Say It

      Кто бы что ни говорил, а Гвен обожает Землю Майлза. Не только потому, что на ней живет, дышит и следит за порядком парень, которого она любит до потери пульса, но еще и потому, что здесь все стабильно: стабильно ночь, стабильно день — темные и светлые оттенки не наслаиваются и не перемежаются, они не пестрят, стремясь сбить с ног эпилептическим припадком.       На Земле-1610 закат оранжево-красный — что бы ни произошло и ни случилось с Майлзом, в каком бы приподнятом, нейтральном или упадническом настроении тот ни был, — он неизменен.       Тогда как в мире Гвен все завязано на ней.       Не поймите превратно, порой приятно ощущать себя буквально центром вселенной, от любого смешка или чиха которого меняется цвет измерения, и под счастье солнце светит ярче. Однако, когда ты изнываешь от боли, тебя всего выворачивает наизнанку от скорби, вины и самоосуждения, последнее, чего ты хочешь, — это чтобы небо над головой затянулось черным, и внезапно пошел дождь.       Гвен считала себя виноватой. Чуть больше трех лет назад она потеряла лучшего друга, Питера Паркера, и на Нью-Йорк обрушились дожди и грады, небо заволокло беспросветным темно-синим, а кое-где прошел ураган (благо, не наступил Апокалипсис, но что-то близкое к тому она чуть не устроила). Гвен мотало от состояния «Да мне плевать! Пусть мучаются вместе со мной!» до «Они не виноваты», и последнее зачастую побеждало: хотя бы потому, что не это хотел бы видеть Питер, ее отец — чувствовать, а, главное, она сама — знать, что от смерча в каком-нибудь Висконсине, благодаря ее вспышке гнева, унесло жизни еще пяти человек.       Гвен пыталась быть сильной — через Женщину-паука, спасающей гражданских. Она стремилась облегчить страдания других, забыв о себе, — как минимум в том, чтобы люди не носили с собой сланцы, мокасины, зонтики и теплые куртки в одной охапке, — и тем самым сильнее и глубже запихивала собственные чувства в реберную клетку — ведь людям нужно небо над головой, им хочется стабильности так же, как и тебе, в конце концов не зря же придумали прогноз погоды, Гвен, ты не можешь все им портить! — она запрещала себе скорбеть. Не давала волю слезам, не думала о плохом, старалась дышать ровно, а когда кто-то все же выводил ее из себя, тут же муровала возмущение и злость обратно.       Но оно копилось. По самую глотку, когда нервная система не выдерживала напора, и Гвен взрывалась.       А потом с замирающим сердцем читала сводки новостей. Это было ужасно.       Гигантское давление, с которым вкупе с необходимостью спасать мир ты попросту не можешь справиться, считаешь себя ответственным за все, и это разрушает, дополнительно ломает.       Оттого, когда Майлз, впервые побывав на ее Земле, удивленно воскликнул: «Ого, розовое небо!» — и сказал, что это круто, она ответила: «Нет». И пока она рассказывала, красочная пастель над их головами перетекала из розового в пурпурный, оттуда — в синий, при упоминании Питера, и фиолетовый — страха, — когда Гвен затронула на тот момент еще островатую тему отца.       Майлз как всегда выслушал и понял. Он утешил Гвен, аккуратно сжав ее ладонь в своей, отчего почти сразу догадался, что «розовое» — это смущение, неуверенность: Гвен не знала, понравится ли Майлзу ее мир, и на протяжении первых двадцати минут ее живот нервно скручивало. Всякий раз, когда они целовались, ее небо рассыпалось перламутром.       Потому что алый означает гнев.       Тем же вечером, что благодаря Майлзу сиял, как утреннее солнце, он предложил ей прыгать в его мир, когда Гвен потребуется разрядка.       — Если тебе нужно побыть одной, можешь мне не говорить о своем приходе. Я не обижусь, — где-то здесь она поняла, что безнадежно в нем пропала; небо вспыхнуло цветом бабл-гам. Майлз знал, что эмоции легче выплеснуть, когда от них ничего не зависит, и ты можешь кричать, топать ногами и колотить вещи, выражать в том всего себя, пропуская сквозь тело и душу сильные эмоции — отчаяние и горе, ненависть и страх, — чтобы с ними примириться, справиться, нормально пережить.       Сначала Гвен было некомфортно: годы самоограничений и опасений сковывали ее, набрасывая одеяло из почти животного оцепенения, — к тому же ей не хотелось, чтобы Майлз думал, будто она на Земле-1610 не из-за него (отчасти, ведь Гвен, «попытавшись», могла дать заднюю, и они по-прежнему могли позависать), а ради себя, потому что, черт, на нее столько свалилось, и…       Майлз ее обнял. Внезапно, сгреб в охапку, отчего у Гвен загорелись кончики ушей.       Он смотрит вверх, театрально выдыхая.       — Ну блин, а я надеялся, что мое небо тоже станет розовым, — почти обиженно, сопит. — Но ничего не изменилось!       