Нас же двое

Первым этого конька оседлал Шура. В клубе шумно, не слышно нихуя, но им удаётся отвоевать загаженный угол, перетащить туда честно заработанный ящик пива и устроиться с почти шикарным комфортом. Адреналин успешно отыгранного концерта щедро мешается с алкоголем и развязывает языки. Миха тот вечер помнит смутно, но точно уверен: первым этого конька оседлал Шура. Шура ёрзает, распахивает глазища, как будто собирается рассказывать страшилку, ловит заминку в бесконечном трёпе, сверкнув зубастой ухмылкой, наклоняется в центр неровного круга, в котором сидят, и заговорщически говорит: — Я тут в таком месте был, ебанётесь. И естественно привлекает общее внимание, потому что в Шурины привычки не входило обычно по злачным подвалам шариться, это были его, Михины, приколы. И поэтому Миха невольно загорается. Двигается ближе, слушает внимательнее. — С тёлкой познакомился, и с какой! — Шура показательно закатывает глаза от наслаждения. — Разобщались, погулять пару раз сходили, а потом она мне говорит: погнали в клуб один. Я подумал — круто, может площадку новую для выступлений разведаю. Разведал, блин. Заходим мы, значит, с ней туда — а там все в коже, бля, в ошейниках… — Чё, мы не знали о каком-то панк-клубе? — искренне интересуется Поручик, и Шура давится глотком пива так, что оно у него носом идёт. — Дурак. Она меня в тематический клуб затащила. Тут теряет нить повествования уже Андрей. — Куда? — В БДСМ-клуб. Теперь пиво носом идёт у Андрея. Хохочут так, что плохо становится. — Я думал, в таких сразу после входа огурцом в жопу ебут, — не успокаивается Балу, — а там все так солидно, бля. Дядьки-тётьки сидят, типа, общаются, не бухают даже особо. Я сначала сбежать хотел, а потом как-то… — он пожимает плечами. — Ну, разпизделись там с одной парой, короче. Поручик решает, что с него хватит, Яша тоже сваливает курить. Шура вроде обижается, но рад присесть на любые свободные уши. Жертвами оказываются Андрей с Михой. Единый организм, уши одни на двоих — очень удобно. — Сидят две непримечательные девушки. Миловидные такие, прям крали. Одна рассказывает: в голове иногда такая хуйня, не знает, чё творит, типа. А потом с подругой своей познакомилась, она её как-то разгружать научилась. Так у той, у первой, и в работе успехи, и хуйни в жизни поменьше стало. У Михи фоновой мыслью мелькает-маячит Дрюха: со своими светлыми глазами, цепкими пальцами и широкой-широкой улыбкой. У них, наверное, с той девкой похожее что-то: ещё в училище стало понятно, что есть что-то в Андрюхе такое, говорит он по-особенному, немудрёно, вроде, но Миха слушает. Да так, что у Михи твердеет, слабеет, мокнет — всё сразу. — Я в подробности не вдавался, но еба-ать… У них там культура целая. Я даже как-то, это, уважать их стал, — с чувством продолжает Балу.        — Это тебя огурец в жопе заставил, блин, уважать? — Даже без огурца в жопе? Они с Андрюхой обмениваются усмешками. Меняются сигаретами в честь одного на двоих мозга и сказанной хором подъебки. Сознание плавится, несётся в пространные дали. Заебись, думает Миха, когда люди себе такие способы с собой договориться находят. Взглядом блуждает по раскумаренному залу, пока взглядом не натыкается на Андрея. Залипает. Миха делает тяжку, выдыхает — думает. Думает, что, нет, он, конечно, не педик ни разу, но ошейник, может быть, Дрюхе и правда пошел бы. Ему вообще всякое такое идёт: кожанки, джинсы рваные, клёпки бабские. Подлецу всё к лицу, точно. — Идите вы, — совсем не обижается Балу, — просто людей с пониманием дела уважаю. У меня тут глаза, бля, на то, как в мире бывает, открываются, а вы про огурцы и про жопы. Предъява оказывается весомой. Действительно, что Миха вообще знает про это? У Шуры то теперь опыт с полным погружением (ха-ха), а ему в голову всякие непристойности лезут. Плётки, там, ошейники с шипами, кляпы. А оно вот как оказывается. Андрей задумчиво крутит в пальцах не донесённую до рта сигарету, играет в нечитаемые гляделки с Михой, тоже, кажется, информацию в себе переваривая, а потом дергает уголком губ в пьяной усмешке. Миха считает себя талантливым человеком. Талант у него, на Андрюху, губы облизывающего, смотреть. Представлять всякое, и делать вид, что ничегошеньки между ними не происходит. Не, у них действительно