Say It

      Это была ужасная идея. Дочитывать переписку с Майлзом в школе среди кучи народа — Гвен думала, что наличие посторонних, учеников, находящихся неприятно близко и способных заглянуть ей за плечо, а также учителей, которых не прельщает видеть ее, вперившуюся в телефон, будет держать ее либидо в узде; ей нужно будет хранить лицо и не краснеть, контролировать кучу вещей — от дыхания до чертового ерзания!       «Обводят клитор и входят в тебя»       Но она ошиблась.       Гвен хватило трех сообщений — трех долбанных сообщений, трех строчек, чтобы завестись вмиг до прежнего уровня, — и, едва пискнув что-то про головную боль, направиться мимо медпункта, прямиком к…       Гвен никогда не думала, что во время урока будет мастурбировать в женском туалете…       Но она здесь.       В единственной запертой кабинке, уповая больше на паучью прилипчивость, нежели на танцевальный баланс, она упирается ногой в обшарпанную блевотно-зеленую стенку и насаживается, вбивается пальцами в себя.       «Аккуратно, медленно»       Она игнорирует указанный ритм. У Гвен просто не хватает нервов, не хватает терпения следовать ему — казалось, все то, что было в комнате, обрушилось на нее трехкратным цунами, захлестнуло с головой, и единственное, о чем она могла думать — даже не думать, представлять, — как ее тонкие, чуть мозолистые пальцы уступают место более крупным, суховатым.       — М-Майлз… — ее челюсть ноет от боли. Напряжение, что Гвен выдает на резцы, слабо отрезвляет, но оно же и играет с ней злую шутку: если представить, погрузиться, увидеть их вновь в комнате Майлза за закрытой дверью, и Рио может зайти к ним в любой момент, отчего Гвен нужно сдерживаться, Майлз просит ее сдержаться для него, — то это давление на горле, невозможность нормально вздохнуть… ох блять.       «С каждым разом увеличивая темп       Как долго ты продержалась бы без стонов?       Если бы я попросил»       Нисколько. И даже сейчас, несмотря на все усилия, из Гвен вырывается, просачивается хнык. Она скулит, прилипнув к стене кабинки взмокшей спиной, и собирает головой обшарпанную крошку.       «На самом деле я не стал бы       Я бы хотел послушать»       О, Гвен бы с радостью ему это устроила. Она бы записала чертово голосовое, а лучше — позвонила, прямо так, прервав, выдернув с заумного урока: чтобы услышал, понял, до чего ее довел, что с ней сделал своими глупо-очаровательными, абсолютно пошлыми фразами. Она бы заставила его с замирающим сердцем слушать, дослушать до конца, пока ее пальцы активно в нее входят, издают хлюпающий звук.       «И чтобы выбить их намного больше       Я бы сделал все       Буквально все»       Гвен не зря сегодня надела юбку. Обычно она таким не балуется — штаны для нее все, — но она будто чувствовала, интуиция кричала ей, подсказывала: если и сегодня Гвен не изменит себе, то пожалеет.       И да, юбка дает больше доступа. Позволяет крепче упереться ногой в стенку кабинки, и, задрав, перехватив предплечьем клетчатую ткань, отодвинув в сторону трусики, спешно и жадно Гвен проникать внутрь себя.       «Начиная с того, что прижал бы сильнее к столу, уперся бы грудью       Чтобы ты ощутила давление, привыкла к тяжести моего тела       Ведь я, я уверен, это наш не первый и далеко не последний раз»       — Блять, Майлз, — если кто-нибудь сейчас зайдет, у нее будут проблемы.       «Я бы не хотел тебя смущать»       Но именно ощущение адреналина самое драйвовое. Ее паучье чутье активно. Краем сознания Гвен цепляется за каждый шум, каждый звук, доносящийся из коридора, и, стоит ученику или учителю пройти у самой двери, низ живота сильнее скручивает. Стенки влагалища сжимаются вокруг пальцев и удовольствие накатывает, подбирается ближе.       «Хотя вру»       Ее не хватит. Там еще с десяток разных сообщений, но Гвен и без того уже на грани. Ее грудь под лифчиком напряжена, однако рук — одна внутри, вторая держит телефон, — предательски не хватает: Гвен хотела бы ее со всей силы стиснуть, сжать, а лучше — чтобы ее сжал Майлз.       «Я бы очень хотел тебя смутить       Увидеть румянец на твоих щеках       Как ты глотаешь стоны, пытаешься вернуть себе контроль»       Дурацкий — милый, — Майлз. Как у него только хватило духу, как он посмел… Сердце Гвен заходится в истерике, к легким не поступает кислород, и она не может — мозг не реагирует, сосредоточен на другом, — открыть рот, сделать маломальский вдох.       «А я бы отнимал у тебя его снова и снова, заставил бы дрожать подо мной»       Пожалуйста! Еще немного…       «Заставил бы забыть собственное имя, помнить лишь мое»       Буквально пара толчков, и она забудет — собственное имя, забудет отомстить и как на него смотреть без обожженных щек и явного благоговения. Гвен стискивает телефон, движения бедер становятся хаотичными, неровными.       «Достаточно от тебя ненадолго отодвинуться, чтобы следом встать»       Она задевает ладонью клитор, совершает последний толчок…       «Стянуть белье и окончательно войти»       — М-Ма…! — и кусает до боли запястье. Чтобы не созвать на крик всю школу и стать местной порно-звездой. Гвен распахивает ресницы, и перед глазами пляшут мушки, сознание плывет, оно утекает, и лишь паучья прилипчивость, прежнее сцепление теперь абсолютно влажной спины со стенкой кабинки не дают ей упасть.       Ноги Гвен ватные, дрожащие, и сама она вся — ватная, дрожащая, будто ее сбил грузовик, но в тысячу раз приятнее. Истома. Когда Гвен опускает ступню на пол, она ощущает, как по внутренней стороне бедра стекает сок — смазка, результат переписки, действий Майлза — о чем она просила и фантазировала по ночам.       Гвен упирается в колени. Майлз исполнил ее мечту.       И пусть для этого ей пришлось осквернить женский туалет (хотя вряд ли она первая и единственная, они же чертовы подростки), рухнуть в низменное, похотливое желание, Гвен не жалеет. Гвен, блять, совсем не жалеет: ни о сбивчивом дыхании, ни о том, как под веками взрываются фейерверки, и пальцы руки, не испачканной в смазке, впиваются, оставляют на коже полумесяцы ногтей. Гвен не может прийти в себя.       — Блять, — наверное, ей стоит реже материться, некультурно все-таки. Но когда-нибудь потом — не тогда, когда спустя лишь пару мгновений может разогнуться, прижаться взъерошенным затылком к обшарпанной стене кабинки и увидеть… да, еще с десяток сообщений.       Невероятно. Гвен кончила прежде, чем Майлз с ней «закончил» (тупая шутка), — и это после перерыва!       Что было бы, если бы она не остановилась в спальне? Второй оргазм?       На самом деле, Гвен бы не удивилась.       Но, однажды кончив, из кабинки не выходит.       Любопытство ее сожрет — оно уже подмывает ее читать дальше, — и если она не хочет наткнуться на неодобрительные взгляды учителя и учеников, косящихся на «только что пришедшую из медпункта и уже снова больную» Гвен, или, еще хуже, получить отказ на просьбу вырваться из кабинета вновь, когда приспичит, ей лучше остаться.       — На всякий случай, — повторяет шепотом Гвен, и с выросшим волнением открывает переписку с Майлзом. Не то чтобы из нее выветрилось без остатка предвкушение или ей не хотелось увидеть больше — буквально все, что он мог ей дать, — однако два случая заставили ее… усомниться в себе.       Бред, он застал ее врасплох. Гвен очевидно выдержит намного больше — она читала фанфики о Женщине-пауке и… да с кем ее только ни сводили и как только ни трахали, — поверьте: она видела дерьмо. И сомневаться сейчас, отказываться и медлить, когда чертов Майлз Моралес, душка-солнышко, впервые (будет ли еще?) выдал ей такое, доведя до оргазма на расстоянии… ну, точно бред, Гвен, приди в себя.       Уже спокойнее, горячо вдохнув и выдохнув через нос, она слизывает с пальцев смазку, ощущая знакомый вкус. Перекатывает его на языке и читает пару прошлых предложений, чтобы перейти к новым.       «Но не членом — пальцами»       И вновь — слово, которое еще вчера Гвен не ожидала услышать от Майлза.       «До члена мы когда-нибудь дойдем»       Вызывает внизу ее живота спазм. Гвен густо краснеет; эти представления и предположения давно одолевали ее: какой член Майлза в длине и обхвате, каков на вкус? Правдивы ли мифы о расе и соотношении? Хватило бы ее ладони, чтобы сжать его?.. И как бы Майлз отреагировал, если бы она, вдруг осмелев, провела бы языком по всей длине…       Черт, идея получить второй оргазм уже не кажется такой недостижимой.       «Но, рискну предположить: ты бы хотела его почувствовать»       На себе, в себе, увидеть — «Ты бы только знал».       «Знать, что ты желанна, что делаешь со мной, когда кричишь вот так       А порой — и просто смотришь»       Смущение опаляет кончики ушей. Пусть Гвен только что домастурбировалась до оргазма в, твою мать, женском туалете, и уже не пышет похотливым жаром, жаждой, в груди проносится лавина.       Гвен требуется время — успокойся и дыши, — чтобы отвести глаза, посмотреть на блеклый потолок и отвадить себя от мысли… мастурбировал ли он, думал ли о ней? Очевидно, что подобное не появляется из ниоткуда, да и сам Майлз говорил, что у него насчет нее есть пара идей, он просто не смог их должным образом озвучить (зато как описал!). Однако сам намек, предположение, что не она одна темными ночами кричит в подушку, задевает, трогает само живое.       «Я бы хотел тебе сказать»       Из Гвен вырывается вздох.       «И показать»       Крепись.       «Но так как это наш первый раз, и я не хочу нестись в кураж…       Я могу дать ощутить»       Она перестает дышать.       «Прямо сейчас»       И мозг внезапно коротит.       Гвен перечитывает сообщение дважды, прежде чем сглотнуть. Ее ресницы в ужасе и шоке распахиваются, а рот — черт, под языком одновременно копится слюна и становится сухо, как в Сахаре, — приоткрывается.       Неужели ночью он приглашал ее к себе?       И собирался сделать, претворить все, написанное ранее, в жизнь — реальность, сводящую с ума?       Нет, Майлз бы не стал — они же, черт возьми, не прошли еще десять тысяч свиданий и никогда не опускались с поцелуями ниже шеи. Ни в одной вселенной джентльмен Майлз Моралес не «ворвался бы в кураж» с чем-то подобным, он был бы максимально учтив и осторожен.       Гвен повторяет это: бормочет под нос, отвернувшись от диалога, и уверяет, обещает себе — не расстраиваться, не обижаться, если следующее, что она прочитает, будет не об этом. Майлз не станет!..       Но так хочется, чтобы он — да.       «И заменить свои пальцы ощущением, давлением       Которое бы оказал на тебя мой член, толкнувшись сквозь ткань»       Вау. Гвен замирает: очевидно, не то, чего она ждала, и крайне… странно? Переключиться с более интимного проникновения на обычное трение… С другой стороны, его твердый член — интересно, супергеройская сила позволит выломать ширинку и порвать к чертям ткань? — упирающийся, толкающийся в ее промежность сквозь штаны и шорты, пока Гвен исступленно цепляется за край стола…       Ей придется встать на носочки, чтобы соответствовать его росту, им обоим было комфортно, и Майлз мог беззастенчиво и абсолютно бессовестно хвататься, трогать и брать ее за бедра, подниматься до талии, задирая кофту, и опускаться, сильнее сжимать. До боли — которую она не ощутит в приступе адреналина и выброса эндорфинов или тут же забудет, ведь Майлз, черт возьми, Моралес, будет ее откровенно «драть» у себя в комнате, взрывая фантазию картинкой, представлением, как они выглядят со стороны и что произойдет, если Рио появится из ниоткуда и увидит, чем с Гвен занимается ее сын.       Майлз — милый, невинный парень, что хватает ее поперек талии, сильнее насаживает на его эрекцию, член, и выбивает хрипы, стоны, заставляет изогнуться до ломоты в спине и почувствовать, как поджимаются пальцы на ногах.       Майлз… В уголках ее глаз собираются слезы, и грудь сдавливает от натяжения и боли — Гвен больше не может контролировать этот ворох чувств, что испытывает к нему, они рвутся из нее — с криком, визгом, его именем и благоговением, обожанием и страстью. Гвен хнычет и сдирает ногти о край стола, мнет бумаги и плюет на незаконченные скетчи, прижимается к ним напряженной грудью, пока одна из ладоней Майлза, оставив на ее бедре синяк, скользит вверх — до живота, и сразу вниз — к лобку, а оттуда прямо к…       — Майлз! — Гвен глохнет от эха своего же крика и смаргивает видение, вздохнув.       Она берет свои слова назад: это было горячо. И, честно говоря, Гвен не ожидала, что подобное ее так сильно заведет, и в мозгу — судорожном, кипящем, — возникнет мысль: мог бы Майлз их нарисовать? Именно в той позе, где она стоит, склонившись, впившись в его рабочий стол, пока он — нависает сверху, прижавшись пахом к ней.       