Гвен поднимает голову. И правда…       — Стоп, ты что, использовал мои эмоции? — а в ответ — лукавая улыбка.       — Только чуть-чуть, — Майлз хитро щурится, и от осознания, что он обнял ее специально, вопиюще дерзко и бесконечно нагло воспользовался тем невинным и не до конца сформировавшимся коктейлем эмоций и чувств, которым она поделилась с ним очень неохотно, как величайшей слабостью, заключенной в другом человеке, в Гвен вспыхивает желание его ударить.       — А ну иди сюда! — и пусть всерьез она никогда, даже под угрозой десятков, сотен пуль и коллапса нескольких вселенных, не сделает ему больно, Гвен крючит пальцы в необходимости его хотя бы ущипнуть. — Моралес!       Но Майлз убегает. Смеясь самым очаровательным из всех существующих в их измерениях смехом, он уворачивается от ее цепких рук, лавирует по крыше одной из высоток Земли-1610 и улюлюкает, показывает язык.       — Надо же, Женщина-паук стесняется своих чувств к Человеку-пауку! — без тени усмешки или намерения уязвить.       Майлз был в шоке, когда узнал, что это взаимно, ведь Гвен была абсолютно невероятной и во всех смыслах «не в его лиге» (к тому же старше на пятнадцать месяцев), но она ответила смущением, скованностью — всем тем, что отражается на ее лице сейчас, когда с его языка срывается столь неподобающая, дерзкая фраза, от которой дрожь проносится по спине обоих.       Майлз густо краснеет. Он может вполне посоревноваться в оттенках румянца с самой Гвен, но его план состоит в другом, поэтому он продолжает. Подначивает, уклоняется, переходит на обманные маневры с использованием паутины, и подныривает, чтобы ожидаемо обнять, но нет.       Он хватает ее под коленями и закидывает к себе на плечо.       — Моралес, черт тебя дери! — о как сильно она его ненавидит. И насколько сильнее любит. — Поставь меня на место!       — Нет! — подкидывает, перехватывает удобнее. Вися вниз головой, Гвен небольно ударяет Майлза по бедру, борясь с желанием шлепнуть по упругой заднице. По крайней мере, это бы сыграло ей на руку, стало своего рода… стыдливым преимуществом. — И вообще, я делаю тебе одолжение: ведь так ты сможешь сказать, что твое лицо красное от прилива крови, а не огромного, просто гигантского влечения к Человеку-пауку!       Он не говорит «ко мне» или «я нравлюсь тебе», потому что это пересечет черту. Майлз хочет, чтобы ей было неловко, а не дискомфортно; по той же причине он не удерживает ее насильно, когда Гвен ткнув его под ребра, — «Эй, я боюсь щекотки!» — оказывается на ногах и вновь на него налетает.       — Быть может, я ему скажу, и он даст тебе автогр… ай! — она бьет его в плечо, Майлз перехватывает маленькие ручки — намного меньше, чем его, хотя благодаря паучьей силе удерживать их ни черта не проще. — Разве так ведут себя с героями?       — Ты отвратителен! — выпаливает Гвен, не будучи буквальной, и Майлз в жизни не видел ничего прекраснее: ее искривленные губы, мелькающая щербинка меж зубов, хмурые брови, которые вот-вот сойдутся в единой линии, и чутка сморщенный, вздернутый нос.       Он бы расцеловал ее прямо так и сейчас, если бы вся смелость не была потрачена на маленькую сцену, поэтому единственное, на что его хватает, это мягко завести руки Гвен ей за спину и сократить расстояние, соприкоснувшись своей грудью с ее.       — Ужасен! Невероятно самодоволен, абсолютно невыносим, и я не представляю, как так вышло, что я…       У нее кончается воздух, выдохов становится больше, чем вдохов, и, Майлз готов поклясться, ее сердце готово выскочить из клетки ребер точно так же, как и его.       — Ты — что? — однако не заигрывается. Когда мог бы продолжить ее дразнить, выводить на эмоции и чувства (абсолютно привлекательные и доводящие до дрожи, рассчитывать на которые он не смел даже в самых дерзких мечтах), Майлз останавливается. Он поднимает голову и не дает ей вставить, закончить предложение или сбежать по обыкновению. — И небо все еще не розовое.       Несмотря на все испытанные эмоции, подобие обиды и желания показаться злой и раздраженной, лишь отчасти являясь таковой, — Гвен смотрит, — ничего не изменилось. Она не окрасила иначе мир, как делала это обычно: Нью-Йорк по-прежнему стоит — голубой, живой, шумит бешеным ритмом жизни, — и она им дышит. Не вдыхает грозовую или дождевую пыль.       Последнее хватает за живое особенно сильно. Гвен делает шаг назад — Майлз ее отпускает, — и отворачивается, растерянно оглядывается, когда на плечи внезапно наваливается незримое, сокрушительное, что давило все эти годы, почти всю ее сознательную жизнь, и с паучьим укусом лишь усугубилось, — и Гвен сгибается, прижимает руки к груди.       