Eyes Don’t Lie

      Хёнджин нервно кусает губы, стоя за кулисами и наблюдая за толпой людей в зале. Он никогда не был социофобом или чем-то подобным, но большая сцена, софиты и галдёж собравшихся зрителей заставляют руки дрожать, а ладошки потеть. Такое волнение бывает перед важным моментом в жизни и с ним никак не справиться. Это нужно просто пережить и отпустить, но коленки всё равно трясутся. Брюнет прикрывает глаза, медленно считая до десяти, чтобы отвлечься, но шум из зала мешает сделать это, поэтому он сдаётся.       — Хёнджин, ты надоел! — парень дёргается, когда уже выступившая Рюджин бьёт его по плечу. — Я тебе губы целых полчаса красила, чтобы ты за секунду сожрал помаду?!       — Я по привычке, — вяло отвечает Хван, чувствуя лёгкую тошноту, когда объявляют следующий номер. После этой пары студентов выступает он.       Девушка закатывает глаза и достаёт кисточку с помадой из своей поясной сумки. Она разворачивает парня к себе и держит пальцами за подбородок, пока обновляет цвет. Хёнджин держится изо всех сил, чтобы не поджать губы, потому что его подруга по-настоящему страшна в гневе, а в руках у неё предмет, который вполне может сойти за орудие пыток.       Мысли съедают его без остатка, медленно пережёвывая и возвращая к тем моментам, где есть Феликс. Глубоко в душе Хёнджин знает, что это значит, но не может позволить себе открыться, признаться самому себе и окунуться в это с головой. Всегда страшно что-то менять в своей жизни, ведь порой перемены бывают совсем не радостными. Слишком много всяких «если», которые не дают покоя тараканам в голове, и слишком много воспоминаний, которые только укрепляют тревоги.       — Я не понимаю, зачем всё это, если все всё равно либо танцуют, либо поют, — признаётся Хван, отмахиваясь от мыслей.       — Я тебе сейчас кисточку в рот засуну, если продолжишь шевелить губами, — грозится Рюджин, коротко здороваясь с подошедшим Феликсом.       И тут мир Хёнджина переворачивается вверх ногами. Он виделся с ним на репетициях и в университете после того случая, и каждый раз все внутренности стягиваются в узел, а сам парень и слова сказать не может, ведь если откроет рот, то не сможет сдержать весь тот поток слов, который состоит из желаний, вопросов и чувств. Он стоит, не отрывая взгляда от блёсток на лице Ли, которые видно даже отсюда, и от таких же розоватых губ, как и у него самого. Одна мысль о том, что Рюджин красила их одной кистью, заставляет сердце забиться чаще, а голову заболеть от всех мыслительных процессов, которые активируют некий запыленный механизм внутри него. Феликс смог его восстановить и Феликсу же суждено его сломать, но этого Хёнджин никогда не признает, продолжая закрывать глаза на то, что уже даже ему самому понятно.       — Давай ты потом его убьёшь, — усмехается Ли, подходя ближе, чтобы оценить работу. — Мне ещё с этим олухом танцевать.       Хван бросает короткий взгляд на подругу, намекая, чтобы та убрала от его рта кисть, и та тяжело вздыхает, выполняя его просьбу.       — Помни, что мне тебя поднимать ещё надо, — ухмыляется он. — Я же и со сцены скинуть могу.       — Я тебе потом руки оторву.       — Попробуй.       Их разговоры не перестали быть ядовитыми и грубыми. Хёнджин не перестал желать врезать ему как можно сильнее, и это ему нравится. Нравится, что, несмотря на всю чертовщину, что происходит между ними, никто из них не пытается вести себя по-другому, плескаясь ядом и капая им прямо на незажившие раны. Странно осознавать, что их связывает слишком многое и это же отталкивает дальше, образуя бездонную пропасть, которую не обойти и не пересечь. Он никогда в этом не признается, но ему безумно нравится этот блеск в глазах Феликса каждый раз, когда они на грани ссоры.       — Ладно, я пойду переоденусь, — Рюджин довольно рассматривает свою проделанную работу и щурит глаза. — Только попробуй снова съесть помаду. Я тебе язык оторву и засуну в задницу.       — Как скажешь, — говорит Хёнджин, не шевелясь, пока подруга не пропадает из виду, а потом тихо её передразнивает, надеясь, что та никогда об этом не узнает.       — Переживаешь? — спрашивает Феликс, разглаживая складки на своей рубашке.       — Наверное, — сухо отвечает Хёнджин. — Не знаю.       Все их нормальные разговоры всегда ограничиваются парой слов, ведь это странно — разговаривать с Феликсом без оскорблений и без злости. Хёнджин не привык не грубить ему в ответ на каждое сказанное предложение, поэтому предпочитает молчать.       — Не бойся, — вновь заговаривает Ли. — Представь, будто мы на репетиции.       — Не получится, — усмехается брюнет. — На сцене ты не будешь орать, что я бревно. Ты вообще сейчас будешь мило улыбаться и играть роль страдальца.       — Вообще-то, страдалец ты, а я похуист.       — Точно, — тихо смеётся Хёнджин. — Только мне кажется, что если я сделаю бровки домиком, то весь тот слой непонятной херни, что Рюджин наложила мне на брови, посыплется с меня.       Улыбка сама по себе появляется на лице, а в груди становится тепло. Так бывает, когда человеку комфортно с другим и когда ваши разговоры не понимает никто, кроме вас. Хван действительно ценит это и верой и правдой хранит тайну о появлении ролей страдальца и похуиста в их танце, чтобы никто не понял, почему они смеются.       — На сцену приглашаются Хван Хёнджин и Ли Феликс! — объявляет ведущий.       Хёнджин шумно сглатывает и в последний момент поправляет костюм перед выходом. Феликс ловит его за руку в последний момент, и Хван резко тормозит, взглядом спрашивая, зачем он это сделал.       — Просил же снять все свои кольца и браслеты, — поясняет он, пытаясь стянуть с пальцев все разом.       — Я забыл.       — Давай мне, у меня карманы есть.       Они возятся ещё минуту, и от этой заминки брюнет только сильнее начинает переживать. На себе он ловит вопросительный взгляд ведущего, который так и стоит посреди сцены, ожидая одну из последних выступающих пар, а шум в зале повышается, когда люди начинают спрашивать друг у друга про опаздывающих студентов.       Хёнджин знает, что где-то в зале сидят Рюджин, Минхо и Сынмин, и знает, что Ким обязательно заснимет всё их выступление, чтобы потом напоминать о нём при любом удобном случае, но сейчас весь его мир сужается до Феликса, который привычно встаёт к нему спиной и чуть дёргается, когда холодная ладонь брюнета прикасается к голой груди. Сердце громко стучит у обоих, и Хёнджину кажется, что ещё секунда и он упадёт в обморок от волнения, но, как только до ушей доносится знакомая мелодия, а руки Феликса обхватывают его за запястья, тело дальше начинает двигаться само.       Хван всё ещё считает себя ужасным танцором, которому не хватает плавности, чувственности и чёткости движений, в отличие от Феликса, который будто пропускает через себя музыку и полностью отдаётся танцу. Каждый взмах рукой, каждый шаг и поворот не позволяют оторвать от себя взгляд. Их танец — история о любви двоих людей, которые переживают сложный период в отношениях. Хёнджин играет роль спасателя, который всеми силами пытается удержать рядом с собой любимого в лице Феликса, чья любовь померкла и осталась только привычка быть рядом. Взгляд Ли обжигает, тепло его тела сводит с ума, когда Хван поднимает его, делая с ним поворот. Хёнджин пропускает через себя все эмоции человека, который переживает болезненный разрыв, прижимается ближе к тому, кому это не нужно, обхватывает ладонями чужие щёки, размазывая пот и макияж, срывая блёстки, которыми любовался ещё две минуты назад, и хватается за сердце, когда его грубо отталкивают и поворачиваются спиной. Музыка становится тише, свет в зале потухает, а софиты направлены только на двоих. Уже под конец танца софит Феликса гаснет, и на сцене видно только Хёнджина, который тянет руку навстречу пустоте и не получает в ответ ничего. Парень тяжело падает на колени и опускает голову, сминая ткань рубашки на груди, изображая вселенскую печаль.       