Наверное, это выглядело безумно пошло сбоку, но куда сильнее Гвен интересовал вид «перед» — перспектива Майлза, как бы он видел и наблюдал за ее извивающейся талией, ласкал рукой ее бедро…       «Я тебя люблю»       Неожиданно Гвен доходит до конца. Еще восемь сообщений, где она кончает, оставляет следы на паху Майлза, бесповоротно испачкав штаны, и после достижения оргазма опускается на стул. Вернее, Майлз помогает ей, даже здесь — в абсолютно грязной переписке, — найдя возможность позаботиться о ней.       Гвен выключает телефон. Произошедшее кажется отчасти нереальным, но у нее на руках прямое доказательство тому. Гвен несколько раз снимает блокировку, заходит в диалог, чтобы проверить, не сошла ли она с ума, повторно щипает себя, хоть прежде в спальне убедилась — это не чертов сон, ей все не снится, — и задумчиво откидывается затылком на стенку кабинки.       Ну, что она может сказать? Вау. Других слов у нее нет, да и вряд ли станет, захочет искать — вау. Майлз превзошел все из возможных ее ожиданий, он буквально выстроил эти самые ожидания из вчерашнего пепла, чтобы их превзойти, подарил незабываемые (мастурбацию в женском туалете она точно не скоро забудет) эмоции, исполнив заветное желание, и… даже как-то грустно с этим расставаться.       Нет, конечно, у Гвен останется переписка, и особо скучными вечерами-ночами она может к ней возвращаться — как из желания вспомнить, так и для несколько… иных вещей, однако эмоции уже будут не те, и с каждым разом, чем чаще Гвен будет обращаться к ним, тем меньше они будут в ней откликаться, вызывать сладкую дрожь и трепет, пока наконец не останутся только слова. Много слов — буквально стена, полная любви, благоговения и желания — взрослого, похотливого, которое она вряд ли в ближайшем времени от Майлза увидит и услышит (как-никак им еще нужно пройти десять тысяч свиданий, а ей — его испортить), но о котором не станет просить — Гвен не будет на него давить. Даже если очень хочет.       Значит ли это, что она уже влетела в лексус? И все предложения, доводящие ее до истомы, заставляющие низ живота скручиваться в узел, — не что иное, как пустая, широкая и прекрасная дорога, ее оргазм — растущая уверенность в вождении, бушующий ветер в волосах и голове, тогда как Майлз… ну, наверное, без контекста, сравнение с лексусом было бы приятно.       Гвен просто нужно принять: оно случилось, Майлз вложил в этот текст всего себя — и, к слову, все еще хотел услышать ее мнение, — и не стоит (конечно, можно, но велик шанс разочароваться) рассчитывать, что оно повторится, станет постоянным, а после — и вовсе перейдет…       О, Гвен, заткнись и выйди из кабинки.       — Черт, — хлопнув дверью, чтобы отрезвиться, она находит в зеркале себя, и, черт возьми, «беспорядок, хаос» — ей не синонимы.       Взъерошенные, торчащие клоками волосы, среди которых виднеется бледно-зеленая штукатурная крошка, повсюду алый цвет: на ее щеках, ушах и немного на шее (несмотря на то, что Гвен достигла оргазма минут десять назад и уже успокоилась, краска будто и не собиралась с нее сходить… ну, или настойчиво возвращалась), голубые глаза горят. Полные томной, не спавшей поволоки, они смотрят как бы сквозь и отражают прошлые и настоящие эмоции.       Бардак — все ее подобие формы: кофта смята и выдернута в спешке из-за пояса, юбка перекручена — Гвен одергивает ее, поправляет складки, включая кран и хватая сразу несколько салфеток. Нужно привести себя в порядок, потому что то, что она видит — себя, — сейчас, говорит, буквально кричит о том, что у нее был секс; и ее спешный побег, ерзания на стуле лишь сильнее укрепят в ее одноклассниках и учителе мысль: кому-то повезло.       Даже если этот «кто-то» сейчас сидит в другой вселенной и вряд ли думает о ней — вернее, о том, что сделал с ней.       Стоит ли ему поведать?       «Я попрошу»       Последнее из им написанного. Даже если Майлз хотел развернуть тему или поговорить о чем-нибудь другом, он не стал и дал ей место — переварить, побыть наедине, — Майлз терпеливо ждал. Оттого Гвен, выбросив салфетки и приведя себя в более-менее приличный вид, закусывает нижнюю губу: что вообще ей написать?       Правду — так, чтобы смутило? Попросить о большем, намекнуть? Разумеется, Гвен не станет принижать его заслуги, не будет врать, потому что, боже, это было хорошо, реально круто, но, может, стоит ограничиться нейтральным?.. Так сказать, «не влетать в кураж».

