Say It

      Майлз мягко смеется.       — Ну давай! — настаивает Гвен. Улыбка горит в предвкушении. — Майлз, пожалуйста!       Он закусывает нижнюю губу, на щеках вспыхивает румянец, который она видит даже сквозь плохонькую камеру. Как оказалось, не только часы могут соединять вселенные между собой, но и модификация на телефон позволяет им с Гвен переписываться и созваниваться — что шикарно для отношений на расстоянии и когда просто хочется услышать голос друг друга. Майлз скользит взглядом в сторону, и Гвен видит в нем зачатки решимости, желание ей отказать и вообще…       — Да зачем?       — Затем, что ты слишком душка!       — Так в этом моя привлекательность? — выстреливает улыбкой, от которой у Гвен замирает сердце. Она бы рада согласиться, но не за тем настаивала и буквально уламывала полчаса Майлза Моралеса, чтобы он сказал одно-единственное слово — большего она не просит.       Пока.       — Привлекательность привлекательностью, но ты не можешь оставаться таким вечно! — он хочет ее перебить, но она не позволяет. — Брось, Майлз, ты Человек-паук уже второй год: тебя швыряли в здания и металлические бочки, тобой дырявили стены и бросались всякими предметами, делали больно, — она старается об этом не задумываться, по крайней мере сейчас, когда их разговор проходит в шутливо-настойчивой манере, — и за все время ты ни разу не ругнулся!       — Разве это не говорит о хорошем воспитании? — на самом деле, мама бы им гордилась.       — Это говорит о твоей неиспорченности! — но Гвен это и мешает. Майлз вновь усмехается, смотрит как-то из-под ресниц, переворачиваясь со спины на живот, сгребает в объятиях подушку.       — А ты хочешь меня испортить? — вкладывая в один вопрос столько смысла, сколько вообще возможно между парнем и девушкой, состоящих в отношениях уже четыре месяца, достигших зрелости и того, что взгляды на конкретных частях тела задерживались дольше положенного и меньше приличного.       Гвен хмыкает:       — Я собираюсь тебя испортить, — точно зная, что он не может этого скрыть. Майлз зарывается в подушку носом. Черт, это не должно было звучать так горячо. — Но нужно с чего-то начинать, а в грязные разговоры ты вряд ли полезешь, поэтому… давай! Скажи это! «Блять».       Майлз открывает рот, воздух в легких кончается. Это ведь нетрудно? Так почему же ему не по себе? Словно переступает через себя, и это не то «переступаю через себя», заставляющее трепетать в волнении и способное вылиться в кошмар (как это было с методом «рука-плечо») или нечто идеальное (когда он впервые осмелел и поцеловал Гвен, аккуратно проникнув в ее рот языком), через которое было бы неплохо переступить, а неправильное, будто бы Майлз перечил сам себе и, интуиция подсказывала, что он и не должен этого делать.       — А ты уверена, что я не полезу в грязные разговоры? — он переводит тему, казалось бы, на ту, где мог почувствовать себя свободнее. Как-никак он слышал краем уха своих сверстников, обсуждающих секс, кто с кем спит, и даже Гвен иногда вдавалась в довольно красочные описания, передавая слова Бетти Брант с Земли-65 и ее ощущения, рассказывая о том, как светловолосая и порой абсолютно безбашенная девчонка скакала во всех смыслах то на одном, то на другом парне в «ту самую неделю» перед месячными, когда либидо зашкаливало.       Порой Гвен тоже не могла ему противостоять, отчего их поцелуи становились особенно жаркими и влажными.       — А? — она искренне удивляется его словам. Нет, конечно, придерживаясь единой линии поведения на протяжении получаса, не добившись успеха и тем самым получив вызов своей упертости, Гвен должна разобидеться и сказать «нет», потому что распыление не приводит ни к чему хорошему. Однако Майлз спросил об этом так легко и просто, что ей тупо интересно: он серьезно сейчас ей что-нибудь скажет? Нечто грязное?       Своим невинным очаровательным ртом, который она не ощущала нигде ниже шеи, несмотря на четырехмесячные отношения, и хотела бы испортить даже сильнее, чем его тело и фантазии?       — Что ж, — улыбка Гвен становится несколько жестокой и похотливой. — Ты сам предложил: давай. Дай мне все, что у тебя есть.       И на что хватит смелости, думает она, но не произносит. В их паре Майлз — самый правильный и невинный человек, и моментами это невероятно захватывало, очаровывало, заставляло думать о себе, как о неприличной, ведь Гвен не чуралась плохо выражаться. Особенно во время поединков, когда ей причиняли боль, что-то не получалось… в общем, большую часть своей жизни у нее на языке вертелась парочка матерных, и, она уверена, несколько ярких словосочетаний поразили и надолго осели в мозгу у Майлза.       Однако вместе с этим позволяло ощутить себя… будто бы демоном. Не поймите превратно, Гвен ценила и принимала Майлза таким, какой он есть, и не хотела его менять — впрочем, как и он ее, — но темная ее часть отчаянно желала приложить руку, стать причиной, по которой эта самая невинная и наивная, практически, блять — слышал, Майлз? «Блять». Произнести легко и просто, — святая маска расколется и упадет.       Гвен хотелось его испортить, обнажить — во всех смыслах, — чтобы увидеть, как под личностью еще мальчишки, только начинающего осознавать себя, свою сексуальность и бросать на ее задницу довольно томные взгляды, прорезается, вырывается наружу мужчина, который однажды не вытерпит ее вызывающего поведения — ну, или поймет, что под спандексом на ней не всегда есть нижнее белье, — и между ними произойдет нечто… буквально что-угодно. Поцелуи, петтинг, даже секс, — Гвен была готова ко всему. Гвен мечтала отдать себя всю ему, она любила Майлза до глубины души…       Но, боги, как она хотела его испортить.       Чтобы эти нежные глаза, обычно полные любви и благоговения, наконец заволокло, Майлз посмотрел на нее так, что ноги не выдержат и подогнутся, и неконтролируемое, настойчивое и абсолютно пошлое, властное чувство, охватывающее ее, побудило, породило желание схватить Гвен за волосы, запрокинув голову, и губами — очаровательным, невинным ртом, не способным сказать «блять» и, она уверена, даже «секс», — впиться ей в шею, оставив красочный, ничем не скрываемый засос.       Но до этого было далеко. Гвен знала: издержки легкого и радушного характера и особенности мира, где, в отличие от Земли-65, говорят о сексе не так открыто, станут препятствием, — но была готова к долгой поездке. Можно сказать, она ее предвкушала — каждую остановку, расширенную границу и повышающиеся ставки. Гвен была готова ждать и прикладывать максимальное количество усилий для достижения результатов, показывать Майлзу, что говорить о своих предпочтениях и желаниях касаемо друг друга не так страшно, как может показаться на первый взгляд, и закончить тем, чем всегда заканчивались их начинания — чем-то легким и естественным, в порядке вещей, к чему они бы оба привыкли и с чем были бы готовы жить и идти дальше.       Но, опять же, с чего-то надо было начинать. И так как психологически грязные разговоры труднее, поскольку тебе приходится буквально вслух проговаривать то, что ты бы хотел сделать со своим партнером, глядя если не прямо в лицо, то в камеру по видеосвязи (что не сильно отличается, по мнению Гвен), она решила начать с матерных слов.       И быстро поняла плачевность ситуации. Майлз наотрез отказывался произносить банальное — он юлил, пытался соскочить с темы и всячески испытывал терпение Гвен, сглаживая растущее раздражение медовой улыбкой, комплиментами и всем тем, за что Гвен обычно прощала его глупости, редкий тупняк и многое другое (на самом деле, Гвен страшно оттого, насколько сильна власть Майлза над ней, и не уверена, хотела бы она, чтобы Майлз знал об этом или нет).       Однако ее цель была в другом, считать потраченными полчаса уговоров впустую она не хотела, и раз уж Майлз отказывался произносить слово «Блять», и предложил попробовать грязные разговоры — а еще потому, что ее терпение не бесконечно, и она уже готова перенести вторую попытку на другой раз, — Гвен соглашается.       — Стреляй, — подначивает, думает увидеть смущение — она и так его видит, — сожаление, что переменил тему и вообще, мнепорапока.       