Первая слезинка скатывается по скуле.       Но даже так — небо все равно не розовое. Не темнеет, сколько Гвен на него ни смотрит, не алеет, не перекатывается пурпуром в синий и следом черный, не образуются тучи, не взрываются дождь и шаровая молния — не происходит ничего.       И от этого становится так горько и одновременно легко.       Гвен не чувствует, как оказывается на коленях — ее ноги просто подкашиваются, — и едва успевает выставить руки, чтобы не удариться носом. Она не слышит встревоженного оклика Майлза и его неуверенности — стоит ли ему подойти или лучше остаться поодаль? — Гвен напирает, давит на всегда сильные, перебинтованные и сбитые в кровь ладони под тонким спандексом, видит на них несмываемые, эфемерные алые пятна — Питер… — и жмурится. За первой слезой идет вторая, третья…       Гвен ломается. Ее панцирь из оцепенелой самоуверенности, желания спрятать, похоронить эмоции дает слом, и вслед за всхлипом — за тем, как мир, бетон, расплывается у нее перед глазами, — следует крик и рев, а после —       Освобождение.       Майлз сказал, они провели на крыше больше часа. Что с подсчетом времени на короткую «тебе-нравится-Человек-паук» сцену дало понять: она прорыдала сначала одна, а после — на его плече и в крепких объятиях сорок с лишним минут.       И он ей не припомнил. Не то чтобы Майлз Моралес в принципе мог упомянуть в диалоге слабость другого (поддразнивание и та сцена не в счет), однако он не настаивал и на разговоре — ни во время ее истерики, ни после. Он позволял ей плакать и уродливо рыдать, всхлипывать и даже крякать, потому что ее горло и легкие — все ее тело, прежде скованное ответственностью и долгом, — не были готовы к подобному давлению «изнутри», а не «извне». Вплоть до того, что, когда Гвен пыталась взять себя в руки, ей казалось, еще чуть-чуть, и она точно остановится, новый спазм и вспышка слез сносили к чертям ее попытку.       Она залила всю бело-розовую и красно-черную ткань, но Майлз не сказал ничего. Он просто… был — как всегда готовый помочь, что ни попроси. Он не приближался, пока она ошалело не огляделась в поисках него, словно прошедшие недели после победы над Пятном были взрывом ее буйной фантазии, Майлз ее не простил, и Гвен потеряла его. Она лопотала, шептала, признавалась — уже и сама не помнит, в чем, а Майлз точно не напомнит, — кричала и просто орала.       Она разбивалась — снова и снова, пока от кременной маски не осталась бетонная крошка, и руки в бессилии не упали на крышу.       Чтобы Майлз их поднял.       Убедившись, что Гвен больше не всхлипывает, дыхание стало глубже, он аккуратно и нежно, будто она была для него единственным сокровищем в мире, стер последние слезинки и взял, заключил ее ладони в свои.       — Пойдем домой? — Майлз спрашивает не потому, что ему надоело или он хочет поскорее отправить ее в родную вселенную, но потому что Гвен устала, истерика ее измотала, плечи поникли и начали мелко дрожать.       Они пробыли на крыше слишком долго, над городом давно разлился закат, а так как устойчивость к перепаду температур не входит в комплект «Человек-» и «Женщина-паук», им пришлось свернуться — спрятаться от колючего ветра, что ужалил Гвен за щеки и попытался проникнуть под костюм.       Майлз контролировал ее на каждом мгновении, пока они не запрыгнули в его спальню через окно, где предложил ванную комнату, накормил — черт, уровень готовки Майлза неожиданно оказался близок к Рио, что приятно удивило и еще сильнее схватило за сердце, Гвен, — попытался, но проиграл в споре «Ты устала, переночуешь? Я посплю на диване», и был настолько чуток на каждом этапе, что Гвен не могла… она…       Боже, можно она просто скажет, что любит его, ведь вряд ли в какой-либо вселенной найдется слово, способное вместить и описать все, что Гвен тогда и сейчас чувствует к нему?       — Наверное, тебе будет неловко это услышать, — Майлз приводит ее в замешательство. Гвен удивленно поворачивается к пестрому порталу спиной. — Но я хочу, чтобы ты знала: эта Земля и мой дом всегда для тебя открыты — не только, когда я здесь. Ты можешь прийти в любое время — родители не выгонят тебя.       И она бы с этим поспорила…       Если бы полчаса назад Майлз не поругался из-за нее с Рио, заявив, что, если потребуется, если он увидит хотя бы намек в Гвен, когда она не посмеет (посчитает себя недостойной) попросить, он отдаст ей не только «его» ванную, «в которой девушке не место», по словам Рио, спальню, а целую вселенную.       