      «Не думал писать порно-рассказы?»

      Но с чего бы вдруг ей быть логичной?

      «Я слышала, они неплохо продаются

      Станешь известным, Человек-паук»

      Несколько мгновений, и появляется ответ.       «А потом извиняться на ютубе в третий раз?       Нет, спасибо»       Гвен хмыкает в усмешке. Даже посмотрев то видео, она так и не поняла, почему люди ополчились на супергероя в спандексе, от которого кожа преет во время боя и погони, за использование детской присыпки. Типа — алло? А как им быть? Сдыхать от духоты и собственного пота? Фу.       «К тому же, я бы хотел оставить это творчество лично для тебя»       Но Майлз вырывает ее из приступа супергеройской солидарности. Гвен моргает, ощущая, как ее надежда — то, от чего она себя упорно отговаривала, — медленно воскресает, стремясь добраться до сердца. Удар.       «Если позволишь?»       И вот второй. Она смотрит на два дурацких предложения, от которых у нее замирает сердце, и не знает, что ответить: вернее, она-то знает — сознание и ее тело, пальцы дрожат выпалить «Да!», окунув ее в негу приятного ожидания. Способного с мягкостью Майлза перерасти в длительное, нервное и напряженное, ведь он стеснителен, только открывает для себя (и для нее заодно) сексуальный мир и грязные переписки, отчего попытки могут повториться лишь с ее намеков, прямых слов.       Гвен жаждет, но вместе с тем не хочет давить, казаться помешанной, озабоченной или чересчур настойчивой, что с ее вспыльчивостью ни к чему хорошему не приведет. Ведь Майлз наблюдателен, он читает ее, словно открытую книгу, и, если уличит в ней хотя бы намек, поймет все сразу — и попытается исправить.       По той же причине Гвен не может солгать, и ответ найти становится трудней.       «Гвен?»       И будто уже, чувствуя сквозь вселенные ее сомнение, он пишет…       «Тебе не обязательно прямо сейчас давать ответ       Ты можешь подумать и решить»       Заставляющий проверить, перечитать вновь сообщения: ей же не показалось? Он действительно настаивает (отчасти) на ее ответе — на том, чтобы она позволила ему… чтобы он продолжил? «К тому же, я бы хотел оставить это творчество лично для тебя» — звучит как нечто, чем побаловались разок и хватит, никому не стоит знать. Но достаточно прибавить ответы Майлза сейчас, как он убеждает, заверяет, что у Гвен есть время подумать — будто она, блять, может сказать этой очаровательной мордашке «нет»? — и если она захочет, он ей предложит…

      «Второй раз?»

      Вылетает из-под пальцев быстрее, чем успевает обдумать. Гвен упирается носком конверсов Хобби, которые она так и не вернула, в пол и с кокетством добавляет:

      «Думаю, он бы помог мне составить полное впечатление

      Убедиться, так сказать, что ты был не разово хорош»

      Это совсем не то, о чем она думала буквально три минуты назад, и определенно не подходит под слова «не давить», но опять же: Гвен не была бы Гвен, если бы на шажок не попыталась все испортить.       Но не перегнула ли она? Мигающие точки в диалоге действуют на нервы.       «Идет»       И взрываются четырьмя буквами хлопушкой. Гвен натурально уставляется на телефон: «Идет»? Идет?! Майлз Моралес — мальчик-солнышко, мало того, что буквально уговаривал ее сделать первый шаг, войти с ним в нечто непонятное, от которого Гвен могла кончить во второй раз (все еще стоя в женском туалете посреди урока, между прочим), так еще и без зазрения совести на ее попытку во флирт и привычное поддразнивание, сказал… «Идет».       Что, блять, с ним не так?       И почему ее это волнует?       Оно будоражит. Теперь, когда все решилось, и Гвен получила ответ на свой вопрос: это повторится, — тысяча других обрушиваются сверху. Будет ли второй раз таким же горячим? Когда и где произойдет? Стоит ли ей волноваться и начать избегать мест с большим количеством народу, без возможности уединиться?       Гвен делает по туалету круг.       И останавливается, обратившись к зеркалу.       Румянец уже не такой насыщенный, ставший мягким, но по-прежнему видимый, говорящий. Она проводит по щеке ладонью, касается шеи, пытаясь тем самым магическим образом его снять, чувствует исходящий жар, не успевший остыть, и поджимает нижнюю губу. Будет ли она так же на Майлза смотреть?       