Но Майлз поджимает губы в кроткой, нервной улыбке. Он знает, чего добивалась Гвен и ценил ее попытки, ведь ему и вправду хотелось попробовать нечто новое (и будь проклят «характер душки», как его любила называть Гвен, когда не пульсировала раздражением на этот же характер), поэтому, видя ее старания, как она чертовых полчаса билась с ним в стену, предлагает то, на что в любой другой ситуации у него не хватило бы духу.       Все когда-то бывает в первый раз, да?       Даже если уши припекает.       — А… — он открывает рот, глядит вверх и обратно. Гвен ждет — сейчас он даст заднюю, — напряженно всматривается в него, его черты лица, как он морщит нос, прикусив нижнюю губу, не зная, куда себя деть, и уже фактически слышит, для нее он проговаривает… — Что именно я должен сказать?       Но удивляет. Снова.       Гвен пожимает плечами.       — Начни с банального — страшного слова на букву «С», — Майлз закатывает глаза. Неужели, для нее он настолько душка?       — Я могу сказать «секс», Гвен, — и да. Ее брови вскидываются, сама она подбирается на кровати, скрестив лодыжки, а на лице так и читается:       Это что, прогресс?!       — «Презервативы»? — требует она, и он повинуется.       — Презервативы, — на его счастье и ее сожаление, Майлз истратил все смущение от подобных слов, когда родители застукали Гвен, выходящей из ванной, и, сделав вид (о, они даже не пытались), что поверили в его объяснения насчет патруля и что между ними ничего не было, накинулись с разговорами о контрацепции, подростковой беременности и прочем, где ему приходилось повторять, дабы заотрицать. За вечер он произнес «презервативы» раз пятьсот, и его начало тошнить.       Конечно он не рассказал Гвен об экзекуции, чтобы не смутить тогда, и не говорит сейчас — пусть в ее глазах он не будет таким потерянным, каким она считала, пусть удивится — она заслужила.       И Гвен серьезно удивлена:       — Отлично, обе эти вещи с тебя, когда мы останемся наедине, — и тем не менее произносит так небрежно, что у Майлза перехватывает горло. Э? Когда они перешли от слов к будущим фактам?!       — Гвен, я-я…       — Шучу, — но она быстро отмахивается. — Ты определенно постесняешься покупать презервативы, поэтому они с меня.       Оу.       Порой ему трудно справляться с ее юмором. И этими чертятами, что пляшут в акварельных глазах, которые видно через несколько вселенных и экран телефона. Однако он понимает, да и Гвен неоднократно говорила, что как бы она ни шутила — грязно, пошло, ниже пояса и порой слишком горячо, на ухо, — они никогда не займутся ничем — здесь Майлз остановил ее от перечисления всех вещей, что бы входили в это понятие, — без обоюдного желания. Ярко выраженного и абсолютного.       Черт, да она даже когда захотела пересесть к нему на колени, спросила, нормально ли будет ему? Ему было отлично.       «Это лучшие пятьдесят с лишним килограмм, которые на мне когда-либо сидели», — Майлз не знает, почему, но она от всей души расхохоталась. Это была совершенно дурацкая, несмешная шутка, как и про Эйнштейна два года назад, однако без лекции Оливии Октавиус Гвен могла не сдерживаться в коротком смешке, боясь нарушить тишину или нарваться на выговор учителя, поэтому, запрокинув голову, она радостно зажмурилась и рассмеялась так, что было слышно в другой комнате.       Боги, как он любил эту девушку. Глубоко, нежно, сильнее жизни — Майлз хотел и был готов положить к ее ногам целый мир (оба, учитывая их буквально разные вселенные), — и если покорение начиналось с такой вещи, как откровения, он ей это даст — от всего сердца, с максимальным рвением и усердием.       И тем не менее про презервативы, которые купил его отец…       — Пап!       — На всякий случай!       …и положил в прикроватную тумбочку, Майлз ей не говорит. Пусть удивится, если — «когда», Майлз, когда, — они останутся вдвоем, и никто не помешает им закрыть дверь.       — Ну а дальше? — порядком повеселевшая Гвен упирается руками в кровать, не может усидеть на месте. Майлз вскидывает брови: «дальше»? — Раз уж у нас все хорошо с отдельными словами, может, составим предложение?       — Из слов «презервативы» и «секс», — через маленький экран телефона он видит, как ей доставляет удовольствие сказанное не один, а целых два раза, но, несмотря на поднимающийся трепет, Майлз иронизирует: — Как в младшей школе?       И тем самым подписывает приговор.       — Ох, как мы заговорили, мистер взрослый! — Гвен принимает это за вызов. Стоит ли ему начать жалеть уже сейчас? — Ну ладно, раз уж разминка и первые уровни для вас слабоваты, мистер Моралес, давайте играть по-крупному! Скажи: что бы ты сделал со мной?       — С тобой?       — Да! Прямо сейчас, — и от очередного юления на постели домашняя растянутая кофта сползает с ее плеча.       Майлз повисает. Что бы он сделал с Гвен?       Конкретно сейчас, когда она сидит перед ним, до чертиков воодушевленная, и он может слышать ее звонкий голос, видеть свет бесконечно-ярких глаз по видеосвязи — ничего. У них обоих на носу экзамены, супергеройская жизнь, и даже факт их маленького разговора — скорее взаимная жажда, нужда в общении.       Майлз не может протянуть к ней руку, не может открыть портал в ее измерение, потому что иначе — он знает, проверяли, — они не оторвутся друг от друга, пойдут куда угодно и займутся чем угодно, лишь бы вместе. Им просто будет не до… чего-то, что Гвен хотела бы услышать. Майлз бы отдал предпочтение чему-то нежному, хорошо изученному, потому как раскрытие новых сторон друг друга равно его стеснению, уменьшению отведенного времени в их и без того плотном графике. И как бы Майлзу ни хотелось расширить горизонты, конкретно сейчас он ничего не мог поделать.       С другой стороны — это ведь просто разговоры? Фантазия, что может — или не особо — случиться в будущем, где нет злодеев, экзаменов и временных границ; они могут представить себе что пожелают, никто не помешает, — абсолютно все. В том числе и момент, когда Гвен впервые села к нему на колени.       Ей стало любопытно, что он зарисовывает в своем блокноте — «Надо же, это даже не сотый рисунок меня?», — заставив покраснеть и что-то промямлить, а после — безмолвно наблюдала за штриховкой. Гвен не отвлекала, оставляя даже самые щекочущие мозг и любопытство вопросы на потом — когда он закончит, тогда как Майлз растерял почти восемьдесят процентов своей сосредоточенности.       От нее пахло цветами. Волосы спадали с одной стороны розовой прядью и, к счастью (и большему отвлечению) для Майлза, Гвен сидела к нему выбритой частью. Ее шея была обнажена, и даже мелкие цепочки, которыми она любила обвешиваться, отсутствовали — просто голая шея, белая, изящная и чертовски привлекательная. У Майлза пересохло во рту от желания ее поцеловать — он хотел ее поцеловать, но Гвен увлеченно рассказывала об искусстве их мира, и ему казалось неправильным перебивать нежность низменным, физическим порывом. Оттого он через силу отвел взгляд на нечто нейтральное — те же рисунки, — разорвав зрительный контакт и заставив Гвен задуматься, что она мешает, а после — и вовсе уйти. «Прекрасные пятьдесят с лишним килограмм» испарились, оставив вместо себя легкий цветочный аромат.       Майлз не успел вдохнуть полной грудью. Ему было очевидно мало, и пусть тогда он не смог вернуть Гвен обратно, не осмелился протянуть руку (тем более мама позвала их обедать), в своей голове — фантазии, на вопрос «Что бы ты сделал со мной?» — он бы ответил: многое — очень, если не все. У него не было больше рамок времени и уместности, лишь желание — искреннее и чистое — и девушка, которую он любил до потери пульса и хотел всеми доступными и не очень способами сделать счастливой.       Он бы взял ее за запястье — нет, он бы не позволил ей даже встать. Осторожно обвив руками талию, как только бы почувствовал ее порыв, Майлз бы вызвал в ней удивление и запоздалую мягкую, понимающую и немного лукавую улыбку; Гвен бы отвесила ему колкость или один из тех комплиментов-смешков на пошлую тематику, которыми стала сыпать особенно часто после его нескольких стонов во время жарких поцелуев.       