Say It

      По пробуждении Гвен видит под сотню сообщений от Майлза и думает, что пропустила Апокалипсис. Она подрывается на постели, резко открывает диалог и удивляется, когда вместо криков о помощи первым делом читает:       «Помнишь, как ты сидела у меня на коленях в моей комнате?»       Чего? Нет, там и до этого было два ответа, но именно эта фраза в ней щелкает. Майлз что, решил попробовать секстинг? Грязные переписки? О боже.       «Представь себе тот момент, но мы одни»       Определенно.       Гвен подбирается, садится по-турецки, едва протерев глаза. Припоминает количество сообщений — о боже, сколько?! И все — об этом?! Представляет. Это будет интересно.       «К нам никто не заходит       И не нужно сдерживаться, думать       Можно лишь чувствовать»       Определенно не то, что она планировала увидеть в пятницу в семь утра — на всякий случай Гвен щипает себя за бедро, убеждаясь в реальности происходящего, — но Майлз Моралес, говорящий о чувствах, о том, что не нужно сдерживаться, — и он не собирается сдерживаться, — будоражит ее, щекочет затылок.       «Я — тебя, и ты — меня       Вернее, только ты меня       Ты же так этого хотела…»       Гвен закусывает щеку. Неужели она насильно заставила вчера своим поведением Майлза переступить через себя?..       «И я хочу»       Но следующим же сообщением Майлз стирает ее волнение: он этого хотел так же, как и она, — Гвен может выдохнуть. Возможно, грязные разговоры — не его, но вот переписки… у Гвен под языком скапливается слюна: ей уже нравится то, что она видит, и если дальше будет хотя бы таким же по уровню — но она надеется на лучшее, — то он определенно, точно заслуживает ее похвалы.       Интересно, сможет ли он после без смущения посмотреть ей в глаза?       Немного садистски, Гвен хочет это увидеть.       Но потом — сейчас же читает.       «Не останавливаться на одном укусе-поцелуе       Хочу провести цепочку от твоей шеи до лопаток»       И мимолетное, эфемерное касание от мочки уха, по загривку — там, где он бы провел губами, — вызывают дрожь. У Гвен сбивается дыхание.       «Чтобы ты села спиной ко мне и ощутила, как медленно мои ладони проникают под твою кофту»       О Боже.       «И ведут вверх, мягко и настойчиво — ты бы этого хотела?..»       Ее соски твердеют, Гвен слегка краснеет и смотрит вбок. Жмурится — не верит, щипает еще больнее за коленку и не просыпается. Она бы этого хотела. Гвен читает.       «Ведь иначе бы не забыла надеть лифчик       И не расстроилась, когда я сделал вид, что не заметил»       И замирает. Он видел?       Когда она сидела у него на коленях, Майлз видел, что бретелек под кофтой не было: Гвен так сильно захотела встретиться, что натянула первое попавшееся из шкафа… Она не специально!       Гвен сглатывает. Если Майлз заметил «случайно», то все те разы, когда она специально «забывала» надеть под спандексный костюм нижнее белье?..       «О, я заметил»       Черт. Он точно видел.       Гвен становится неловко сидеть.       «На самом деле, у тебя потрясающая грудь»       И пропускает вдох.       Не то чтобы она не читала подобных комментариев — «правило 69», говорящее о наличии хотя бы одного порнушного изображения или рассказа на любую тему в Интернете, давно подготовило ее к абсолютно извращенным, лишенным всякого стыда и совести рисункам-фанфикам о Женщине-пауке, — она привыкла к странностям других людей, но вот Майлз… это нечто новое, отдающее в ней горячей, вязкой волной.       Гвен ерзает на постели.       «Небольшая, аккуратная, она поместилась бы в мою ладонь прям идеально       Но знаешь, что было бы идеальнее?»       Гвен качает головой, как если бы Майлз мог ее увидеть, и под майкой твердые соски трутся о ткань.       «Ее сжать»       Блять.       «Пустив по твоей спине дрожь, первое сказанное тобой мое имя       Стиснуть сосок меж пальцев и выбить сдавленный стон»       Это становится невыносимым. Гвен удерживает себя от того, чтобы не откинуться на подушку — она не может заняться мастурбацией (блять, мастурбация из-за переписки с Майлзом Моралесом!) прямо сейчас: отец дома, да и ей пора в душ, собираться в школу…       «Интересно, громко ли ты стонешь?»       