происходит целое ничего. Вся хуйня у Михи в голове, где-то между вурдалаками из сказок Андрюхиных и картинок из порножурналов, которые в реставрационнке выменивали на спёртый из медкабинета спирт. — И чё, бля, теперь там постоянным гостем будешь? — он с трудом отводит взгляд, смотрит на Балу и тушит сигарету о блюдце. Балу разблякивается и уводит сигарету из непослушных пальцев так и не закурившего Андрея. — Не, Мих, не моё это. Сам-то подумай, ну. У меня в жизни всё ровно, контролить меня и мамка может. А чтобы другого… это же ответственность такая — пиздец. Тебе человек жизнь свою вверяет, это ж не собачку завести, другой склад характера нужен. Короче, я с тёлочкой, которая меня туда привела, попиздел, всё ей так и объяснил, остались друзьями. Бля, думает Миха, а прикольно. Можно человеку помочь, так ещё и приятно обоим. Он вообще пьяными мозгами пораскинуть любит: про музыку, там, про Андрюху. Больше как-то на ум и не лезет ничего. Либо пан, либо пропал — либо мысли, упорно подрывающие лозунг «Я не педик», либо далекие-далекие дали, нелепо разрисованные отпечатками чужих лапищ. Вообще, если Миха и думал про музыку, то даже она приводила к Андрюхе, и все возвращалось к лохмотьям гимна про собственную нормальность. Судя по всему, выходило, что Миха, скорее, не пиздолиз, а пиздабол. Это огорчало, но в принципе, особенно на пьяную голову, не трогало. Хотя хотелось, чтобы трогало. Ну, Андрюха его трогал, ага. Дрюха, вон, по наблюдениям, тоже в себя ухнул прилично. Очухивается только когда понимает, что Балу у него сигарету спер: возмущенно набирает воздуха в лёгкие, чтобы сообщить, что не ждал такого предательства со стороны друга, но потом рукой машет, мол, пофиг, за такие истории можно и сигареткой угостить. Только ебало у Князя, когда он к Михе поворачивается, взволнованное какое-то, раскрасневшееся — но это понятно, душно просто. А вот глаза, светлые эти глаза, они тоже запотевают как-то. Это уже, блин, интереснее, это уже в разы замечательнее-примечательнее. — Мих? — зовёт ровно, — У тебя сиги остались? Пойдём, покурим, тут такой кумар, что можно микрофон вешать. — Погнали, хули, — Миха вылезает из-за стола вразвалочку, опираясь на спинку стула, как на самую, бля, крепкую веру. Встаёт, лезет в карман, проверяя: ага, на месте, сюда Балу ручонки не дотянул, и кивает — мол, точно, с собой, погнали. На улице не сказать, что особо холоднее — такая же духота, потому что лето нынче выдаётся такое жаркое, что даже ночь не спасает. Но тут людей нет, и пахнет… не пахнет, короче. Гул клуба становится приятным фоном и больше не ебёт в барабанные перепонки. На улице — самое то. — На, — он тянет сигарету Андрею, сам зажимает вторую зубами. Оставшимися. Зажимает — подкуривает сразу обоим, затягивается сам. Андрюха, сцапав сигарету, благодарно бодает Миху плечом, спасибо так говорит — ага, намаялся значит. Сморили клуб и алкашка купчинскую интеллигенцию. — Не, ну прикол, — выдыхает Миха, отводя взгляд. — Я про клуб, в смысле. Придумали ж, ё-моё… — Ага… чем бы люди не тешились, да? Кто бы мог подумать, что они не по хатам шкерятся, а даже клуб организовали, — Андрей делает затяжку и прикрывает глаза. Не, чем бы не тешились, только бы жили — хороший, блин, такой закон анархии. Только бы жили: на полную, нон-стопом этим блядским, без попсы и всей ботвы — самыми лёгкими чтобы, и сердцем, и вообще вот всем телом. Миха кивает, делает тягу: думает. Думает о том, что это не нормально вообще. Не клуб, в смысле, а вот он сам, Миха, сам вот он — и мысли его дурацкие. Замечает же, ё-моё: и вон, как губы Андрюхины блестят под слабым светом вывески, и как эти самые губы вокруг сигареты сжимаются, и как они потом в слова складываются, во всякие буквы-звуки. Миха, наверное, замечает даже слишком много, и от этого все проблемы. Хорошо на улице, вовремя Андрюха его вытащил. Ему бы сейчас собственную систему пищеварения в мозгах устроить: вот это, типа, усваиваем, полезное и приятное — а всякий шлак на выход, чтобы места лишнего не занимал. А когда мысли все странные выветрятся, можно возвращаться и быть функционирующим членом общества. Они молчат, Дюха тоже в своей голове ковыряется, вон, как сопит натуженно. — Вообще, это же как человеку нужно доверять, чтобы добровольно на такую хуйню пойти. Причём не важно, в какой, ну, типа, роли, — ляпает он, и тут же осторожно косится на Миху, ждёт реакции.       