хочется назвать его Глотик — он похож на тигра, а тигр — настоящий хищник.       — Ещё и нас с тобой заглотит, — поддерживает Джонатан, и оба разражаются смехом.       А после он останавливается, стискивая кота в руке сильнее, и другой притягивает к себе Гермиону, обнимая обоих.       — Спасибо, — шепчет ей в пушистую каштановую макушку и оставляет поцелуй. — Теперь у меня два пушистика.       Гермиона с нервной ноткой смеётся от того, что с трудом удаётся верить в происходящее, потому что оно безусловно закономерно и будто спланировано ранее кем-то в какой-то другой раз, но она с блаженством утыкается в ворох соломенных кудрей, нежно обнимая Джонатана и изо всех сил мысленно благодаря своего кота за то, что с ней произошло.       За то, что он для неё сделал вот так случайно, а может быть, и нет; вот так заботливо к своим хозяевам, каждого из которых однажды привёл друг к другу — каждого из которых привёл домой.