Ой поебать.       «Давай проверим?..»       Гвен запускает руку себе под майку, сминает грудь — грудь, способную уместиться в ладони Майлза, — массирует, с каждым сжатием становясь активнее, грубее. Она чувствует жар, разливающийся между ног, и больше не может сидеть по-турецки. Гвен падает обратно на постель, согнув колени, и удерживается от того, чтобы не приступить сразу к главному. Нет, Майлз остановился на ее груди, он не торопится, и она должна следовать его темпу.       Зайдет ли он дальше? Осмелится ли «взять» ее?..       «Это теперь — как самоцель: узнать и выяснить, услышать»       Она мотает по подушке головой.       «Нас все равно никто не прервет и не проконтролирует       Ты можешь не сдерживаться, и я в том помогу       Я очень хочу помочь»       Если бы он только был рядом. Если бы его пальцы, вместо ее, сжимали ее грудь — не переключаясь, сразу обе, пока Гвен извивается, удерживая его имя, стон в дрожащем горле.       «Ведь тебе, наверное, так неловко, влажно сидеть у меня на коленях»       — М-Майлз…       «А просить о большем, чтобы я спустился руками вниз, где тебе действительно нужно мое внимание, ты не станешь»       О, она бы взмолила. Гвен бы сказала ему что-угодно, наплевав на приличия и собственную гордость, только дай…       «Ты слишком гордая, порой упрямая и до чертиков прекрасная       Я люблю тебя, Гвен»       Она чувствует благоговение в каждом блядском слове, и какая-то ее часть жалеет, что под признания в любви она изнывает и практически стонет. Гвен выдыхает в потолок и сучит ногами по постели, старается сдержаться — не порть момент, не порть!.. Но…       Ведь он тому причина? Майлз хотел, желал, именно он и делает это с ней сейчас! Так почему она не может…?       «Но поэтому я и не буду ждать твоего разрешения       Я просто дам тебе то, чего хотим мы оба…»       Ее глаза распахиваются. Он же не имеет в виду?!       «Мои пальцы у тебя в белье»       Гвен стонет. Она сжимает бедра, приподнимает и больше не может — в шортах слишком влажно, жарко, ей хочется их сдернуть. Но одна рука занята телефоном, другая вцепилась в покрывало, и она не может отвлечься — сознание не пускает, — чтобы вновь сесть, сделать лишние телодвижения.       В мозгу пульсирует мысль: его пальцы у нее в белье, его пальцы… — к черту.       «Не сразу»       Блять.       «Медленно, давая привыкнуть к ощущениям ладони, скользящей вниз по животу       Давая время и возможность передумать»       О, она не передумает — не тогда, когда касаниями-вензелями огибает пупок и легко-легко порхает, словно крыльями бабочки, над поясом пижамных шорт.       «Ты знаешь, я никогда не сделаю ничего, что бы ты не хотела»       Гвен хнычет в потолок.       — Прошу, — готовая зареветь от напряжения.       Майлз, пожалуйста, позволь ей…       «Но твой стон — мне подтверждение       Ты хочешь, и я не смею заставлять тебя ждать       Вниз, под кромку нижнего белья»       Боже, да. За пояс шорт, Гвен выгибается в пояснице, расставляя ноги шире и льнет — не к пальцам, но ощущениям. Она закрывает веки и видит под ними мерцающие тени, как они формируются в единый силуэт, и с легкой, почти невесомой улыбкой существующий в ее воображении Майлз Моралес — душка-солнышко, — кружит вокруг клитора, с ним не соприкасаясь, опускается ниже — еще и еще, он ощущает адски горячую влагу.       «Кстати, какого оно было цвета?»       Серого. Такие же, как и сейчас — с единственным отличием, что тогда они были абсолютно сухими, несмотря на позу, а сейчас… Гвен отодвигает трусики в сторону, чувствуя, как они липнут, мокрые насквозь, улавливает терпкий аромат.       «Поиграться с поясом, заставить тебя задрожать, заерзать…»       Бам!       — Блять! — и резко подскакивает, когда в паре метров, буквально за стеной отец роняет нечто.       Гвен словно окатывают ледяной водой. Грудь вздымается, не способная насытиться исчезнувшим вдруг кислородом, и она озирается — он не видел?! Не зашел? Комната не запирается на замок, и Гвен забылась в эйфории!.. Пожалуйста, скажите, что отец не видел ее, не слышал стоны и имя мальчика, которого он знал, как самого очаровательного на Земле?!       