Но вместо ответа Майлз бы просто поцеловал ее в плечо. Сладкое, нежное — открытое сползшей кофтой, будто в приглашении, Майлз бы урвал ее вдох. «Майлз?» — не являющееся отказом или просьбой остановиться — наоборот. Гвен нравилось, когда он проявлял инициативу, и Майлз поцеловал бы снова.       Еще и еще. Он бы провел дорожку поцелуев, поднимаясь выше — до самой шеи, поймав губами бьющуюся жилку, а оттуда — на линию челюсти и до манящей мочки уха.       — М-Майлз! — ее вскрик никто бы не услышал, Рио никогда не зашла бы в запертую дверь. — Майлз!       Он моргает, и видение внезапно рассеивается. Былое предвкушение Гвен улетучилось и заменилось долей недоумения, от которого нетрудно догадаться: он ни о чем ей не сказал. Ничего из того, что так ярко вспыхнуло в его голове и пустило по животу трель.       — Ну, так что? — спрашивает она, и Майлз улавливает изменения. Мимика больше не такая экспрессивная, уголки глаз опускаются в усталости, и улыбка уже не кажется такой широкой и искренней. Как бы Гвен ни пыталась солгать ему по-белому, ни хотела скрыть, он видит в ней, все буквально кричит: она потеряла запал.       Не весь. Вполне возможно, пока Майлз витал в фантазиях, думая, что отлично справляется, она говорила с ним или молчала, — и тишина, долгая, томительная ее убивала.       Майлз открывает рот — это плохо, очень плохо, он ведь сам настоял! — но вместо слов, яркой картинки, которую он просто хотел вложить ей в голову (он, черт возьми, ценит ее упорство и труд, он хочет ей соответствовать и сделать счастливой!), Майлз… молчит. Язык становится тяжелым, а мысли разбегаются, сталкиваясь между собой и формируя кашу; и вот уже не Гвен сидит у него на коленях в комнате, в которую никто никогда не зайдет, а монстр вырывается из рисунков, обхватывает карандашным щупальцем горло Майлза, и ему, он клянется, вправду становится трудно дышать.       — Я-я…       «Внимание всем постам», — но его попытку заговорить прерывает рация, что после раскрытия Гвен перед отцом в качестве Женщины-паука и их откровенного разговора почти никогда не отключалась. — «Ограбление ювелирного магазина на Пятой авеню, преступник вооружен».       И мир, где они оба существуют как супергерои, обрушивается на них. Гвен смотрит за пределы камеры, поворачивает голову, прислушивается к реакции отца за неплотно закрытой дверью (серьезно? Она флиртовала с ним, зная, что ее могут услышать?), и Майлз видит мельком — в единицах пикселей, но ему хватает, — как в ее глазах вспыхивает… обида.       — Мне нужно идти, — говорит отрешенно, а Майлз понимает: обида эта явная, она становится сильнее, чем быстрее Гвен поднимается с постели, оставляя вместо себя пустоту, шелест сбрасываемой одежды и растягивающегося спандекса заполняет динамик, — и определенно, он сглатывает, связана с ним.       — Д-да, конечно, — Майлзу стыдно. Разговор только начал налаживаться… глупый мозг, почему ты способен решать загадки мультивселенной и вычислять слабые места противников в критичных ситуациях, но не можешь сделать одолжение и высказать любимой девушке, что к ней испытываешь?! — Гвен?       Она определенно забыла о видеозвонке, подхватывает мобильный запоздало, чтобы предстать перед Майлзом на маленьком экранчике не Гвен Стейси, смешливой и коварной соблазнительницей, но Женщиной-пауком, не позволяющей себе привязанностей и проявления слабости. Майлз не говорил ей, но его всегда удивляло, как маска ее меняет: ее личности будто раздваиваются и никогда не пересекаются, — даже для Майлза, перед которым она стремилась побыстрее ее снять, тем самым показав «нежную» часть себя.       У него пересыхает в горле, грудная клетка вздымается от приступа адреналина, словно он пробежал стометровку, хотя единственное, что он сделал, — это взглянул в фасетчатые линзы.       — С-слушай, мне жаль…       Гвен неоднозначно дергает плечом.       — Забудь, — нет, как знак о том, что об этом ни в коем случае нельзя забывать и просто откладывать, оставлять ситуацию неразрешенной. Обида мутирует в отстраненность, что с характером Гвен и тем, что Майлз узнал о ней, не принесет ничего хорошего — подарит ненужную вспыльчивость и очередное внутреннее давление.       Однако что он может сделать? Прыгнуть в ее вселенную, когда Гвен не хочет продолжать диалог и тем более не станет разговаривать лицом к лицу? Да она выпнет его пинком (и очень болезненным) под зад в родной мир и начнет игнорировать! Что еще хуже, когда ему особенно сильно хочется ее обнять.       Майлз закусывает щеку изнутри. Ну, остается один из единственного варианта:       — Напиши, как вернешься, — ждать. Как бы мучительно и изнурительно ни было, с Гвен по-другому нельзя, иначе нарвешься на агрессию, злость и, как следствие, очередной жгут из самоненависти у нее на шее. Да, плохо, да, они пытаются что-то с этим сделать, разговаривают и никогда не оставляют важные для них темы висеть в воздухе незавершенными, но медленно: как с сексом у Майлза, так и с обсуждением чувств у Гвен.       — Ага.       Получалось отвратно. «Пока», Майлз поправляет — пока отвратно, но работа идет.       Равно как и с ним в их небольшом сексуальном путешествии и расширении границ, где обоим было бы комфортно. Майлз перекатывается на подушку и вздыхает в потолок. Ну почему в голове картинка получалась такой живой и складной, а стоило открыть рот, как тут же все стихало, и перед ним возникал белый лист?       Черт, Майлз так не спотыкался даже при покупке нового блокнота; творческий ступор его никогда (тьфу-тьфу) не настигал, Майлз всегда находил что накорябать, а тут!.. Идей вагон и маленькая тележка. Это ведь фантазии: столько всего можно придумать, из стольких контекстов вырвать!       И все же — Майлз жмурится, — он не смог сказать ей банальных слов. Не только пошлых и каких-то «взрослых» — даже обычных: о поцелуях и том, как ему было приятно просто сидеть с ней вот так, в его комнате, когда она у него на коленях. Что странно, ведь он с легкостью делает Гвен комплименты, говорит о том, как ему нравится ее улыбка или что сегодня (всегда) она прекрасно выглядит, он даже не стесняется!.. Так почему глупый мозг не может адаптироваться или к чертовой матери выкинуть условия и просто…       «Почему ты ей не напишешь?»       А? Настолько внезапно, насколько вообще возможно, но сообщение Ганке, говорившего о старосте класса, что могла бы помочь Майлзу с его прогулами, — словно божье провидение, на которое Майлз смотрит, таращится несколько минут, прежде чем ответить.

      «Я люблю тебя»

      «Фу       Не, чувак       Я не дам тебе списать»       И следом:       «Но если ты одолжишь мне свои джо…»       Майлз не дочитывает. Обойдется.       Он отбрасывает телефон и снова его хватает. Подушечки пальцев покалывает от электричества, отчего мобильник пару раз мигает, будто к нему подсоединили зарядку. Майлз закусывает губу.       Он ведь может ей написать об этом? О том, что чувствует и хочет с ней сделать — так им не придется ждать очередного разговора, созваниваться. Майлз может написать ей сейчас (что опасно, ведь Гвен не остыла), и она прочитает, как освободится; все в выигрыше.       С другой стороны, она еще злится на него и может послать куда подальше за такую наглость (несмотря на то, что это ее идея, и она того хотела), к тому же мало ли кто увидит, заглянет ей за плечо?.. Да, Джордж не лезет в личное с тех пор, как узнал о Женщине-пауке, дает ей столько места, сколько потребуется, но что, если Гвен прочитает лишь завтра в метро, а то и в школе?       Смущенная Гвен Стейси, оглядывающаяся по сторонам, проверяющая, посмотрел ли кто в ее телефон или нет. Что-то от этой картинки пускает щекотку внизу живота Майлза. В конце концов он не напишет ей сразу обо всем, что крутилось у него в голове, начнет с малого, посмотрит, как она отреагирует, даст ли зеленый свет, а потом…       Щекотка усиливается, выливается в предвкушение. Гвен бы определенно насторожило его выражение лица, но… ее здесь нет. Майлз делает вдох — прыжок веры, — и пальцы касаются телефонного экрана.