После всего, что было и до чего он ее довел? Гвен думала, еще буквально вчера у нее было абсолютное преимущество перед ним. В их паре она была заводилой — немного бешеной, способной дойти до границы помешательства с перчинкой, где пошлые шутки — как возможность одновременно разрядить и накалить обстановку еще сильнее; Гвен бессовестно (и беззлобно) подтрунивала над Майлзом, дабы увидеть его смущение и то, как он опускает голову, уходя вглубь мыслей.       Она удовлетворялась, наслаждалась произведенным эффектом — Гвен бы делала это вечно, если бы ей позволили, если бы не окружающие и вероятность смутить Майлза до такой степени, что он откажется вылезать из своей комнаты. Она чувствовала… власть? Пожалуй.       Пока Майлз хрупко-бережно хранил ее сердце и мог словом растопить, уничтожить ее в пыль, не пересекая грани, делая все обстоятельно и мило, она «уравновешивала» баланс, пытаясь вывести его из себя. Ей казалось это справедливым: «ты мне — я тебе», несмотря на различие в уровнях пикантности и полученного эффекта. Но теперь…       Осталось ли у нее это преимущество? Майлз оказался не так плох — он оказался чертовски хорош в грязных переписках, заткнув ее за пояс, заставив в этот раз уже ее опустить голову из-за блуждающих мыслей — далеких от невинных, достаточно грязных и абсолютно развратных. Значит ли это, что и здесь мальчик-солнышко оказался лучше?       Отобрал ее силу, возможность «отыграться», оставил ни с чем — только смотреть на него с обожанием, смущением и абсолютным благоговением (с каким Гвен смотрела всегда, стоило Майлзу начать шептать ей на ухо очаровательные нежности или проявлять заботу, в которой, как ей казалось, она не нуждалась или не была достойна)…       «Я собираюсь тебя испортить», — да черта-с два.       Гвен была той, кто все это начал, она все еще была заводилой в их паре, и так просто дать себя опустить, отобрать у нее что-то, в чем она разбиралась и лавировала, едва не дотягивая до «профи»… ха!       Возможно, Майлзу просто повезло, — она упирается в края раковины, смотрит в зеркало на себя, — возможно, Гвен дала слабину, не ожидав, поэтому не устояла перед соблазном (плевать, что дважды), но это не значит, что подобное повторится. А даже если «да», Гвен попытается снова.       В конце концов она помнит, как Майлз покраснел, стоило ей выразить цель — причину, по которой они вообще вчера заговорили, — и с удовольствием ему напомнит. Как и о том, что он не смог вымолвить ни слова на банальный вопрос: «Что бы ты сделал со мной?» — а только написать. В темноте спальни, где его никто не увидит, мог брать подсказки в интернете и тратить время на придумывание острых, броских фраз.       В реальности же Гвен не даст Майлзу подобный шанс.       «Я бы очень хотел тебя смутить       Увидеть румянец на твоих щеках       Как ты глотаешь стоны, пытаешься вернуть себе контроль       А я бы отнимал у тебя его снова и снова, заставил бы дрожать подо мной»       И как бы Майлз ни писал — ночью, пока она спала и не могла ему ответить, противопоставить, войти в пошлый, грязный «конфликт», — как бы ни думал, что это будет легко и просто, и Гвен отдаст ему все (определенно не без боя), он ошибался. И она, опять-таки, напомнит.       Ведь переписки переписками, они — лишь небольшая часть их общения, где все остальное — видеозвонки и встречи, объятия и поцелуи, ее пошлые шутки, от которых он краснеет и пытается укрыться, а она — упивается, хочет еще и еще, пока в поражении Майлз не застонет.       И пусть это звучит садистски, но… кто сказал, что из них двоих покраснеет (только) она? В реальной жизни Майлз — солнышко, самый невинный на планете человек, и если слова о сексе, о том, как Гвен собирается его испортить, доводили Майлза до дрожи, то что с ним будет, когда Гвен ткнет его в его же переписки? Возможно, упомянет, что именно сделала она? Он ведь хотел реакции, хотел ответа, треклятых комплиментов.       И что ж, Гвен готова ему их дать.       На личной встрече.       Она хочет его увидеть. И берет телефон.       