Музыка обрывается, но брюнет продолжает неподвижно сидеть, тяжело дыша от усталости, выжидая положенное время, ведь иначе Феликс точно убьёт его. Зрители в зале молчат несколько секунд, а затем одновременно начинают аплодировать, а одногруппники и однокурсники за кулисами ещё и свистят, подбадривая товарищей. Свет снова загорается, и только тогда Хёнджин поднимается с колен, делая поклон вместе с Феликсом, прежде чем скрыться за кулисами, на ходу стягивая с себя прилипшую к спине рубашку.       — Ты налажал в середине, — говорит ему Ли вдогонку, пялясь на чужую широкую спину. — Слишком долго стоял со мной, мы пропустили одно движение.       — Насрать, никто же не заметил, всем понравилось, — отмахивается парень, рукой утирая пот с лица.       — Госпожа Ким убила бы тебя, если бы ты был на моём факультете.       — Как хорошо, что я на архитектуре, а не на хореографическом, — едко усмехается Хван, хватая все свои вещи с общего стола. — Пошли.       — Куда?       — Мама в зале, надо поздороваться, — Феликс хмурится, не двигаясь с места. — Чего встал? Я сочинил историю, что мы хорошие друзья, так что иди и сделай вид, что жить без меня не можешь.       — Как же ты меня бесишь, — закатывает глаза Ли, наспех переодеваясь. — Ты просто невыносимый.       — А у тебя тогда проблемы со вкусом, — бросает напоследок Хван и первый покидает кулисы, спускаясь в зал.       — Мудак.       На улице уже смеркается, и усталость понемногу накрывает Хёнджина, а голова болит, пока он глазами ищет Хван Джису. Она говорила, что займёт дальние ряды, но встречает её парень только у самого выхода. Госпожа Хван стоит в своём чёрном пальто, надетом не по погоде, которое умело скрывает начавший появляться живот. Хёнджин приветливо ей улыбается и наклоняется, чтобы та поцеловала его в щёку, оставив яркий след от помады. Сама по себе Джису выглядит статной холодной женщиной, которую не интересует никакой семейный очаг и прочие вещи, которые присущи обычной среднестатистической жене и матери, но Хван знает, какая она на самом деле за всеми непробиваемыми масками.       — Хорошо выступил, милый, — её губы трогает лёгкая улыбка, а рука в тонкой перчатке почти невесомо поглаживает плечо сына. — Не знала, что ты умеешь так танцевать.       — Я тоже не знал, — признаётся Хёнджин и оборачивается, когда рядом с ними вырисовывается Феликс.       — Здравствуйте, госпожа Хван, — солнечно улыбается он, стоя настолько близко к брюнету, что почти касается его плеча своим. — Прекрасно выглядите.       — Здравствуй, Феликс, — женщина вежливо кивает блондину головой. — Благодарю. Всё хорошо? Никто не беспокоит?       — Нет, всё в порядке, что странно, ведь…       — Давай мы обсудим рабочие вопросы в более приватной обстановке, — Джису приподнимает руку, намекая, чтобы Ли прикусил язык, и тот послушно замолкает, понимающе кивая. — Вы молодцы, жаль, что первое место не ваше.       — Да ну его, это первое место, — отмахивается Хёнджин. — Как там мини-паразиты?       Госпожа Хван приподнимает брови, услышав подобное обращение к детям, и Хёнджин тут же тушуется, бормоча под нос извинения. Из-за всплеска гормонов Джису выходит из себя по щелчку пальцев, и Хёнджин правда не понимает, как отец всё ещё жив, ведь, учитывая его скверный взрывной характер, молчать он не может и наверняка становится инициатором всех ссор как мелких, так и крупных.       — С детьми всё в порядке, — отвечает она, сильнее кутаясь в лёгкое пальто. — Живот растёт слишком быстро, и я уже подумываю обновить гардероб.       — Отлично, я могу съездить с тобой по магазинам.       — Ты сам это сказал, — хитро щурится мама и недовольно вздыхает, когда телефон начинает звонить. — Мне нужно ехать, иначе мой муж сейчас сошлёт сюда все службы.       — Тогда позвони мне, когда надумаешь поехать закупаться, — просит Хёнджин. — И трубку возьми, а то реально сейчас вертолёт отправит за тобой.       — Ты прав, пора бежать, — спохватывается женщина, быстро обнимает сына, кивает Феликсу и выскальзывает из зала.       Хёнджин ещё минуту смотрит ей вслед, пока цоканье каблуков не затихает и только потом замечает, что теперь они не только вдвоём с Феликсом. К ним успевает присоединиться бóльшая часть компании вместе с Рюджин, которые ещё не ушли домой.       — Теперь я свободен? — привычным безразличным тоном спрашивает Ли, стирая с лица улыбку.       — Ага, вали, — так же безразлично отвечает Хёнджин. — Кого подвезти?       — Меня, — тут же отзывается Рюджин, не обращая внимания на ушедшего Феликса.       — А что за акция милосердия такая? — спрашивает Минхо, склоняя голову.       — Пока я добрый.       — Да что мы тормозим? — Сынмин бесцеремонно хватает Хвана под руку. — Тут такси бесплатное, чего думать?       — Сынмин сегодня платит мне за бензин, — широко улыбается Хёнджин под недовольное хмыканье Кима. — Меньше пиздеть будешь.       — Я тебя дома угощу фирменными кимчи и говядиной.       — Сынмин едет бесплатно, — резко переобувается Хёнджин, и уже сам хватает друга за руку, таща к выходу. — Поехали, еда не ждёт.       С настоящим одиночеством Хёнджин сталкивается, как только перешагивает порог своей квартиры. Ему нравится жить одному, но в последнее время в груди постоянно что-то сжимается, а тяжесть мыслей давит, стоит остаться наедине с собой. Кками мирно посапывает на его кровати, прямо на подушке, хотя Хёнджин упорно старается отучить его лезть туда без разрешения. В холодильнике пусто, в раковине гора немытой посуды, а на рабочем столе неимоверный срач. В такие моменты всегда понимаешь, что стараться просто не для кого. Что никто не накричит на тебя за бардак, ни перед кем не будет стыдно за отсутствие чистой кружки или ложки и никто не разбавит звенящую тишину, которая слишком сильно бьёт по ушам. Такая тишина совсем не умиротворяет. Она давит со всех сторон, как стены на человека, страдающего клаустрофобией, и продолжает сжимать до тех пор, пока воздуха в лёгких не останется, а руки не начнут дрожать от безысходности. Такое случается редко, но Хёнджин всё равно никому никогда не расскажет, что по-настоящему боится остаться один и не важно, в каком смысле. Одиночество оно и есть одиночество, не важно, как вы его называете.       Парень стягивает толстовку и устало плетётся в ванную, по пути избавляясь от остальной одежды, чтобы встать под ледяной душ, не дождавшись горячей. Весь пот, макияж и блёстки стекают вниз вместе с эмоциями, которые он сегодня пережил. Лёгкая улыбка сама по себе появляется на лице, когда он прокручивает в голове каждый, даже секундный, момент, проведённый с Феликсом. Хван убеждает сам себя, что это лишь способ отвлечься и подумать о хорошем, но как только смотрит на себя в зеркало и видит искрящиеся от счастья глаза, понимает, что попал. Конкретно попал. Как девчонка, которую мальчик впервые пригласил станцевать медленный танец. Как парнишка, которому впервые ответили взаимностью, приняв надёрганный с чьей-то клумбы букет. Как ребёнок, которому подарили тот самый огромный набор лего, который тот давно хотел. Примеров куча, но все они ведут к одному итогу: этих людей счастливыми сделал другой человек, который успел стать целым миром для них. Счастье многогранно, многогранна и любовь, но оба эти чувства тесно переплетены между собой, потому что одно без другого не существует, как солнце без луны и огонь без кислорода.       Хёнджин прикрывает глаза, касаясь лбом прохладной поверхности запотевшего зеркала. Он не должен думать об этом и уж тем более не должен улыбаться своим мыслям, но чем больше он сдерживает себя, тем сильнее ему хочется продолжать. Запретный плод сладок, а Хван вкусил его, и ему оказалось недостаточно. Именно это его пугает. Он не знает, что испытывает по отношению к Феликсу, потому что Хёнджину всё ещё очень сильно хочется врезать ему по лицу, а затем до боли поцеловать, кусая чужие губы до крови.       