Ожидаемая от ситуации реакция — поржать над Балу и извращенской тусовкой, да и выкинуть историю из головы. Так бы, бля, сделал любой нормальный человек. Но они панки, панкам похуй. Поэтому вместо того, чтобы заткнуться или свернуть на любую другую приличную тему, они, не сговариваясь, продолжают Шуркину историю в головах гонять. У Михи к себе вопросов нет, он же без царя в гениальной башке, зато в шутовской шапке с бубенчиками. А вот то, что Андрюха на этом циклится — это нихуя себе открытие. Ага, думает Миха, сегодня у них ночь неловких историй и чуть не сорвавшихся с губ откровений. Они, конечно, молодцы, ничего не скажешь, ступили на охуенно тонкий лёд. И хорошо будет, если они оба забудут обо всём на утро. А пока — сгорел сарай, гори и хата. — Чё, грузанулся Шуркиной байкой? — спрашивает, наверное, потому что Миха его рассуждение не подхватил. Оттого и тон у Андрюхи настороженный, но спрашивает напрямую, без обиняков. Миха пытается мысли, в башке жужжащие, угомонить. Бесят потому что: мелькают, как колючие осы, тут и там жалят, покоя не дают. — Да не, чё грузиться-то, — Миха стряхивает пепел, облизывает губы. Врёт: грузанулся, конечно, с Дрюхой рядом не грузиться — вообще сложно. Он и в училище раньше, и здесь и сейчас, да вообще, везде и всегда выделяется. Улыбается, смеётся, шутит; руками воздух ловит, и карандаш вертит, и ещё тетрадкой своей вокруг себя барьер чертит против всяких там вурдалаков. Миха вот прорвался, кажись, слишком близко подошёл — вот жжётся теперь и чешется. Хочется, блин, но не можется. Миха вскидывает голову. Смотрит — Князь вон тоже шарик мысленный под языком катает, пробует, как таблеточку, как колёсико разноцветное и вкусное. Миха не пробовал, у них такого нет ещё, это ему рассказывали — в Америке, типа, есть. Одну такую пилюльку — и всё станет радужным, красивым таким. Миха думает, что, наверное, он бы взял только для того, чтобы посмотреть, изменится ли Андрюха. Он же и так красивый пиздец. Повлияет, не? Андрюха мысль на языке катает, а Миха и не думает помочь от неё избавиться. — Ну, реально ж, типа, доверять надо, блин. Но звучит ваще интересно, скажи? — он поднимает взгляд, едва-едва румяный, ещё старающийся скрыться. — В любой роли, как ты сказал. Ты бы в какой пошёл? И не уточняет, не спрашивает, с чего взял, что Андрюха вообще бы пошёл. Так чувствует. Дюха смешно зависает. Сначала растерянно пялится перед собой, потом хмурится, потом заметно (для Михи) краснеет ушами. И голову задирает, посыпая футболку пеплом, чтобы в лицо Михе заглянуть и убедиться, что его только что не развели как мальца. Но Миха очень серьезный стоит, реально же интересно. — Да хер его знает, Мих. Если все эти, блин, практики, могут кому-то помочь, как Балу говорил, я бы может и помог. Ну, так, гипотетически. Гипотетически, ты, думает Миха, и так помогаешь — мне, например. Иногда вот, когда предплечье болит, тянет, когда блевать хочется, когда кулаки чешутся и сдохнуть хочется, а может, уебать кого-то — короче, в самые худшие моменты, под боком всегда оказывается Андрюха. Стискивает плечо, шепчет что-то вкрадчиво, договаривается — с окружающими и с ним самим, с Михой. Говорит что-то, находит тонкую такую стеночку в сердце — и все становится лучше. Легче. Спокойнее. Но вот сейчас Андрюха его вообще не щадит, изверг, блин, чё творит с ним по незнанию, потому что задумчиво чешет кончик носа, закидывает ему руку на плечо и спрашивает: — А ты? Делись, давай. Зуб за зуб, откровение за откровение. — Ну да, сходил бы, хули нет, — сердце проседает. Миха вжимает бычок в стену, ведёт плечом, тем, что ближе к Князю, ага, чтобы коснуться случайно, чтобы духотой обдало. — Интересная же шняга. Мало ли, блин, зайдет — и ваще красота. Красота, да. Вот такая, думает, как у тебя, Дрюх, на лице и в теле, а ещё в голосе. Во всем тебе, короче, блин. Миха думает мельком ещё о том, как Князь чисто гипотетически будет помогать: с плёткой какой-нибудь, с ошейником там, с чем ещё ходят в этих клубах. Миха не уверен, но ему кажется, что Андрюхе, суке эдакой, пойдет. Ему вообще, блин, всё пойдёт. — Не, ну, тоже гипотетически, в