Vampires. A story of three lives and one death.

— А как ты стал таким? Приятный низкий смех, прозвучавший едва слышно под сводами мрачной практически пустой кельи. Под высоким тёмным потолком горит одна-единственная свеча, свет которой едва ли может сравниться со светом луны, разливающимся из открытого настежь окна. В этом столпе лучей сидит высокая тонкая фигура. Антрацитово-чёрные волосы. Рубиновые искры в смеющихся глазах. Изогнутая линия ярко-алых губ. Его силуэт будто совсем не препятствовал потоку света, а точно пропускал его через себя. Он ответил: — Теперь тебе интересно, а не страшно? Разве подобные тебе не ненавидят нас? — Расскажи, пожалуйста. В улыбке отчётливо видны белые клыки. Драгоценные рубины глаз сияют неподдельным любопытством. Торжеством. — Хорошо, я расскажу, но взамен ты пообещаешь мне кое-что. — Что именно? — Ты дашь мне то, что я попрошу у тебя? — Кровь? Снова низкий бархатный смех. Драгоценный атлас волос перетекает, когда его голова чуть наклоняется к правому плечу. Тонкая бровь приподнята вверх в насмешливом жесте. — Нет. Я ведь обещал, что больше не прикоснусь к твоей крови. Считаешь, что моё слово так мало значит? — Тогда чего ты хочешь? — Это я скажу позже. Пообещай. Мгновение сомнения, в котором любопытство оказывается сильнее всех страхов и предупреждений, услышанных когда-то. «Если однажды ты встретишь кого-то из них, помни: не верь им, не слушай и не пытайся разговаривать! Ты обязан стать одним из тех, кто очистит землю от этих исчадий! Пообещай, сын мой! Поклянись, что исполнишь свой долг, если такой день настанет!». — Обещаю. Торжество в его глазах. Изящная фигура наконец спускается с подоконника и неуловимым, почти незаметным глазу движением оказывается рядом, заставляя невольно вжаться в спинку собственной постели. Дерево чёток в собственных ладонях кажется тёплым и невольно успокаивает, но не так, как обычно. Грани распятия впиваются в кожу, отрезвляя болью, когда ладони невольно сжимаются в кулаки, но за этим ничего не следует. Его фигура замирает рядом, но словно не спешит переходить последнюю грань, которая ещё остаётся между ними. Он смотрит с весёлым торжеством, понимая, чего боится человек. Чувствуя, как заполошно и предательски бьётся живое сердце. В испуге? В ожидании? — Так ты хочешь знать, как я стал таким? Или как стать таким как я? Хочется узнать больше о нём самом, о его прошлом, о том, кем он был, прежде чем стал… таким, но сказать подобное — всё равно, что признаться в том, что он интересен. Слишком смущающе. Слишком откровенно, а потому: — Второе. Уголки губ вновь насмешливо дрожат. Он понимает, что сказанное — лишь половина правды, но правила приняты. Он опирается спиной о холодную стену кельи, и приходится внимательнее вслушиваться в его слова, потому что внимание то и дело путается от возможности смотреть на него так близко. Из-под тёмного плаща теперь отчётливо видно белый атлас рубашки и изящную линию шеи, бледность кожи которой кажется ещё нежнее и тоньше лёгкой ткани. Острая линия подбородка. Вечно насмешливые губы. Глаза. Густые ресницы. Кажется, всё в нём прекрасно. Непозволительно, греховно-совершенно. Нельзя было смотреть на него столь внимательно. Наблюдать за точёным профилем в обрамлении силуэта луны в окне. «Точно нимб», — проносится в голове отчётливая мысль. Деревянные грани креста в собственных ладонях — последняя возможность спастись от ненужных, запретных мыслей. «Если прикоснусь к этим губам… я попаду в ад?». — Кровь. — Что? — хочется невольно скривиться от того, насколько предательски-рассеянным звучит собственный голос. — Для того, чтобы стать