Vampires. A story of three lives and one death.

Этим утром Сонхва остался в особняке один. Ещё вчера вечером Хонджун и Ёсан предупредили его, что должны на полдня отлучиться в город: первого ожидала встреча с подрядчиком, второго же вызывали какие-то связанные с покупкой новых территорий вокруг особняка дела. Сонхва тогда пошутил, что Ёсан собирается приобрести всю округу, но тот с самым серьёзным тоном ответил, что так оно и есть. От воспоминаний обо всём этом на губах сама собой появилась улыбка, и Сонхва не стал её сдерживать. Сейчас он сидел в мастерской Хонджуна, заканчивая свой неумелый пейзаж и уже представляя, как продемонстрирует готовый результат обоим мужчинам по их возвращении. Хонджун наверняка пустится в глубокий анализ «полотна», комментируя выбранные Сонхва цвета и краски, тогда как Ёсан будет просто одобряюще смотреть. Он уже обещал повесить картину в своём кабинете, несмотря на все попытки Сонхва отговорить его от этой глупой затеи: писатель не мог даже представить, как именно это «творение», которое, по его объективному мнению, было больше похоже на рисунок ученика младшей школы, станет смотреться в изящной обстановке комнаты, в которой даже письменные принадлежности подбирались так, чтобы сочетаться с цветом мебели и обоев на стенах. Но даже так Сонхва отлично понимал, что противостоять бесполезно — если Ёсан уже принял решение, то так оно и будет. Прошло уже почти полторы недели с того случая в капелле и визита доктора, а потому самочувствие Сонхва уже практически ничем не напоминало о случившемся. Синяк на виске, оставшийся после удара о каменный пол, был практически не виден, а головокружения и слабость давно прошли. В очередной раз проведя кистью по холсту, Сонхва чуть отодвинулся назад, понимая, что дорисовывать больше нечего. Пейзаж получился пусть и неумелым, но, как когда-то сказал ему Хонджун, отлично передавал перспективу. Да и сам Сонхва, несмотря на присущую ему самокритику, считал, что рисунок вышел именно таким, как и планировалось. Пусть он сам никогда не видел это место вживую, но каждый раз, беря в руки кисть, отчётливо представлял его перед собой: зелёный лес с высокими деревьями, между которыми вьётся узкая тропа, один конец её теряется где-то за пределами полотна, а другой, утопая в густой траве, усеянной точками синих и белых цветов, ведёт куда-то вглубь картины, где издалека виднеется неясный силуэт какой-то постройки. Сколько Сонхва ни пытался, он всё никак не мог чётко представить себе это здание. Сначала он хотел нарисовать дом, похожий на особняк, где он сейчас живёт, но почему-то тот казался неуместным на этом рисунке. Это не то время. Поэтому здание на его картине — лишь неясный бело-серый силуэт. Точно полузабытое воспоминание. Туманная дымка. И даже теперь, сидя напротив уже готовой работы, Сонхва не был уверен, каким бы хотел его на самом деле видеть. Сама картина казалась для него своеобразным мостом между реальностью, в которой он живёт, и его собственными снами, что после обморока, кажется, стали находить его всё чаще. Снами, которые он почти всегда забывает по утру. Снами, наполненными обрывками счастья. Снами, заставляющими проснуться от обжигающей боли. Кошмарами, полными всепоглощающего страха. Что они все значат, и почему каждый раз, просыпаясь, кажется, что он не успел запомнить что-то на самом деле важное? Днём, находясь рядом с Ёсаном или Хонджуном, Сонхва никогда не задумывался об этом всерьёз, но по утрам, когда на губах ещё дрожит немой крик после очередного пожара, так трудно избавиться от этих мыслей. Но сны — всего лишь сны. Кажется, тот несчастный, дневник которого Сонхва нашёл когда-то в одной из комнат особняка, писал именно так. Пусть, как оказалось, этот человек и был душевнобольным, но всё же в его словах была доля правды. Мысли Сонхва вновь вернулись к тетради, которую он давно уже не брал в руки. После того, как он побывал в капелле, сам собой напрашивался вывод, что строение из дневника и то, куда ходил он сам, — два разных места. Ведь в дневнике то место находилось рядом с болотом и в нём не стояло два надгробия, как в том, где побывал Сонхва. Ёсан говорил, что раньше на этих землях располагалось старое аббатство. Быть может, под «специальным учреждением», которое упоминается в одном из найденных в дневнике писем, имелось в виду именно это место? Ведь раньше именно религия могла посчитаться непросветленными сельскими жителями одним из способов лечения подобных заболеваний. Сонхва сожалел, что не было иных способов разузнать больше о том происшествии. Дневник он пролистывал несколько раз, но кроме уже изученных им записей там