Лицо Рио было неописуемо — шокированное, но вместе с тем пронизанное воодушевлением, воспоминанием о Джефферсоне, который в молодости и спустя годы испытывает к ней глубокое, сильное чувство. Гвен не знает, сможет ли находиться в доме Моралесов даже с Майлзом, потому что взгляд, который бросила на нее Рио…       «Тебе лучше хранить это сокровище», — если и была вещь, способная заставить Гвен в сотню раз сильнее пожалеть о совершенных ошибках и обеспокоиться будущими, то это она. Специально или нет, Рио обрушила на плечи Гвен ответственность не только за себя, но и за Майлза, заставила мысленно дать обещание, что не просто будет «возвращать его домой», как несколько недель назад, во время битвы с Пятном, а любить, оберегать, лелеять — пока не иссякнет ее жизнь.        — Да, — но без Майлза Гвен все равно не сунется к ней. И тем более в комнату самого Майлза, пока его нет (или есть, и дверь обманчиво приоткрыта), не-а, ни за что. — Я поняла.       Но не успевает уйти. Майлз хватает ее за запястье, сменяя быструю грубость бесконечной нежностью.       — Я серьезно, Гвен, — боже, за что он такой? За какие хорошие поступки она заслужила его прощение, его любовь и нечто, у чего нет названия, никаких в мире слов не хватит для описания, но что плещется в медовых глазах, когда Майлз на нее смотрит? — Пообещай мне?       Она не могла.       С другой стороны, был ли у Гвен выбор? Майлз ведь не отстанет — он не из тех, кто забивает на чужие проблемы (особенно, если это проблемы Гвен), он будет преследовать ее (не в жутком плане), настаивать и, о Боже, определенно закатит еще одну «сцену», попытается вывести на эмоции, чтобы ее прорвало, и останется с ней, будет наблюдать…       — Хорошо, — нет, этого Гвен не допустит. Показать Майлзу еще Бог знает сколько раз свою слабость, истинные эмоции, позволить увидеть, насколько жалкой и никчемной она может быть, а главное — ощутить вину. Он все принимает близко к сердцу, и не будет ничего удивительного, если какие-то беды и ее проблемы возьмет на себя: не усмотрел, не разделил, не перенял. — Я обещаю.       Поэтому уж лучше она будет одна — на самом деле, Гвен действительно полегчало после истерики, и было бы неплохо иметь эту возможность на постоянной основе, — нежели вынудит своим состоянием всегда быть рядом.       Майлз удовлетворенно кивает и наконец отпускает в портал.       Гвен приходила. Пару раз ситуация в ее мире была настолько сложной, от Женщины-паука — все еще эмоционального и нестабильного подростка, лишь только начинающего убеждаться в правильности своих поступков, — требовали слишком много, что она не выдерживала и проваливалась в мир Майлза, улетала в глубинку Статен-Айленда (по понятной причине Гвен не могла воспользоваться Уильямсбургским банком, хотя вид с него был потрясный), где кричала, рыдала и едва не билась головой о стены.       Гвен успокаивалась. И неважно, что это было больше похоже на эмоциональное истощение, опустошение, ей становилось легче — дышать, смотреть на мир и собственную маску, вобравшую в себя столько ответственности, что впору сойти с ума.       Порой она даже оставалась на ногах, но чаще — ее тело обмякало, колени не могли держать, и Гвен опускалась в крошки былой самоуверенности и россыпь чего-то, что раньше было плиткой, камнем или чем-то еще, пока не встретилось с истерикой Женщины-паука. Она сидела долго — обычно до захода солнца или первых лучей рассвета, невзирая на отсутствие объятий, которые могли оградить ее от холода, — в одиночестве ждала, когда опухшие глаза станут почти нормальными (или в них вновь насыплют песка, и она останется еще немного) — как и мир, не изменившийся с ее проклятиями, — вытирала покрывшиеся противной пленкой щеки, вызывала портал и возвращалась домой.       Позже Гвен рассказывала о своих путешествиях Майлзу. Он не настаивал и не просил, однако после случая с Пятном ей не хотелось иметь от него больше секретов. В первый раз было трудно: Гвен по-прежнему казалось, будто она воспользовалась Землей-1610 в своих эгоистичных целях, но Майлз ее заверил — «Все хорошо», — поцеловал в затылок, сгребя в охапку, и спросил, может ли он сделать для нее что-нибудь еще?       В его объятиях Гвен больше ничего не было нужно.       Она любила этот мир. За его стабильность и жизнерадостность, за яркие цвета и возможность выплеснуть накопившиеся эмоции, проявить слабость, за потрясающую готовку Рио и кучу других милых и маленьких мелочей.       Но больше всего — за человека…       — О, — Майлз отрывается от телефона, закидывает в рот остатки тако и выставляет руки. — Ловлю-ловлю!       …без которого этот мир не был бы таким прекрасным.       Гвен грациозно приземляется прямо перед Майлзом.       — Блин, — из-за приподнятой маски видно на краешке рта остатки соуса и по-детски напыженные губы. — Я хотел поймать тебя. Как рыцарь!       В ответ она щелкает его по носу.       — Не сегодня, Человек-паук, — Гвен борется с желанием стереть назойливую каплю губами, после чего — утянуть Майлза в долгий поцелуй. Но упирает кулак в бок, отведя бедро. — Я не в настроении быть дамой в беде.       И прежде, чем он успевает уточнить, в каком именно Гвен настроении, раз позвонила во время урока и попросила о встрече, она стискивает его в объятиях — зарывается носом в грудь и вместо синтетического запаха спандекса и шумного города, вдыхает аромат Майлза. Гвен наслаждается.       — Но вполне могу побыть девушкой Человека-паука, — как и фактом, что он вырос, разница в росте теперь в пользу Майлза, и Гвен может стоять вот так, словно маленькая девочка (вслух она никогда в этом не признается), смотреть на Майлза снизу-вверх и обнимать за пояс, пока его крепкие ладони аккуратно держат ее за талию. — Принимаются комплименты, объятия и поцелуи…       — О, — его рот округляется, и Гвен не выдерживает: не губами, но костяшкой пальца она стирает острый соус, Майлз на всякий случай отряхивается, и оба возвращают свои руки и тело туда, откуда их вырвала небольшая вспышка чистоплотности. — Ровно в таком порядке? Или… у девушки Человека-паука есть особые пожелания, которые он мог бы исполнить?       Гвен моргает. Что?       — Скажем, целовать в щеки, пока не проступят ямочки?       Нет, она услышала его фразу и даже могла бы на нее ответить, смущенно улыбнувшись — по правде говоря, появление ямочки на щеке от обильного количества поцелуев звучит заманчиво и безумно мило, — но Гвен волнует не это.       Майлз кокетничает с ней. Флиртует.       И пусть в другой ситуации оно бы являлось желанным, однако сейчас внезапная мысль, возвращение к вчерашней ночи, сегодняшнему утру и небольшой «мечте», которую он исполнил, заставляет Гвен отстраниться.       — Что такое? — мягкая улыбка, спокойный тон. Даже если маска не позволяет увидеть дальше кончика носа и абсолютно невероятных губ, которые она любила целовать, у Гвен нет сомнений: Майлз расслаблен. Да, ему по-прежнему в новинку ее обнимать вот так, держа руки на талии, и, возможно, где-то на скулах сбрызнут румянец. Но это не то, что Гвен ждала увидеть после всего, написанного им.       Им ли? Прежний вопрос, и Гвен не выдерживает: зуд в кончиках пальцев становится столь внезапным и серьезным, что она без лишних слов снимает маску с себя и Майлза, отчего ее акварельные, почти прозрачные глаза сталкиваются с его — янтарными, много удивленными и чуть обеспокоенными.       — Гвен? — руки Майлза больше не у нее на талии, он отрывает их, поднимая в воздух. — Что-то не так?       Все «не так». От его недоумения и легкого волнения до просто адской способности держаться: каким бы милым и терпимым Майлз Моралес ни был, любое «новое», романтическое взаимодействие, которое шло вразрез с пониманием «целомудренности» (как когда Гвен села к нему на колени, например), вызывало в нем ступор, смущение; эмоции зачастую были настолько сильны — яркие, насыщенные, сопровождающиеся нервным заиканием, — что было видно в другом квартале.       Гвен всегда ловила эту реакцию, наслаждалась и стремилась к ней. Она заставляла Гвен действовать активнее, продолжать — пока румянец не достигнет шей обоих, и с губ Майлза в каком-то жадно-отчаянном хныке не выскользнет ее имя; Гвен знала, она ждала.       Но не увидела — абсолютно ничего.       Будто и вовсе не было — переписка ей приснилась, — Гвен сама себе надумала утро в спальне и день в туалетной кабинке, или… текст таки писал не он.       — Чего?! — восклицает Майлз и, сделав шаг назад, дает понять: последнее или сразу все Гвен произнесла вслух. — Гвен!       И вот сейчас его щеки так конкретно опаляет. Майлз смотрит перед собой, на нее, мечется по округе взглядом — то, за что Гвен цеплялась, как за якорь реальности происходящего, надеялась увидеть с самого начала, вспыхивает в нем. И тут же меняется, замещается… обидой?       — Ты серьезно? — от его тона у Гвен скручивает живот.       — Но Майлз! — она подается вперед, однако, протянув руку, ощущает лишь растущую между ними пропасть. Блятьблятьблять, она все испортила! — Что еще я могла подумать?! Буквально вчера ты не мог без запинки произнести слово «секс»…       — Неправда, я произнес его нормально.       — А ночью вывалил на меня… — Гвен раскрывает рот. Закрывает — она не знает, как это описать. Стену из благоговения? Просто разрушительную для нее молитву, неотфильтрованную похоть, долбанный учебник по Камасутре?       — Так тебе не понравилось? — однако Майлз расценивает ее реакцию по-своему.       — Нет! — выпаливает Гвен, и настает ее черед краснеть. Густо, ярко — так, что, останься она в своем мире, не только небо стало бы насыщенно розовым, но и земля, дома, на Нью-Йорк бы обрушился натурально алмазный дождь. — Я просто…       Блять, этот разговор должен был пойти иначе. Гвен должна была вести себя иначе — она должна была размазать Майлза, сделать его самым смущенным человеком на планете, увидеть в нем гормональную жажду или неловкий стыд (второе предпочтительней), но вместо этого…       — Э-э, ребят? — внезапный голос Марго, донесшийся из межвселенских часов, заставляет обоих вздрогнуть. — Вас ждать?       «Ждать»?       — О чем ты? — Гвен реагирует быстрее. Поймав заинтересованный, но такой же удивленный взгляд Майлза, и помня о повисшей теме, она не находит ничего лучше, чем инстинктивно мысленно и физически сбежать: Гвен отходит на несколько шагов назад. Даже если Майлз не услышит Марго из часов Гвен, у него есть свои собственные.       — У нас как бы сегодня вечеринка, — отвечает она, и Гвен с Майлзом не сговариваются:       — Блин.       Марго усмехается:       — Ага. Вообще вас не виню — мы с Пени тоже забыли. Однако главный — и не особо удачный…       — Эй! — слышится окрик Питера Б.       — …папочка Паучьего общества соскучился по здравомыслящей компании, поэтому… вас ждать?       Гвен смотрит на Майлза. Ей определенно будет неловко оставаться с ним наедине, хотя они только встретились — Гвен попросила встретиться, — и продолжать острый разговор. Черт, следом Майлз может уточнить, было ли причиной поспешной встречи желание вычленить его реакцию, и тогда Гвен точно куда-нибудь отъедет, — однако… они вправду давно не виделись. И после неловких объяснений могли позависать, как и планировали, пойти в аркадные автоматы, надрать, вместо настоящих, пиксельные задницы плохих парней, посмотреть фильмы.       Гвен прикрывает веки. Могла ли она променять эту возможность? Да, увидеть ребят тоже было бы неплохо, однако кто знает, когда у них с Майлзом вновь появится шанс вырваться? Выделить немного времени среди вороха экзаменов, учебы, проблем личных и их миров, чтобы беззаботно полетать на паутине… Нет, как бы ей ни было неловко, вечер с Майлзом стоит всяких вечеринок.       — На самом деле… — Гвен хочет отказаться.       — Мы будем, — однако Майлз перебивает, чем вызывает удивление напополам с досадой. Под короткое «Окей» Марго быстро отключается. — Я вспомнил, откуда идея с вечеринкой, Гвен. Ты была одной из зачинщиц.       Месяц назад она пожаловалась Пави, что давно не видела Хобби — в его мире вышло несколько альбомов, запавших Гвен в душу, и уже совсем скоро должен был состояться релиз песни, которую она слушала на повторе неделю, — да и с остальными было бы неплохо встретиться. Вне заданий, где твой максимум — переброситься парой реплик, дабы Мигель и «злая братия» не шикнули и не воспользовались их диалогом. Пави ее поддержал.       Черт. По сути, Гвен же их и собрала — на воодушевлении и стремлении, которого давненько не испытывала. И будет ли нормально, если, как зачинщица, «скучающая больше всех», она так и не появится на организованном вечере?       — Эй? — Майлз аккуратно приподнимает ее лицо за подбородок. Если ранее Гвен его и обидела, сейчас в нем об этом не говорит ничего: лишь понимание и нежность. — Мы все еще можем не ходить.       Она качает головой.       — Нет. В смысле, да, можем, но должны ли? Мы не общались с ними черт знает сколько и неизвестно, когда еще соберемся компанией! Как давно ты разговаривал с Питером Б.? — но не дает ему ответить, Гвен перебивает. — Вам же тоже есть что обсудить? А Мэйдей? Дети растут так быстро. Вдруг она уже во всю под стол пешком ходит?       На это Майлз беззлобно усмехается.       С тех пор, как Гвен увидела, что в телефоне Питера Б. записана как «сиделка номер три» (первым почему-то был Мигель), она не могла отделаться от чувства, что ей нужно быть самой внимательной, чуткой и самой лучшей (какая есть уже, по мнению Майлза, но она его не слушала), поэтому осознание, что прошло почти полгода после победы над Пятном, их встречи и примирительного прощания с Питером Б., и она пропустила кучу всего, поражает, и не только ее.       На самом деле Майлз тоже удивляется, как быстро пролетело время. И пусть больше ничего масштабного не произошло, он бы с удовольствием поболтал с Нуаром, Пени, Порком…       — Да, ты можешь сказать, что у нас есть часы и мы можем созваниваться, что в принципе должны радоваться самой возможности... Но нам ли не знать, что общение по ним в корне отличается от реального? — здесь Гвен тоже права. Сколько раз ему хотелось сорваться к ней через вселенные, просто чтобы ощутить тепло ее тела, мягкость рук и нежность поцелуев? И лишь единичные порывы были настолько сильны, что никакие препятствия его не останавливали.       