тем же, кем я есть, человек, подобный тебе, должен выпить моей крови. — А разве это не происходит из-за укуса? Вампирам ведь полагается пить человеческую кровь, а не наоборот. Вновь приглушённый смех, от которого под кожей что-то предательски тлеет, готовое вспыхнуть в любую секунду. — Укус — лишь одно из условий, — алые глаза смотрят прямо и весело. Кажется, его забавляет этот диалог. — Вы люди так старательно составляете о нас всякие небылицы, что сами начинаете в них верить, даже не представляя того, где на самом деле скрыта правда. По вашей логике следует, что каждый укушенный должен стать вампиром, и ты сам тоже? Неуверенный кивок в ответ, от которого на красивом лице неожиданно светится почти детское выражение довольства от удавшейся проказы. — Тогда давай посчитаем, — вновь неуловимое движение, и теперь он сидит прямо напротив, ещё ближе чем раньше, перехватывая ладони, от чего чётки теперь оказываются и в его руках, но он точно не замечает этого. Очередной миф оказывается разрушен, как и тот, что подобные ему не способны преступить стены святого места. Он же словно не замечает этого замешательства, увлечённо загибая чужие пальцы, ведя свои «расчёты». — Молодому, новообращённому, уже способному существовать без крови Творца нужно… — «Творца»? — Вампира, обратившего его, — тёмные брови вновь хмурятся. — Ты ведь хотел услышать историю, потому и позвал меня, а теперь перебиваешь? — Прости. — Так о чём это я? Новообращённому, способному охотиться самостоятельно, нужны, как минимум, три-пять жертв в месяц. За год это число уже будет достигать примерно пятидесяти человек… Вампиры, подобные мне, живут не одно тысячелетие, пусть нас и не так много в мире, но… Как считаешь, разве к нашему времени большая часть вас, людей, не должна уже была стать бессмертными? — Но что же тогда… — Как я и говорил: укус — лишь одно условие из трёх. — А другие два? — Человек должен быть достаточно сильным, чтобы пережить подобное. — Сильным? Иметь хорошее здоровье? — Да, — он наклонился ещё чуть вперёд, точно приглядываясь и прислушиваясь, и теперь его лицо освещалось ещё и неясным светом стоявшей на столе свечи. Пламя живыми искрами отражалось во внимательных глазах. Почему он так смотрит? — Вот ты бы без проблем смог перенести обращение. Слова заставляют вздрогнуть и одновременно опомниться, чтобы наконец-то вырвать собственные ладони из его захвата. Холодного, но одновременно заставляющего кровь под кожей почти кипеть. Пальцы невольно начинают быстрее перебирать деревянные бусины, но теперь это почти не работает, не помогает отвлечься. Не заставляет отвести хоть на секунду взгляд от того, кто сидит так близко. — А если… — нужно хотя бы попытаться отвлечься на что-то другое. Снова сосредоточиться на разговоре с тем, кого следовало забыть в то же утро, когда вернулся домой после той внезапной встречи. Не следовало впускать его сюда, когда он впервые пришёл. Сколько подобных встреч уже произошло с тех пор? Которую ночь он зажигает свечу, дожидаясь его? Которая это уже свеча по счёту? — А если человек чем-то сильно болен? Обращение не способно его спасти? — Слишком велик шанс, что даже минимальная потеря крови, необходимая для того, чтобы Творец заменил её своей, может его убить, — он выглядит так, словно впервые задумывается об этом. Отражение свечи в его глазах всё так же пляшет и меняется. — Но почему ты спросил об этом? — Не знаю, но мне кажется, что ты неправ. — В чём же? — В том, что физически слабый человек может оказаться настолько хрупок. — Но ведь он не переживёт обращение. — Уничтожить то, чему есть ради чего жить, не способна даже самая