***

      Она не должна была так реагировать. Резко, вспыльчиво — будто не Гвен готовилась к долгой поездке, сознательно отказываясь от давления, предвкушала каждую остановку, но черт!.. Пусть не в матерных словах, а достаточно интимных, которых она не ожидала от него услышать, да еще и без смущения, Майлз показал уверенность, зародившую надежду на прорыв, а после, когда его лицо озарилось, и в нем мелькнуло нечто, что походило бы на план, порядок действий с ним и ей в главных ролях на сцене его фантазии, Майлз просто взял и…       Не поймите превратно: Гвен очень его любит, и все еще готова к долгому пути. Но это было похоже на первую поездку на машине без инструктора: нервозные несколько метров, на протяжении которых ты отчаянно цепляешься за руль, подперев пятками пол, а когда ужасного не случается, первый страх спадает, и ты начинаешь думать, что хорошо справляешься, в тебе поселяется спокойствие и даже уверенность, ты разгоняешься… и на полном ходу влетаешь в лексус. Эйфории — секунда, а на восстановление ущерба и дальнейшую психотерапию денег-то и нет.       Она думала об этом пока обезвреживала преступника, оказавшегося дважды судимым, освобождала и утешала заложников, а после — когда оставила на полностью замотанном в паутину парне наклейку с ее супергеройским именем (привычка, приобретенная благодаря Майлзу). Прокручивала в голове диалог вновь и вновь, лишь сильнее ощущая себя виноватой, и почти дошла до точки, где срывается к нему, пытаясь извиниться… как телефон по возвращении домой оказывается в ее руках раньше, и грудь внезапно теплеет.       «Я бы поцеловал тебя за ухом»       Майлз. Порой Гвен кажется, что она не заслуживает этого самого прекрасного человека на Земле (вообще-то, в их обеих Землях), и ночные кошмары, где все — от знакомства до отношений с ним, настоящего момента, — является выдумкой воспаленного мозга, она до сих пор одна, не отошедшая от смерти Питера, под угрозой выстрела своего отца-полицейского, заставляют просыпаться в поту, бросаться к телефону, где хранятся переписки, звонки, совместные фото, — все, что развеивает ее страх и позволяет облегченно вздохнуть.       Разумеется, если этого не делает Майлз. Они так и не поняли — может, и впрямь родственные души, как их слащаво называет Пави, — как это работает, но после попадания Майлза на Землю-42 (или раньше, просто они не замечали), где его взяли в плен, не только паучье чутье Гвен распространилось на Майлза, крича об опасности, повышенной тревоге и панических атаках (следствие травмы и пережитого ужаса из-за нападения Пятна), но и его на нее: когда ей снится Питер, что Майлз умер или жизнь накладывает стресс за стрессом, не давая уснуть или проснуться.       Они приходили друг к другу, утешали и обнимали, позволяя выплакаться, если того требовала истерзанная душа и нервная система, после чего вместе засыпали, и никакие наказы Рио или Джорджа о незапертой двери их не волновали — им было лень вставать и открывать. В обществе друг друга постель становилась чересчур притягательной, а теплое, мягкое тело, обнимающее тебя со всех сторон (особенно Гвен. О, она любит закинуть конечности на Майлза, как бы далеко он ни пытался отодвинуться) и вовсе порождало собой магический капкан.       Удивительно, как при всем при этом Майлзу до сих пор не прочитали лекцию о контрацепции (ну, или уже — особенно после ситуации с душем, — просто молчит)…       Телефон снова вибрирует, вырывая из размышлений. И пусть Гвен не ответила, Майлз, увидев, что сообщение прочитано, как бы невзначай пишет другое:       «Что еще я могу сделать с тобой?»       На грани кокетства, коим он стрелял не часто, но когда получалось — бил наповал, и Гвен долго внутренне кричала от смущения, любви и желания укрыться под столом. Честно говоря, и сейчас нечто такое пробегает в ней, но она не идет у него на поводу. Наклоняет голову в бок, прикусывая нижнюю губу в ехидной улыбке, и быстро печатает ответ.

      «Ты же знаешь: что угодно

      Я вся твоя, Человек-паук»

      Хобби бы блеванул от слащавости, а Пави бы уже начал готовить свадьбу, но Гвен плевать: прежде неудачный разговор с Майлзом вышел на свой привычно мирный лад, ее настроение улучшилось, и тревожность, сковавшая нервную систему, наконец отпускает, позволяя незаметно, лишь дотянувшись до подушки, провалиться в сон.       Гвен закрывает глаза и уже не видит, как пузырек с мигающими точками становится ответом.       «Прошелся бы губами по линии челюсти       Переключился бы на шею, где резво укусил»