Прислушивается: шум воды на кухне и короткое проклятье (иначе откуда в Гвен эта привычка вечно материться?), снова звук, посылающий нервный «вздрог» — скорее всего, отец мыл посуду и уронил кастрюлю. Ну, или типа того.       В любом случае, ее отрезвляет: она никогда не мастурбировала, если он был дома — слишком опасно и чревато, ведь на ее двери все еще нет замка, а она безумно громкая, когда кончает. Джордж бы быстро прибежал, якобы на зов, но застал ее… в общем, не в особо приглядном свете. И позе.       Гвен потирает лицо, смахивает капельки выступившего пота и закусывает ноготь. Сердце по-прежнему отчаянно бьется, надрывается в груди, и ей стоит огромных усилий, чтобы не поддаться соблазну — завернуться куколкой в одеяло, где она смогла бы продолжить свои грязные дела.       Треклятый Майлз. Откуда это в нем? С чего вдруг он так разогнался, откуда вообще знает подобные слова?!       Гвен смотрит в потолок, сглотнув вязкую слюну, и мелодично напевает. Ей нужно успокоиться; ей по-прежнему пора в школу, сейчас по-прежнему семь пятнадцать утра (к слову об этом: кто вообще моет посуду в такое время?! Отец должен спать, а она… ну, она определенно бы его разбудила, если бы дошла до конца), но глаз цепляется за оставшиеся красные цифры, показывающие непрочитанные сообщения — еще пятьдесят четыре штуки, — и Гвен закусывает губу.       Стоит ли? Нет, определенно «да», но нужно ли сейчас? Когда она не одна, когда пара десятков предыдущих ее завела, что до сих пор подняться трудно, и клитор изнывает, требует тепла… может, ей следует застрять ненадолго (надолго) в душе? Отец из вежливости не будет ломиться, они это проходили (разве что обеспокоится, если ее задерживает необходимость обработать раны, и ни разу не мальчик-солнышко, едва не трахнувший ее по тексту), но тогда счет за воду превысит все возможные лимиты, да и она может увлечься, закричать — не говоря о том, что в душе проще простого уронить телефон, и тогда Гвен точно не достигнет своего.       Она переключается с укусами на внутреннюю сторону щеки, нервно дергает ногой — все еще, к черту, — и решает не делать ничего. Ей нужно успокоиться, повторяет она себе, и не с первой, со второй попытки все же оказывается на ногах. Ватные, негнущиеся, Гвен чувствует себя одновременно деревянной и плывущей, меж ног разливается жара.       Гвен проводит пятерней по волосам — благо, Майлз ничего с ними по тексту не делал, иначе бы и это движение в ней чем-то отдалось, — жарко выдыхает и решает переключиться на рутину: легонько потанцевать, разминая колени, ощутить мягкий ворс ковра босыми ногами — так, для отвлечения ради, — и включить полицейскую рацию. Пока тишина.       Она доводит себя до состояния почти-покоя, когда сердце перестает колотить в ушах, соски смягчаются и уже не так тянет запустить руку в трусы. Гвен наслаждается белым шумом, доносящимся из рации, прокручивает в голове несколько песен Blue Cold Chili Peppers, прежде чем сочтет себя достаточно готовой, чтобы разблокировать телефон и вновь…       Так, стоп, поправка и напоминание: она больше не ляжет на постель. Никаких грязных мыслей и представлений, ничего такого, что могло бы напрячь отца, гремящего сковородкой и готовящего теперь ей завтрак (определенно совсем скоро он постучит к ней в комнату, предложив порцию слегка подгоревшей яичницы, потому что по-другому не умеет), и спровоцировать еще большую неловкость, нежели раскрытие Женщины-паука (они в процессе принятия, у них все хорошо). Гвен не завернется в кокон, как планировала ранее, не станет делать абсолютно ничего — что бы Майлз Моралес ни выкинул и ни написал ей далее. Да…       Она же Гвен Стейси, чертова Женщина-паук. Она повидала многое, надрала зад многим. Нет в мире вещи, какую бы она не выдержала и пережила…       «Напереть локтями на мой рабочий стол       Попросить»       …кроме одной. Но то было раньше — если бы Гвен по-прежнему была возбуждена, ее бы точно порвало. Однако сейчас она лишь тянет воздух носом и медленно кружит по комнате.       