больше ничего не было. — Может сходить в ту комнату ещё раз? — предположил он, откладывая кисть в сторону. Дел на сегодня больше никаких не было, а собственный роман ещё несколько дней назад был отправлен редактору, так что Сонхва ничего больше не оставалось, кроме как ждать ответа. Накинув на плечи тёплый джемпер, скорее всего оставленный здесь Хонджуном, писатель покинул мастерскую. Особняк был привычно тих и спокоен. Где-то снизу доносились негромкие разговоры, а вскоре на одном из лестничных пролётов Сонхва увидел удаляющуюся фигуру в строгом чёрном костюме и с копной рассыпанных по тонким плечам рыжих волос, в которой вскоре он узнал помощницу Ёсана, которую уже давно не видел. «Лидия? Красивое имя. Кажется, в том дневнике был кто-то с точно таким же…», — вспомнил Сонхва, но не стал отвлекать очевидно занятую девушку, а потому последовал дальше по коридору, за поворотом которого должен был находиться ещё один — тот самый, который вёл к странной комнате. В этот раз шторы были не запахнуты и небольшое помещение оказалось залито июльским солнцем. В тёплых лучах ранее тёмно-коричневое дерево мебели казалось медовым, а холодные стены уже не выглядели такими мрачными и высокими. Наоборот, теперь вся эта аскетичная обстановка показалась Сонхва уютной и приятной, лишённой ненужных излишеств и суеты всего окружающего мира. Пальцы невольно прошлись по корешкам книг, по нагретой за день поверхности тумбочки у кровати. На душе было спокойно и как-то сонно, но стоило взгляду зацепиться за висящие на одной из стен рамы, как сердце будто споткнулось на новом ударе. Сонхва не сразу понял, что произошло. Он помнил, что в прошлый раз эти картины тоже встревожили что-то в душе, но он забыл спросить у Ёсана или Хонджуна, почему полотна в рамах так сильно пострадали и почему их оставили здесь. Сейчас же, смотря на обгоревшую бахрому картины, он вдруг понял, что нетронутое огнём изображение практически в точности повторяет его собственный рисунок, который он оставил наверху. Не веря в совпадение, Сонхва нервным шагом поднялся обратно в мастерскую, забирая с мольберта натянутое на раму полотно и возвращаясь обратно. Когда Хонджун предлагал Сонхва заняться рисованием, самым первым он предложил выбрать полотно, и Сонхва без раздумий остановился на чуть вытянутом прямоугольнике, руководствуясь лишь тем, что так будет лучше изображать придуманный в голове пейзаж. Теперь же, стоя в комнате с распахнутыми дверями и держа перед собой собственный рисунок, сверяя его с остатками картины на стене, писатель отчётливо понимал, что они одинаковы. Пусть когда-то огонь старательно испортил большую часть изображения, но очертания предметов, их расположения, даже сохранившиеся цвета — всё сходилось. Присмотревшись внимательнее, Сонхва только теперь разглядел на потемневшем от времени смешении красок уходящую под раму змейку дорожки и почти полностью уничтоженный силуэт здания, изображение которого практически не сохранилось. «Я ведь мог нарисовать всё это подсознательно? Сам того не понимая, повторил увиденное в свой первый визит…» Объяснение звучало вполне убедительно, но всё равно не могло полностью заглушить поднявшееся в душе беспокойство. Чувствуя, как заполошно бьётся в груди, Сонхва, прислонил собственный холст к стене и прошёлся к окну, чтобы открыть его — ранее приятно тёплый воздух теперь показался тяжёлым и будто бы забивал голову, не давая избавиться от поселившегося там странного тревожного беспокойства. Ворвавшийся в маленькое помещение ветер радостно заполоскал белыми тонкими шторами. Сонхва глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться, и сел на приставленный к столу у окна уже знакомый ему стул. Громко постукивая пальцами по тёплому дереву, он всё не мог заставить себя оторвать взгляд от противоположной стены. От двух почти полностью одинаковых картин. «Они просто похожи. Ты ведь не знаешь, что там было нарисовано до того, как огонь всё испортил». Огонь, погубивший всё. Почти усилием воли он вынудил себя отвернуться, устало проведя ладонями по лицу, будто надеясь наконец избавиться от этих навязчивых мыслей. Рациональная его сторона говорила о том, что всё это было лишь очередной шуткой его собственного мозга: ведь подобное часто происходило, когда он писал свои книги и невольно воспроизводил события, о которых уже давно не помнил, но позже, перечитывая собственные тексты, вдруг понимал, что придуманные сюжеты не были лишь случайностью. Это было правдой, но Сонхва чувствовал, что подобного объяснения просто недостаточно. Внезапно вся тишина и пустота особняка показались ему уже не такими уютными, как раньше. Почему