Из душа брюнет выходит с единственным желанием лечь в кровать и проспать все выходные, но неожиданно загоревшийся экран телефона всё же привлекает внимание, и он замирает, видя сообщение от контакта «придурок». Сон тут же отходит на второй план, а сам Хёнджин с ногами забирается на диван, обхватывая телефон двумя руками и буквально гипнотизируя его, думая, что Феликс напишет что-нибудь ещё.       Придурок:       Твои побрякушки у меня       Ты забыл забрать

You: Приеду

      Придурок:       Жду       Вот так просто. Всего одно слово заставило подскочить с места, а щёки заболеть из-за улыбки от обычного «жду». Хёнджин правда не помнит, когда в последний раз так быстро собирался, и, когда он уже стоит в лифте, нажимая на кнопку первого этажа, пытается откинуть сомнения прочь. Он же просто заберёт свои украшения, которые Феликс забыл ему вернуть? Они дорогие и большинство из них — подарки от близких людей, поэтому он уже сидит в машине и нетерпеливо ждёт, пока кричащая мамочка отгонит своё чадо, прилипшее к BMW. Ведь поэтому становится смешно от того, как жалко он выглядит, пытаясь найти оправдание всему, что угодно, но только не признать истину, которая вот уже вторую неделю сжирает его изнутри, обгладывая кости. Страх творит с людьми ужасные вещи, но ничто не переплюнет любовь. Любовь толкает на необъяснимые поступки, туманит разум, заставляет натянуть розовые очки и просто жить в моменте, не слыша и не видя ничего, кроме того, кто заставляет сердце трепетать. Хёнджин знает, каким гнилым Феликс может быть, и он прекрасно знает, что Ли никогда не выберет его, если выбор встанет между ним и самим Феликсом. Любовь часто романтизируют, но Хёнджин слишком реалист, чтобы верить в чудеса. Только вот проблема совсем не в том, что он знает о каждом недостатке Ликса. Проблема в том, что ему абсолютно плевать на них, ведь сам он ненамного лучше. Возможно, даже хуже.       Всё как в тумане: дорога, светофоры, редкие люди, спешащие куда-то в такой час. Хёнджин не видит ничего из этого, кроме заветного дома, знакомого подъезда и лестницы, по которой бежал, кажется, целую вечность назад. Хван тормозит только тогда, когда заносит палец над звонком. Всё это неправильно, странно, необъяснимо. Почему он чувствует всё, что творится внутри него? Почему Феликс захватил его мысли, а губы его пленили разум? Хёнджин не должен ощущать все эти эмоции. Ему бы по-хорошему развернуться и ехать домой, но ведь Ли ждёт. Поэтому он всё же нажимает на звонок, слыша неприятный звук, и руки начинают чуть подрагивать от внезапного страха.       Феликс открывает сразу же, будто только его и ждал. Молча пропускает внутрь, просит закрыть за собой дверь. Здесь ничего не изменилось с последнего визита Хёнджина, только пол теперь чистый, а Ли выглядит здоровым и в какой-то степени счастливым. Оба парня молчат, пристально разглядывая друг друга, ждут, пока кто-то из них сделает первый шаг, переступит через начерченную ими же черту и сотрёт все границы, воздвигнутые между ними, словно каменная стена. Ли проходит в небольшую гостиную, ожидая, что Хёнджин пойдёт за ним, и берёт в руки кучку украшений, так же молча протягивая их брюнету.       — Почему сразу не вернул мне их? — прокашливается Хёнджин, мысленно ругая себя за такой глупый вопрос.       — Забыл, что они у меня в кармане, — жмёт плечами Феликс. — Больше ничего не нужно?       Ты.       Ему нужен только он, как кислород огню, как писателю его муза и как детям их родители. Прямо здесь и сейчас Хёнджину нужен только Феликс, даже если он ненавидит его всей своей пропитанной обидой и злостью душой за всё то, что он испытывает по отношению к нему. Ему плевать. Плевать на последствия, потому что чужой взгляд пленит, а голос завораживает.       — Можно спросить? — спрашивает он, не отводя взгляд. Феликс коротко кивает. — Почему я?       — В каком смысле?       — Почему ты влюбился именно в меня? Что во мне такого?       — Ну, уж точно не твоё лицо, — коротко и как-то горько усмехается Феликс, переступая с ноги на ногу.       — Я серьёзно.       — Потому что ты — это ты, — тихо начинает он. — Ты всегда был рядом, даже если я вёл себя как законченный мудак. Ты протянул мне руку, когда мне было плохо, это много для меня значит. Мне нравится то, каким хорошим человеком ты являешься, даже если ненавидишь меня. Ты пиздец как раздражаешь меня, но это не отменяет того факта, что я думаю о тебе чаще, чем о себе. Я люблю в тебе всё, и мне кажется, что с каждым разом влюбляюсь ещё больше, потому что ты продолжаешь протягивать мне руку, в то время как остальные отворачиваются.       Хёнджин моргает, меняясь в лице. Всё лицо Феликса горит, пока он стоит посреди комнаты и ждёт ответа. Ему кажется, что Хван ударит его, растопчет в пыль и забудет, как страшный сон. Ли обнажил свою душу и уже готовится к тому, что её разорвут в клочья, но он совсем не ожидает того, что Хёнджин подойдёт ближе и припадёт к его губам, обхватывая его лицо своими огромными ладонями.       От неожиданности Феликс замирает, широко распахнув глаза. Хёнджин не напирает, лишь поочерёдно сминает мягкие губы, но, не получив желаемой отдачи, понимает, что оплошал. Не нужно было так резко целовать его, не позволяя сделать выбор, но по-другому Хван не может. Не тогда, когда Феликс говорит такие искренние вещи и когда верит в то, что Хёнджин тот человек, который будет с ним, несмотря ни на что.       Хван отстраняется, смотря в глаза напротив, и тяжело дышит, подбирая нужные слова. Кончики ушей краснеют, а руки всё так же лежат на веснушчатых щеках, почти неощутимо поглаживая их большими пальцами. Они стоят посреди гостиной, погрузившись в тяжёлое молчание, и как только брюнет открывает рот, чтобы извиниться, сказать, что это был лишь резкий порыв быть ближе, то Феликс сам затыкает его поцелуем, обвивая руками шею.       Ли не сдерживает себя и даже не пытается, будто старается запомнить каждый момент и каждый изгиб. Он больно кусает за губы, скользит языком в чужой рот, бродит руками по всему телу, забирается под футболку и до красных полос и шипения Хёнджина царапает спину. Хван давится собственным стоном, когда Феликс проводит своим коленом по его напряжённому члену, создавая такое необходимое ему сейчас трение.       Перед глазами всё плывет, и брюнет сам не замечает, как бездумно шагает следом за Ли, ни на секунду не отрываясь от него. Сейчас мир сужается только до чужих губ, звука поцелуев и редких стонов, когда руки проходятся по слишком чувствительным местам. Хёнджин шепчет в губы, чтобы Ликс его остановил, оттолкнул, потому что это всё неправильно и так не должно быть, но Феликс только сильнее притягивает к себе, тает в чужих руках, отдавая ему себя полностью без остатка.       Хёнджин отстраняется от блондина только для того, чтобы быстро стянуть с того футболку и отбросить куда-то в сторону. Он сам не знает, когда они успели добраться до спальни, но сейчас не хочет об этом думать, сосредоточившись только на припухших зацелованных губах. Всё тело Феликса покрывается мурашками, когда голая кожа встречается с прохладным постельным бельём, а сам он с ума сойти готов от тяжести Хёнджина на себе, от его горячей кожи и шершавой руки, которая пробралась в штаны и размазала по члену естественную смазку.       Ли открывает рот, собираясь попросить, чтобы Хёнджин не останавливался, но забывает обо всём на свете, когда Хван осыпает его короткими поцелуями вперемешку с укусами, оставляя красные пятна и медленно спускаясь вниз к напряжённому животу. Феликс сглатывает вязкую слюну, когда парень стягивает с него штаны вместе с бельём и горячим дыханием опаляет влажную головку, стреляя хитрым взглядом наверх.       — У тебя есть? — хрипло начинает спрашивать он.       — В тумбочке, справа от тебя, — нетерпеливо отвечает Феликс, не сводя внимательного взгляда.       Хёнджин усмехается, мажет губами по чувствительной головке, из-за чего Феликс тихо матерится себе под нос, и быстро уходит к нужной тумбочке, буквально переворачивая всё содержимое вверх дном. Не успевает Ли подумать, что без Хёнджина слишком холодно, неуютно и нехорошо, как Хван возвращается на своё место, кидая рядом с собой бутылочку со смазкой и презерватив. Он старается не думать, чем он занимается и, главное, с кем он это делает, потому что не может быть так хорошо с неправильным человеком.       Хёнджин хаотично целует Феликса в губы, мажет губами по щекам, стараясь поцеловать каждую веснушку по отдельности, бормочет себе что-то под нос, пока разогревает смазку и подставляет один палец ко входу, плавно входя внутрь.       — Скажи, если что-то будет не так, — просит он, хорошо смазывая тугие стенки, внимательно следя за выражением лица Ли.       — Если что-то будет не так, то я уебу тебя с ноги, — шепчет в ответ Феликс, разводя ноги шире и цепляясь пальцами за покатые плечи.       — Бесишь меня.       Судя по выражению лица Феликса, он собирается сказать что-то грубое, но Хёнджин вовремя затыкает его мокрым поцелуем, тут же проталкивая язык внутрь, и активно двигает уже двумя пальцами, разводя их на манер ножниц. Ли мечется по кровати, тихо стонет в самые губы, вызывая у самого Хёнджина табун мурашек, а рукой обхватывает чужой стояк, рвано водя ей вверх вниз, сжимая до звёздочек перед глазами.       Они не нежны друг с другом, как бывает у обычных парочек. Хёнджин целует жадно, до нехватки кислорода и онемевших губ, оставляет засосы, где хочет, грубо трахает Феликса пальцами, заставляя того извиваться под ним. Ли в долгу не остаётся, разукрашивая всю спину брюнета в красный, после чего тот ещё несколько дней не сможет лежать на ней. Они делят одно дыхание на двоих, пожирают друг друга взглядами, запихивая желание остаться в этой ночи как можно дольше глубоко в себя, запирая под тысячу замков, как что-то запрещённое. Феликс обвивает ногами талию Хёнджина, когда тот одним плавным толчком входит в него, позволяя привыкнуть к члену внутри, и давит пяткой на поясницу, намекая на то, чтобы брюнет начал двигаться.       — Какой же ты красивый, — словно в бреду шепчет Хёнджин на ухо, едва касаясь его губами.       — Повтори, — просит Феликс севшим голосом, и только от этого хрипа Хёнджин готов кончить.       — Говорю, что ты красивый, — повторяет Хван, попадает по простате и стонет одновременно с Феликсом, когда тот сжимает его внутри.       — Ещё раз.       И Хёнджин повторяет. Повторяет столько раз, сколько просит его Феликс, и каждое свое слово сопровождает поцелуем и особенно глубоким толчком. Он заботливо убирает прилипшие пряди волос с его лба, смыкает зубы на шее, зализывая место укуса, и обхватывает член Феликса рукой, подстраиваясь под свой темп, чувствуя, что скоро кончит. Ли уже не сдерживает громких стонов, напрочь забыв об ужасной звукоизоляции и впечатлительных соседях, и лишь просит Хвана не останавливаться, когда чувствует скорую разрядку.       Хёнджин кончает первым, замирает глубоко в Феликсе и хрипло стонет себе под нос. Ли пачкает спермой его руку и свой живот через пару секунд, и Хван выходит из него, заваливаясь сверху, совсем не обращая внимания на их липкие от пота тела. Потому что слишком хорошо лежать вот так кожа к коже, чувствовать биение сердца каждого и знать, что он только твой. Никто больше не прикоснётся к Феликсу, потому что Хёнджин не позволит. Потому что он изначально был только его и больше ничей.       — Останешься? — неуверенно спрашивает Феликс, не размыкая объятий.       — Останусь, — кивает Хёнджин, оставляя все размышления на потом.