Она дочитает до конца. Быть может, даже устроит себе вызов: да, дочитать до конца и не возбудиться — легкотня!       Гвен надеется, что через минуту не захочет выкинуться из окна.       «Я слишком нагл?»       Определенно.       «Прости, немного заигрался»       Стоп, что? Гвен замирает, таращится на текст: ей тупо повезло. Боже, если бы она была взвинчена до чертиков, и ее пальцы вовсю блуждали на ней и в ней, она бы, прочитав только это, захотела Майлза прикончить.       Неужели, зайдя так далеко, он вдруг одумался и…?!       «Но, обещаю, я вымолю прощение»       Фух, нет.       «Скажем, поцелуями по шее?»       И вновь щекоткой по загривку. Гвен улыбается, начинает привыкать, не замечая, что кружит по комнате быстрее.       «За ухом — в сладкое местечко»       И быстрее.       «И пока ты отвлеклась на ласку, нежность»       И еще.       «Мои пальцы продолжают путь — проникают под белье»       Гвен задерживает вдох.       «Где, минуя лобок, касаются тебя и твоего…»       И запинается о свою же ногу.       — Блять! — от того, чтобы не перекувыркнуться через себя, спасает паучья прилипчивость. Но от смущения, кажется, не спасает ничего.       Как и ожидалось, Джордж открывает дверь, заставая странную картину.       — Ты в порядке, милая? — едва балансируя, но не разгибаясь, Гвен показывает ему палец вверх, не уверенная за собственный голос, и вторит мысленно: конечно.       Если не считать того, что душка-солнышко Майлз Моралес, которого она знала как самого невинного, чистого и неиспорченного человека в мультивселенной, только что написал в переписке с ней слово «клитор».       — Д-да, — она кивает чересчур активно, чтобы не заволноваться. — П-просто подростковые штуки: ноги не слушаются, пубертат и все такое.       О боже, заткнись. Почему ты не можешь сделать эту ситуацию еще страннее? Гвен садится на ковер, скрестив лодыжки — определенно может, — цокает языком. Оглядывается вокруг, словно сидя на пляже.       — Так, ты что-то хотел? — в нос ударяет запах яичницы. Благо, Джордж не пришел к ней с пылающей сковородкой, иначе вопрос был бы еще тупее, ведь привычка готовить подгоревшую с одного края яичницу (сколько бы сковородок они ни поменяли, Гвен так и не поняла, как у Джорджа это получается) и звать ее на совместный завтрак, когда у него не было смены, выработалась с тех пор, как ей исполнилось четыре.       — Как и всегда, — но поведение Гвен, то, как она очевидно на него не смотрит, а также их попытки разобраться в пауко-капитанских отношениях вот уже несколько месяцев, дают Джорджу толчок если не обеспокоиться ее ночным дежурством в роли Женщины-паука и получением травм, то немного подыграть. Он пожимает плечами. — Зашел поинтересоваться: не хочет ли принцесса отведать глазунью?       Гвен мягко улыбается. «Принцесса» — пусть ей уже давно не четыре, но прозвище, о котором она не рассказывала никому (даже Майлзу, что само по себе говорит о повышенной секретности и ее смущении), всегда поднимало в ней волну тепла.       — Только если чуть позже, — несмотря на то, что ее аппетит проснулся, и пустой желудок дает о себе знать сосущим чувством. — Спасибо, пап.       — Ну, — в последний раз оглядывая ее с ног до головы, как она раскачивается взад-вперед, держась руками за лодыжки и улыбаясь, будто утреннее солнце, Джордж соглашается. — Тогда она будет ждать тебя на столе, пока ты… разбираешься со своими ногами, пубертатом и «всем таким».       Совершает жест рукой, от которого лицо Гвен вспыхивает стыдом. Она привыкла ему лгать, недоговаривать — в какой-то мере это обеспечивало безопасность, удерживало их в прохладно-нейтральных отношениях «отец-дочь», — однако сейчас причина, по которой она солгала на самую тупую тему, перекрывает чувство голода, вообще все. Гвен опускает голову — телефон вибрирует, — чтобы тут же ее вскинуть.       Майлз.       «О, ты встала?       Доброе утро»       Несмотря на противоречивое желание его поцеловать и больно стукнуть, она выжидает несколько секунд, убеждает себя, что писать «Какого хрена?!» вот так с порога — не лучшая идея, и он наверняка старался (очень, она оценила)…