так много вещей в этом месте вызывают у него столько вопросов? Дневник. Уходящие из памяти по утрам сны, пугающие своей реалистичностью. Капелла и её секреты. Безымянное надгробие. Теперь даже собственное сознание играло с ним, точно знало больше, чем он сам, но всё не позволяло увидеть всю картину. Всю картину. Картину, уничтоженную пламенем, увидеть которую полностью можно лишь нарисовав её изново. — Но как мне это сделать? Слова сорвались с губ бессознательно, и Сонхва безвольно откинулся на спинку стула, вглядываясь в поверхность стола, будто надеясь увидеть там ответ на свой вопрос, но тот всё также оставался идеально чистым. Он просидел так некоторое время, раздумывая обо всём происходящем в этом месте, когда наконец-то вспомнил, зачем пришёл сюда. Отчётливо понимая, что это лишь очередная попытка бегства от накатывающего беспокойства, Сонхва потянулся к одному из ящиков стола, стараясь не замечать, как дрожат кончики пальцев. В самом начале своего пребывания в особняке, помимо дневника он нашёл в этой комнате ещё несколько бумаг, которые тогда не вызвали в нём интереса, но теперь, протягивая руку к первой из полок, Сонхва думалось, что эта крохотная комнатка, лишённая всяких прикрас и пышностей, прятала в себе куда больше секретов, чем весь большой особняк. Или же ему это только казалось? Письма оказались на месте. Хотя когда Сонхва открывал ящик стола, им овладело странное ощущение, что он ничего в нём не найдёт. Но они были там, сохранив на пожелтевшей бумаге остатки того самого высушенного цветка, который Сонхва невольно сломал по неосторожности. В этом же ящике, но чуть в стороне, лежали уже знакомые деревянные чётки, часть которых, как он хорошо помнил, была обуглена. Пальцы сами потянулись за матовыми бусинами, от которых исходил слабый запах гари. В памяти едва уловимым всполохом промелькнули и тут же исчезли обрывки недавнего сна, который, как он думал, стёрся из памяти, как только Сонхва проснулся. Вот только стоило взять в руки чётки, как его неясные силуэты показали себя как на проявленной плёнке. Кажется, в том сне была комната, похожая на эту. И Сонхва был в ней, но сидел не на стуле у окна, а в кровати, перебирая в пальцах эти самые чётки. Рядом с ним был кто-то ещё. И пусть Сонхва помнил его присутствие, но восстановить чёткий образ всё никак не получалось — лишь размытые отрывки. Детали. Раскалённое железо смеющихся глаз, в которых отражалась единственная зажжённая в комнате свеча. Чёрные, точно сама ночь, волосы. Холодные пальцы, сжимающие его собственные руки. «Завтра после заката приходи в ту часть леса за северной капеллой, что недавно отстроили, тогда я и скажу своё желание». «Так ты всё же пришёл?» Сонхва рассеянно тряхнул головой, пытаясь избавиться от этих странных образов. Отложив в сторону чётки, он опустил на поверхность стола совсем небольшую стопку бумаг, читать которые хотелось как можно быстрее, но одновременно с этим Сонхва чувствовал, что не должен этого делать. Не сейчас. Не тогда, когда он совсем один. «Сегодня и так уже произошло слишком много всего странного. Быть может, лучше дождаться возвращения Хонджуна и Ёсана?» Но он не мог представить, что им скажет. Как объяснить все эти странные совпадения? Собственные сны и догадки? Не оттолкнёт ли это их? Не заставит ли подумать, что с ним что-то не так? «Тогда зачем я пришёл сюда? Что хочу узнать, копаясь во всём этом?» Он не находил ответов даже для себя, от чего сомнений только прибавлялось. Поджав губы, Сонхва ещё несколько секунд внимательно смотрел на лежащие перед ним бумаги, будто всё ещё надеясь, что сейчас со стороны двери послышатся шаги и кто-то зайдёт сюда. Но ничего не было. Особняк молчал. И в молчании этом слышалось спокойное ожидание чего-то, что давно уже должно было случиться. Глубоко вдохнув, точно перед прыжком в пропасть, Сонхва взял в руки первый конверт. Внешне он не казался каким-то особенным или значимым. Обычный казённый конверт с парой печатей, отличающийся разве что тем, что на том месте, где обычно указывается адресант, был написан адрес какого-то неизвестного Сонхва отделения полиции, которого, скорее всего, давно уже не существовало. Но в отличие от ничего не значащего адреса на конверте, слова, набранные на печатной машинке, целый лист которых оказался аккуратно сложен внутри, заставили волну дрожи пробежаться по телу. Чувствуя, как слабеют ноги, Сонхва сам не заметил, как ссутулились плечи, перечитывая раз за разом короткий машинописный текст. Отчёт.

«Отчёт капитана Л.П. Неймлица о поисковой операции, проведённой двадцать девятого декабря тысяча восемьсот шестьдесят пятого года.