жестокая буря, и порой душа человеческая может оказаться куда сильнее плоти. Сильнее всех устоявшихся законов. — Ты будешь читать мне проповеди о бессмертии души? — вновь насмешливая улыбка. — Я прожил уже больше трёх столетий, и мне доводилось видеть тех, кто не переживал обращения. Хочешь сказать, что им не было ради чего жить? Были и те, кто вовсе этого не желал, никогда не просил о вечности без возможности оборвать её, но им пришлось это принять, пусть их души были против. Как ты это объяснишь? Что писали твои святые о тех, кто с радостью бы отказался от дара жизни, но у них больше не было такого шанса? Какой круг ада уготован для них? В его голосе отчётливо тянуло горечью, но слова внезапно оборвались, точно он сам не хотел дальше говорить их. Не хотел изначально, но не смог удержать. Сдержать их в себе. — И третье условие, — спустя мгновение заговорил он, вновь прислоняясь к стене и смотря в противоположную сторону, туда где в тени комнаты рядом с несколькими картинами в простых рамах едва ли виднелся силуэт небольшого книжного шкафа, полного многочисленных писаний тех самых святых, о которых он только что говорил с такой ненавистью. Нет, не потому, что в самом деле ненавидел. Потому, что они ненавидели его и ему подобных. — Третье условие, как ты, думаю, уже догадался, это кровь Творца, того кто проводит обращение. Взамен выпитой крови вампир должен даровать свою и делиться ею до тех пор, пока новообращённый не сможет покидать гнездо и охотиться самостоятельно. — А что такое «Гнездо»? — Место сна, зачастую это саркофаг или гробница. Новообращённые изначально очень резко реагируют на любой, даже лунный, свет. Их кожа и глаза слишком чувствительны. Проходит иногда почти столетие, прежде чем подобный вампир сможет позаботиться о себе самостоятельно, и Творец заботится о нём всё это время. — И у тебя было так же? — Что? — У тебя был тот, кто «заботился» о тебе? Творец. Он вновь осёкся, опуская взгляд. Ранее насмешливые губы сомкнулись в тонкую полоску, а глаза почти сразу оказались в тени густых ресниц, от чего невозможно было хоть что-то в них прочитать. — Ты спрашивал о том, как люди обращаются в подобных мне, и я ответил. То, кем был мой творец, к теме не относится, так что я могу не отвечать на этот вопрос, — он вновь посмотрел прямо, и теперь казалось, что он снова стал прежним. Или же он старался казаться таковым. — Свою часть сделки я выполнил, теперь твой черёд. — Чего ты хочешь? — Завтра после заката приходи в ту часть леса за северной капеллой, что недавно отстроили, тогда я и скажу своё желание. И прежде чем удаётся ответить хоть что-то, он исчезает. Тает в воздухе едва заметной туманной дымкой, тянущейся к окну, оставляя после себя ещё больше вопросов и сомнений, а ещё — едва уловимый запах каких-то болотных трав и цветов, название которых вспомнить всё никак не получается. В комнате пусто и тихо. Свеча погасла в тот момент, когда он исчез, и единственным, что хоть как-то обозначало силуэт человека, сидящего у изголовья кровати, был лунный свет, пробивающийся сквозь невысокое окно у противоположной стены. Пальцы безвольно сжимали уже горячее дерево чёток, но больше не перебирали их. В груди почему-то было больно от воспоминания о том, как изменился чужой голос от воспоминания о прошлом. «Мне не следовало спрашивать». Завтра он извинится за то, что невольно причинил боль. Пусть, скорее всего, на его слова вновь ответят насмешливо или холодно, почему-то теперь казалось отчаянно важным, чтобы между ними не было этой недосказанности. Почему? Он уже и сам не знает. Не помнит, в какой момент это началось. В который