Но не пишет — испытав секунду промедления, Гвен звонит. Наверное, это неправильно, Майлз сейчас на занятиях, да и ей бы тоже по-хорошему там быть, однако по-прежнему ждет. Один гудок, второй, на третий она обычно сбрасывает либо от нетерпения, либо от понимания, что Майлз занят, и он ей перезвонит. Но не успевает нажать кнопку «отбой».       — Гвен? — слегка запыхавшийся и обеспокоенный голос шепчет ей в ухо. — Что-то стряслось?       И весь напор, все желание его размазать и показать, кто здесь главный, уходят. Гвен прикрывает глаза: она безнадежна.       — Мы можем увидеться? — и тем не менее цель остается прежней. Гвен опирается на раковину поясницей, вжимает предплечье в живот. Чувство вины, что она выдернула Майлза для пустой болтовни (неужели это не могло подождать? До звонка, хвала богам, осталось не так уж много), начинает подбираться, наседать.       — Сейчас? — в нем сквозит тревога. Вина расцветает сильнее, и Гвен знает: если она скажет «Да», Майлз бросит все, он прыгнет в ее вселенную или протянет руку, чтобы утянуть в свою, где будет слушать, обнимать и целовать, сколько бы она ни попросила.       — Нет, — поэтому быстро пресекает его мысленный процесс. Гвен потирает лоб. — Нет, — еще мягче, совсем мягко, шепчет: — у нас и без того проблемы с пропусками. Да и у тебя вроде бы сегодня важная контрольная?       Майлз хмыкает:       — Как раз в процессе, — и бьет ее под дых. Тут же заверяя: — Но я уже все сделал! Осталось дождаться звонка.       Хорошо. Она кивает. Не говорит, но кивает: каким-то неведомым образом, магией Майлз умеет успокоить на расстоянии, снять напряжение с ее плеч прежде, чем Гвен осознает, насколько велика на них тяжесть, дискомфорт.       — Хочешь позависать? Зайти в игровые автоматы и надрать пару компьютерных задниц, — растягивает слова, очевидно для тех, кто сейчас проходит мимо или может услышать в пустом коридоре. — Или же устроить домашний ужин под сериалы, которые мы по определенным причинам не могли посмотреть?       Гвен хмыкает в улыбке. От подобных предложений ее сердце млеет, и если бы она не наслаждалась каждой чертовой секундой этого ощущения, теплоты и безграничной нежности (или кто-нибудь ей года два назад сказал, что она будет млеть), Гвен бы сморщилась или ругнулась. Но вот она, вот он, и они — обсуждающие планы.       Гвен чешет щеку. По правде говоря, она лишь сейчас осознает, как сильно скучала. Да, возможность путешествовать между мирами без препятствий (кхм, читай — Мигеля) с часами хоть каждый день спасала: они знали, что она у них есть, и никто больше — Майлз и Гвен будут биться до последнего, — ее не отнимет, однако они все еще подростки с экзаменами, паучьей жизнью, Паучьим обществом и целой мультивселенной, где если не постоянно, то периодически требовалась их помощь. Даже при всем желании Майлз и Гвен не могли видеться так часто, как хотели бы, и с одной стороны от этого грустно, на душе становится тоскливо, с другой же, когда они наконец могут отодвинуть свои планы или создать новые, включающие друг друга…       — Зачем выбирать? — эта самая душа расцветает, готовая вдохнуть, впитать каждое мгновение, проведенное наедине.       Майлз слышит ее улыбку и, она готова поклясться своим межвселенским паучьим чутьем, завязанном на этом парне, улыбается в ответ.       — Да, но кое-что все же выбрать придется, — замечает он. — К тебе или ко мне?       — О, ну тут все просто, — говорит она, будто само собой разумеющееся: — твой мир мне нравится больше.        — То же самое могу сказать и про твой: вся эта акварель, пастель и радуга от твоей улыбки, — Гвен уже говорила, как на нее действуют его комплименты? И как после полного успокоения, схлынувшей краски, стоит ей обернуться к зеркалу, она распускается на ее щеках вновь. Гвен прикладывает руку ко лбу — теплый, опускается ниже, и она — кипяток.       Порой ей хочется, чтобы он просто заткнулся. В самом лучшем смысле этого слова, потому что черт…       — Наверное, если бы я привел туда учителя по рисованию, его «высокие стандарты» были бы наконец удовлетворены, — бормочет, напевает, как будто не волнуясь, что преподаватель, смотрящий на искусство иначе, нежели Майлз с его открытостью, яркими красками и броским, уверенным штрихом, целенаправленно занижает ему оценки. В его аттестате будет слишком много четверок.       — Ты уделаешь его, Человек-паук, — Гвен смотрит на дверь, чтобы никто не вошел, и, наверное, Майлз задумывается, где она, раз называет его так.       Тихо, но достаточно различимо, если бы кто-нибудь оказался рядом. Он вспоминает, слышал ли на ее стороне хоть какие-то звуки, двери или учеников, возможно, сопоставляет с тем, что не прошло и пары минут после неловко-острого диалога про порно-рассказы, как она ему позвонила. Майлз соединяет пазлы в своей умной голове…       Дз-з-з! И вздрагивает, когда на обеих Землях звонок с урока пролетает над стенами школ. Опять же: Гвен любила синхронность их миров — это снимало дополнительную головную боль в подсчете часов, куче заметок, что она или Майлз могут быть заняты тогда-то, но для другого это абсолютно иная дата и час; не говоря уже о том, что они могли желать друг другу доброго утра или спокойной ночи, и это вправду для них обоих были утро и ночь.       Маленькая деталь, заставляющая думать, что между ними не такое гигантское расстояние, не тысячи вселенных — что они живут и дышат под одним небом, всегда друг у друга есть.       — Кажется, ты дождался звонка? — говорит Гвен и втайне надеется, что Майлз не солгал о законченной контрольной, она не отобрала у него время, которое он мог бы потратить на перепроверку ответов, решить задачку-другую иначе и, как следствие, получить лучший — заслуженный, — балл.       — Да, — отзывается он, и в динамике слышится шум: открываются двери, кто-то даже пытается прихлопнуть Майлза, застрявшего там, из кабинетов выходят ученики и учителя, начинается галдеж. Гвен снова смотрит на дверь: теперь за ней не так уж тихо, и две девчонки с параллели заходят, обсуждая новенького и его предпочтения, ничуть не смущаясь посторонних. Гвен отодвигается от раковины, давая место. — Увидимся вечером?       И как бы ей ни хотелось продолжить диалог, она вынуждена согласиться.       — Люблю тебя, — произносит Майлз. По привычке, незаметно ставшей таковой, но по-прежнему заставляющей Гвен испытывать трепет — боже, как же она его любит, — Майлз ждет, когда Гвен нажмет кнопку «отбой».       Она опускает телефон и смотрит перед собой: события сегодняшнего утра и прошлого диалога наслаиваются друг на друга и кажутся сюрреалистичными. Как они могут быть столь разными, диаметрально противоположными, а главное — заключать в себе одного-единственного человека? Майлз — милый, добрый и бесконечно нежный, оттого после разговора и его мягкого тембра, все еще шелестящего в ее ушах, ощущение неправильности происходящего — того, как Гвен половину урока провела в кабинке, кончая от его грязных переписок, когда он с благоговением о ней заботился и переживал, — бьет по голове.       «Это была идея Ганке».       Наверное, это неправильно, но, может, текст писал не он? На самом деле, Гвен бы не удивилась, если бы узнала (нет, не то, что Майлз дал другу писать нечто подобное в ее адрес), что он за ночь создал искусственный интеллект или типа того, чтобы исполнить ее небольшую мечту — точку на карте, где целью является его раскрепостить.       Однако вместе с тем маленький червячок дырявит заднюю стенку черепной коробки: нет, не может быть все так складно — и даже уверенность Майлза в повторной попытке не даст гарантии, что ИИ выдержит нагрузку, адаптируется, если Гвен ему ответит.       К тому же, за ночь? Серьезно? Либо он планировал нечто подобное раньше (что вряд ли, ведь тему Гвен подняла спонтанно и изначально говорила о матерных словах), либо Майлз — действительно гений (и даже без ИИ Гвен это признает), либо — что более вероятно, — она ищет подвох там, где его нет, перекручивает и зачем-то усложняет, когда в целом можно расслабиться, черт возьми, во всех смыслах наслаждаться и не париться.       Гвен выдыхает, проверяет телефон и переписку: нет, прямо она не спросит. Однако они все еще встречаются сегодня вечером — и по поведению Майлза, его реакции и мимике, изменении в телодвижениях, она сможет сказать наверняка.       Ему будет дискомфортно, стыдно, он вряд ли посмотрит ей в глаза — опять-таки, это не телефонная переписка, — и там она удовлетворится, сможет заткнуть Майлза за пояс, немножко поиздеваться и уже с наслаждением и легким трепетом дождаться многообещающего второго раза.