Три дня назад в главное управление городской полиции города Х. пришло заявление о пропаже гражданина. Пол: мужской. Возраст: двадцать два года. Имя: Ким Хонджун. Особые приметы: выглядит младше своего возраста; невысок; бледен; с явными признаками анемии. Для описания внешности заявителем, Грейс Ким, которая является близкой родственницей пропавшего, был получен фотографический снимок пропавшего, копия которого была сделана и прикреплена к делу (оригинал будет возвращён заявителю и прилагается к копии отчёта). Дата исчезновения: двадцать четвёртое декабря тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Предположительно, пропавший вышел из дома ночью с двадцать третьего на двадцать четвёртое декабря. Причина подобного решения неизвестна. Опрос граждан, которые имели контакты с пропавшим, показал, что тот имел все признаки психологического расстройства. Позднейший разговор с медиком, который занимался лечением пропавшего, подтвердил это предположение. Из всего вышеупомянутого следует, что пропавший под влиянием очередного приступа своей душевной болезни сбежал ночью в лес, что за ним уже неоднократно наблюдалось ранее. Поиски, проведённые полицией совместно с добровольцами, ничего не дали. Территория леса, окружающая населённый пункт, в котором проживал пропавший, была поделена на квадраты, каждый из которых был тщательно просмотрен, но никаких результатов не было получено. Пропавший не оставил после себя никаких следов, чему также поспособствовала недавняя непогода. В частности, густой туман, который значительно замедлял поиски. Опрос населения в расположенных рядом населённых пунктах также ничего не дал. Учитывая всё вышесказанное, а также характерные для этого времени года низкие температуры, следует прийти к неутешительным предположениям. Скорее всего, пропавший ушёл глубоко в лес, где на него либо напали дикие животные, либо же он по незнанию попал на болота, расположенные в северной части леса. Повторные поиски также не дали никаких результатов, посему с этого дня человек по имени Ким Хонджун в списках полиции начинает числиться как пропавший без вести. О дальнейших деталях по делу мы будем информировать вас отдельно». Даже перечитав всё это несколько раз, Сонхва всё равно чувствовал себя так, словно в его мыслях поселился туман. Лишь теперь, заглянув ещё раз внутрь плотного конверта, он заметил там небольшой прямоугольник. Это была фотография. Пожелтевшая и местами потерявшая часть своих серо-чёрных красок. Но даже так с тусклого изображения на Сонхва смотрело знакомое лицо. Чуть более молодое и осунувшееся, чем он помнил. С незнакомым смирением в глазах, которые он привык видеть всегда живыми и яркими. Со скорбной усталостью в уголках опущенных губ. Это одновременно был уже знакомый Хонджун и будто бы кто-то другой. Чужой, далёкий человек. Автор найденного дневника, который вынужден был покинуть родной дом и приехать в совершенно незнакомое место, где он встретил кого-то. Вампира со светлыми волосами, ради которого он, несмотря на своё слабое здоровье, готов был рискнуть всем. Даже самой жизнью. — Невозможно… Сонхва не заметил, что сказал это вслух, но казалось, что, лишь проговорив эти слова, он сможет поверить в них. Невозможно. Нет. Этого просто не могло быть. Тысяча восемьсот шестьдесят пятый год. Почти два столетия назад. Невозможно. Сонхва не отводил взгляд от фотографии, едва ли замечая, что пальцы дрожат всё отчётливее. Он вглядывался в лицо на снимке, надеясь найти разницу, хоть какое-то доказательство, что это другой человек, какой-то очень похожий дальний родственник или ещё что-то, но в результате понимал, что лишь пытается обмануть сам себя. Это был Хонджун. Тот самый Хонджун, который присылал ему сообщения по утрам на протяжении вот уже почти двух лет. Хонджун, который часами разговаривал с ним по телефону, и Хонджун, который сидел рядом с ним вечерами на небольшом диване, умостив голову на чужих коленях. Хонджун, который держал за руку, когда они гуляли по саду, и который целовал его, когда за окнами номера сходила с ума гроза. Хонджун, который оказался автором дневника, написанного в конце прошлого тысячелетия. Нежелание поверить в происходящее, казалось, перекрывает собой все прочие эмоции. Даже страх перед тем, чего Сонхва не хотел признавать, казался куда слабее надежды на то, что это — лишь слишком хорошо продуманная шутка. Чувствуя всё усиливающуюся дрожь в пальцах, Сонхва быстро развернул второе письмо. О том, что сложенные пополам и исписанные с обеих сторон листы были именно письмами, говорила лишь характерна манера оформления. Ни конверта с адресом, ни имени отправителя, узнать было невозможно.

«26 января 1866 года

Здравствуй, мой дорогой друг…