раз он зажигает эту свечу, дожидаясь чужого визита? Которая она по счёту? Сон растаял почти сразу же, стоило открыть глаза. Изначально кажущийся отчётливым и ясным, он вдруг оказался в памяти лишь неясными силуэтами и образами. И как бы сильно Сонхва ни старался, но воспоминания упрямо молчали, пусть он чувствовал, что приснившееся ему — что-то важное. То, что следовало помнить, но он не смог удержать это в памяти. Так же, как и то, когда и как он оказался в собственной спальне, надёжно укутанный в мягкое одеяло. Последнее, что удаётся припомнить — холодный камень под пальцами и оклик Ёсана. «Сонхва, нет!» Почему он потерял сознание? Раньше с ним порой случалось подобное, но за последние несколько лет почти прекратилось. Почему теперь снова? Ведь не было никаких предпосылок или действительно очевидных причин. Он отлично помнит, что чувствовал себя хорошо в момент, когда вошёл в капеллу и позже, но стоило прикоснуться к тому надгробию, как все силы точно разом покинули тело, устремляясь прочь. — Ты проснулся? Сонхва едва заметно дёрнулся, стоило зазвучать чужому голосу. Только придя в себя, он ещё некоторое время лежал, цепляясь за остатки сновидения, которое всё отчётливее таяло в памяти. Кажется, в том сне он был в какой-то из комнат особняка, но в которой именно уже вспомнить не получалось. И кто этот человек из сна? Были ли это человек вообще? Ёсан сидел в придвинутом к кровати креслу, которое раньше стояло у окна. — Ты говорил во сне, что тебе приснилось? — Прости, но я не помню, — Сонхва приподнялся на локтях, оглядывая комнату. Кроме Ёсана здесь никого не было, а на стуле в углу он заметил стопку сложенной вчерашней одежды, что была надета на нём. Только сейчас Сонхва заметил, что теперь он в пижаме. — Что я говорил? И что произошло? Почему я здесь? — он провёл рукой по волосам, замечая, насколько те спутаны. — Я… почти ничего не разобрал, — ответил Ёсан на первый вопрос, беспокойно его осматривая. — А вчера ты, кажется, потерял сознание. Доктор осмотрел тебя и сказал… — Доктор? — Конечно, — без тени удивления подтвердил Ёсан. — После того, как ты на наших глазах упал в обморок и так долго не приходил в себя, мы с Хонджуном перепугались и вызвали в особняк знакомого специалиста. Как ты себя чувствуешь? Голова не болит? Может, тошнота? Не помнишь, почему именно потерял сознание? Видя его беспокойство, Сонхва с осторожной улыбкой перехватил ладонь Ёсана, которая лежала поверх одеяла. Он уже давно не помнил, чтобы кто-то столь искренне заботился о нём, а потому сейчас уже не казалось столь важным всё, что произошло ранее. — Всё хорошо. Доктор ведь не нашёл ничего серьёзного? — Он осмотрел тебя и предположил, что всё дело в спёртом воздухе капеллы. До этого ты ведь чувствовал себя хорошо и в обмороки, насколько я помню, не падал. — Наверное так и есть, — пожал плечами Сонхва, рассуждая о том, что, скорее всего, доктор прав. Старая капелла и вправду была пыльной и заброшенной, возможно из-за этого ему и стало плохо? Наверное, поэтому он и потерял сознание, оказавшись там. Ёсан крепко сжимал его пальцы в своих, наблюдая за тем, как сменяются эмоции на чужом лице, читая их, надеясь найти ту самую, которую ждёт уже очень давно. Желает и боится её наконец-то увидеть. Но спешить сейчас, спустя столько лет ожидания? Нет, на это он не был готов пойти. Поэтому теперь он просто рядом с Сонхва, и уже этого достаточно, чтобы старые раны перестали кровоточить. Чтобы прежняя боль наконец-то перестала отравлять душу. Только рядом с этим человеком он вновь способен чувствовать себя живым. Только рядом с ним он по-настоящему исцеляется.