      «Ага

      Что это было?»

      Но не выдерживает. Она знает, что импульсивность когда-нибудь (уже) не доведет ее до добра, но возмущение вперемешку с любопытством охватывают ее, и от вида мерцающих точек в облаке их диалога сердце бьется чаще. На самом деле, Гвен хочет ему позвонить — узнать, услышать, прямо сейчас, однако отец все еще дома, ее дверь открыта нараспашку, она до сих пор не уверена в своих ногах, несмотря на прошедший пубертат, да и вряд ли Майлз рискнет ей ответить так же, как и написать… все то, что ее довело до мастурбации, жажды ощутить его рядом с ней, возможно — на ней, и, что более вероятно — в ней.       «Ну       Мы вчера разговаривали на эту тему       И я вроде как предложил…       Ты хотела, а я       Вообще, это идея Ганке»       Гвен вскидывает брови. Он рассказал Ганке?       «В смысле он написал по другому вопросу, но он сказал там написать       И я написал — но не старосте, а тебе       Мне показалось это оптимальным вариантом, потому что сказать я все равно не могу и…»       Она не знает, как даже в переписках Майлз умудрялся спешно мямлить и многословно оправдываться, когда нервничает, но она чувствует напряжение и желание сгладить несуществующие углы в каждой букве, и это одновременно напрягает и радует. Он хотел этого, хотел потому, что хотела она, и стремился ее удовлетворить (вряд ли тем способом, каким она едва не довела себя), отчего в ее груди пульсирует трепет. Но вместе с тем — Майлз оправдывается, будто совершил нечто плохое или перешел черту, которую Гвен все старалась стереть.

      «Остановись»

      Пресекает она, и чтобы не показаться грубой, продолжает:

      «Майлз, все хорошо

      И я ценю, что ты для меня сделал

      На самом деле — это много, прям дохрена»

      И она не лукавит. Если бы в их мирах была вещь за гранью реальности, которую бы Гвен захотела (очевидно не попросив Майлза, потому что, ну, она обычно добивается всего сама), и Майлз бы это увидел — заметил краем глаза, — она уверена: он бы ее достал. Чего бы ни стоило и сколько бы времени ни заняло.       Черт, да он хотел связать свою жизнь с квантовой физикой, лишь бы увидеть ее! Не это ли доказательство… любви, благоговения, привязанности — ну, и легкого помешательства, которое они сначала отрицали, но по итогу приняли в себе по отношении друг к другу?       «Так тебе понравилось?»       Вибрирует телефон, вырывая из раздумий. Гвен отводит в смущении глаза. Пусть Майлз ее не видит, она может ему написать что угодно — нейтральное или очень яркое, поделиться честной реакцией, — ей становится неловко. То, что она испытала… — Гвен бросает взгляд на постель, — было за гранью ее понимания Майлза Моралеса. Немного неясным и абсолютно невероятным, Гвен все еще не верит, что оно было… просто было, и пусть ее нижнее белье влажное, парень, который до этого ее довел и которого она до безумия любит, спрашивает напрямую, Гвен будто бы до сих пор в прострации.       Ну, или она хочет оставаться в этом состоянии — полу-принятия, чтобы, когда примет его полноценно и не получит ничего больше, если это для Майлза был пробный первый и последний раз, не разочароваться. Как и вчера с грязными разговорами — она определенно въехала бы в лексус.

      «Я дочитала только до половины

      Пора в школу»

      Гвен поднимается с пола. Разговор с отцом, а теперь и Майлзом полностью привел ее в чувства, и больше никакого «пубертата и непослушных ног», что помешали бы ей сгрести учебники в сумку прежде, чем она пойдет в душ.       «Оу       Потом расскажешь, как тебе полная картина?»       Гвен аж замирает от подобной наглости. Нет, получить оценку на то, что для твоей половинки важно, — нормально, ей бы тоже хотелось знать, удовлетворен ли Майлз, если бы она, допустим, попробовала нарисовать граффити или заучила пару предложений на испанском, но сейчас… в подобной теме… такое чувство, будто он знал, как она отреагировала, что сделала с собой, и тупо напрашивался на комплименты.       Засранец! Милый, но засранец — и Гвен так просто ему не дастся!

      «Быть может…

      Если ты хорошенько меня попросишь»

      Не одному Майлзу играть в эту игру.       «Я попрошу»       Хотя что-то ей подсказывает, она уже в ней проиграла.