Милейшие совместные завтраки, очаровательные прогулки по магазинам в полдень и сладкие ночи в объятиях друг друга. Разумеется, с ребятами у него не случится того же водоворота чувств и счастья от встречи после долгой разлуки, как это было и всегда будет с Гвен, однако он понимает, к чему она ведет.       Равно как и то, что стоит на другой чаше весов и мучает ее.       — Но так же ты думаешь, что, если согласишься встретиться с ними, потеряешь вечер со мной, — заканчивает Майлз. Гвен коротко кивает.       — Это неправильно, — и стыд с виной сжирают ее.       Майлз уверен: если бы они находились в ее мире, небо из пастельно-розового окрасилось бы в пыльно-голубой, заморосил бы легкий дождь. Интересно, меняется ли Земля-65, когда Гвен находится в другом измерении? Он надеется, что нет, и не позволит ей это узнать.       — Отчасти, — соглашается он, уже зная: рваный вдох — как укол, игла, воткнувшаяся ей в сердце. Майлз заправляет ей прядь отросших волос с розовыми концами за ухо и добавляет: — Но лишь потому, что ты думаешь, будто это последняя наша встреча, и их больше не будет… Гвен, я здесь, с тобой, и я никуда не исчезну. Никаких «но»!       Перебивает сразу, стоит увидеть в ней желание поспорить. Майлз отрезает твердо, даже жестко, после чего, будто осознав свою ошибку, смягчается, опускает ладони на плечи Гвен и… смущается. О?       — На самом деле, я тут думал… — настает ее черед ловить его взгляд. Гвен в любопытстве закусывает губу. — Экзамены экзаменами, но ведь после них будут каникулы? И я хотел предложить… может, отправимся куда-нибудь?       На вопросе Майлз смотрит на нее, и сердце Гвен делает кульбит.       — В смысле, вдвоем? — кивок. Она впадает в шок.       — На недельку.       — Майлз, ты с ума сошел?! Нет, это невероятная идея, и я на нее заведомо согласна! — сразу убеждает Гвен, увидев напротив тень разочарования. Нет-нет-нет, назад, Майлз, ты продолжишь улыбаться! — Но как мы это объясним? В смысле, моему отцу, твоим родителям… Не хватило ситуации с душем, и ты решил нарваться на лекцию о сексе по-другому?       Ах да, она же не знает.       И, наверное, не должна узнать? Пачка презервативов в его тумбочке для нее останется в секрете.       Стоит ли ему их взять, если она скажет «да»?       — Майлз! — обрывает Гвен, и ее глаза широко распахнуты. Сказал ли он что-то вслух? Она потирает лоб, даже приглушенно стонет. — Я очень этого хочу, — все еще не отвечает на его вопрос, — но с нашими родителями и желанием им больше не лгать… Ты же первый сдашься и выложишь все как есть, даже если мы прикинемся, будто два класса в разных вселенных вдруг решили выбраться на экскурсию.       Да, здесь просчет. После того, как Рио увидела его в изодранном костюме, в крови и едва не умершего в битве с Пятном, и, несмотря на животный ужас, ступор, шок побежала сквозь чертово боевое поле, лишь бы прикоснуться, услышать стук сердца, исступленно и надрывно крича его имя… Майлз больше не хочет от нее ничего скрывать, она этого не заслуживает.       И даже если речь идет о маленькой белой лжи, которая не вызовет коллапс вселенных, Майлз не сможет… он будет об этом думать, переживать и нервничать. К тому же Рио вполне может набрать учителю и поинтересоваться, как идут у них дела, узнать правду, и тогда… нет, это определенно не лучшая затея.       — А если один? — но это не значит, что Майлз сдастся. — Да, ты права, на нашем уровне отношений — без всех этих секс просветов и заверений, что ты не забеременеешь, — решает сразу уточнить, чтобы не дать повода для беспокойства об их «текущем уровне» и каким он должен быть, дабы Гвен окончательно понравиться Рио, но параллельно смущает обоих самим фактом возможной беременности Гвен и намеком, что послужит тому причиной. — Мы не сможем сказать им правду, но что, если это будет просто «свидание»? Где-то очень далеко, где мы — не супергерои в костюмах, и есть другие Человек-паук и Женщина-паук, чтобы если что-то и произошло — а я надеюсь, не произойдет, — со всем разбирались они, пока мы валяемся на каком-нибудь диком пляже вдали от цивилизации?..       С каждым словом его предложение звучит все заманчивее. Боже, если так подумать, когда вообще Гвен отдыхала от обязанностей Женщины-паука? От обязанности быть Гвен Стейси — дочерью теперь-уже-не-капитана полиции, школьницей с суперспособностями, от которых при вспышке гнева или хохота может что-то разбиться, барабанщицей в группе «Мэри Джейнс», где на репетициях она была так «часто», что хватит пальцев одной руки на посчитать?       Черт, прошло сколько… четыре, пять лет? И ни одного выходного — ни одного маленького дня, когда бы Гвен не прислушивалась к полицейской рации, новостям и том, о чем говорят люди, чтобы из-за психологической травмы, плохого настроения или просто от скуки занять себя чем-нибудь.       Она в шоке моргает. Осознание резко ударяет по голове, и, стоит Гвен поднять глаза, как она видит в Майлзе… абсолютно то же самое. Те же удивление от подсчета ушедшего времени, смятение и легкую (если бы легкую, на самом деле) обиду от того, что их сверстники веселятся и гуляют, имеют свою нормальную жизнь, пока они обязаны после укуса паука быть везде и всюду, заботиться обо всех, кроме себя.       — На самом деле, это звучит довольно круто, — у нее много определений на уме, но ни одно из них не может в полной мере передать ее ощущения, этот разгорающийся трепет и нежность, когда Майлз улыбается сильнее, шире, ярче. О, он явно мог бы посоревноваться с Павитром по уровню своей улыбки.       — Да?       Гвен кивает.       — Абсолютно, — и ее саму тянет улыбнуться. — Уже знаешь, куда направимся?       — Черт, да! — и кураж Майлза взрывается. Он легонько подпрыгивает, источая радостное, животрепещущее нетерпение вперемешку с детским восторгом. — Пока я был на миссиях, я увидел столько миров, ты бы знала! Там есть игрушечная вселенная, комиксная, вселенная японского Человека-паука с этими потрясающими, словно анимешными, голубыми пляжами, на которых так и тянет разбить арбуз, а еще…       У него не хватает легких для перечисления. Майлз настолько теряется в словах и собственных ощущениях, что лишь спустя время замечает молчание Гвен и неловко добавляет:       — Если ты не…       — Я согласна.       — Правда? — срывается с его губ вдохом.       — Да, — Гвен кивает и тут же взвизгивает: — Майлз!       Когда внезапно оказывается стиснутой в объятиях. Майлз отрывает ее от земли, и Гвен, готова поклясться, никогда не чувствовала себя настолько живой, счастливой, влюбленной. Она обнимает его в ответ и целует крепко, импульсивно в щеку — буквально вжимаясь губами и надеясь, что небольшое давление отразит все ее эмоции и чувства, завязанные на этом парне.       Гвен не замечает, как их поза меняется, и вот уже ее ноги обвивают его поперек талии, тогда как Майлз крепче перехватывает под коленями и облизывает нервно губы.       — Я… — даже не дойдя до интимных точек и размытия новых границ, Майлз влияет на обоих. Мягкие пальцы, их ощущение и мысль, что, будь он немного смелее, если бы «их уровень» (черт, Гвен, расслабься, вы до этого еще дойдете) позволял, Майлз вполне мог бы подняться выше, схватив ее за задницу, прижать к себе, и Гвен была бы не против.       Она была бы в восторге!       Но нет, Майлз — ее милый Майлз, мальчик-солнышко, — сейчас целомудренно и нежно держит ее над землей, не опускает глаза (даже если очень хочет) на точку, где их тела соприкасаются, и смущается. Теперь уже ярко, живо, отчего нечто ехидное и пакостное поднимается в груди Гвен. Ее манит поддразнить, «случайно» толкнуться — «чтобы было удобнее», — и вместе с тем она не хочет портить момент, создать ассоциацию, что, если Майлз поймает ее так еще раз, то не получит ничего, кроме порции стыда и напряжения.       Поэтому она откидывает мысль о позе, разнице между ним-реальным и им-в-переписках, Гвен наслаждается его присутствием, радуется каждому мгновению, проведенному с ним. Она соприкасается с Майлзом лбами, прикрывает глаза.       Разделяет воздух и дыхание, сердечный ритм, Гвен ощущает, как мягкое одеяло из любви Майлза Моралеса — самого невероятного и удивительного человека и Человека-паука, которого она не заслуживает и считает сказкой, — окутывает ее вуалью, согревает, и надеется до конца жизни отдать хотя бы десятую долю того же в ответ.       — Я люблю тебя, — фраза слетает с языка сама собой. Чертовски правильная, не вызывающая смущения или же чувства уязвленности; Гвен плевать, если кто-нибудь над ней за это посмеется, она даже не будет тратить силы на то, чтобы ударить его по лицу…       — Я тоже тебя люблю, — ведь мальчик-солнышко, держащий ее целомудренно под коленями в смущающей позе, чувствует к ней то же самое. Он хранит и оберегает, ценит ее и любит. Он готов пожертвовать ради нее всем — в том числе и мультивселенной. Она не заслуживает его, но вслух не говорит.       Потому что когда Майлз Моралес ее целует, Гвен забывает, как произносятся слова.