смысле, — оправдывается, как школьник. Как перед батей: только злости внутри нет и плакать не хочется — а щеки горят. — В клуб бы я, к’неш, вряд ли поехал, — Миха пожимает плечами, смотрит куда-то вниз. — Сам г’ришь — доверять надо. Это правильно, блин, базара ноль. А то трахнут ещё, и не заметишь, — он усмехается и облизывает губы. — Но звучит заебись, ага. Если, гипотетически, Балу не пиздит. Гипотетически можно много всякого представить: и Андрюху, вот, вальяжно свой ошейник снимающего, и на него, Миху, цепляющего. И руки вот эти его, которыми он блокнотик свой сжимает, представить, ну, например, блин, на горле, а может, на боках — это ведь как пойдет, это ведь не так важно. Михе думать о таком сложно, потому что у него всегда — девчонки, а с ними ведь проще, там всегда ясно: вот грудь, ага, а вот ещё ноги, длинные, а там уже — по наитию. С Андрюхой бы, наверное, по наитию не получилось. Но Миха бы честно-честно старался. Жалко только, что Дрюхе хочется — вон, какую-нибудь не очень путевую, которой бы контроля и твердой руки. Миха под описание, вроде, подходит, но у него между ног хуй. Такие вот, блин, дела. Андрюхе-то тоже неловко, Миха его реакции с лёту научился читать (очень этим гордится). Сразу становится очень жарко и совсем невыносимо душно. Миха лицо от Андрея отвернуть не может, так привык всё время на него смотреть-любоваться (сейчас особенно), но очень хочется, потому что от стыда даже уши краснеют. Андрюха закидывает Михе на плечо руку, смеясь, и щелчком выкидывает сигарету в мусорку. Андрюха обнимает, а мурашки — у Михи, и жарко становится. Копчёно, да так, что напоминать себе приходится, что это, ё-моё, дружба; другие пацаны, вон, тоже лапают друг друга и ничего, держатся. Но тут другое, тут нельзя понять, только прочувствовать. А ещё Миха перевозбуждённый после концерта — как под приходом почти, только в глазах не так сильно кружатся мушки, а ещё рука не болит. — Получается, на этот раз без огурца в жопе, — усмехается Андрей, — а чё, тема, может, и правда ништяк, Мих. Пауза между ними становится совсем уж неловкой. Миха клянёт себя за поднятую тему, за то, что не знает теперь, как из этого разговора изворачиваться, но Андрюха и тут спасает — встряхивается по-воробьиному и тянет за рукав футболки. — Пойдём внутрь что ли? Пацаны без нас всё пиво выжрут. Миха хмыкает, кивает, утягиваясь послушно, и его снова поглощает повсеместная духота. Вечер размазывается в памяти как жирное заветренное масло по хлебу: пиво, пьяные разговоры, жаришка душная. Всего этого Миха не вспомнит потом, зато внимательные Андрюхины взгляды у него тем вечером на подкорке отпечаток оставят. Пиздеть он может не с ним совсем, а Дрюха всё равно смотрит. Под взглядами этими не то, чтобы неуютно, наоборот очень слишком хорошо, особенно когда уже невменько, жарче ещё становится и уши гореть начинают. Он ловит неловко воздух ртом, чтобы было полегче, и тянется сразу к пиву. Бутылка, вторая — заметить сложно. Балу вставляет что-то ещё про клуб, а потом тема вся сводится к нулю и на нет, потому что находятся новые: обычные тёлочки, обычная музыка, обычные они. И всё, как всегда: когда становится совсем невмоготу, всего-то и нужно, что дернуть Дюху, о чём-то шепчущегося с Шурой, за рукав и показать пачку сигарет. Его (как всегда) понимают без слов, и вот они снова выбираются на воздух. Ноги совсем не держат, и поэтому легче плюхнуться на асфальт, откинув голову сначала к стене, а потом к чужому бедру. Андрюха тоже ищет обо что заземлиться — сначала о стенку сзади, потом о макушку Горшка, к его бедру привалившегося. Дрюха всего-то кладёт ладонь ему на макушку — и его ведёт. Вот так просто, ага: потому что пальцы тяжёлые, потому что рука крепкая, и вообще, почесал бы ещё Князь за ушком… Миха — он же, по своей натуре псина. Гавкает там, рычит, сопит — а скулить тоже умеет. И выть, и к руке ластиться. Только диковат и на цепи сидеть не любит. Всё, как обычно, ага. Только вопросы на языке крутятся необычные. — А чё, Дюх, — Миха размашисто кивает, когда ему дают сигарету. — Мерси боку. Так чё, ё-моё, ты бы прям вот реально? Прям вот контролить? — Гипите… бля, гипотетически, Мих, да. Прикольно. У всех всё в порядке, и это вроде как твоя заслуга. Приятно же. Миха, пидор несчастный (пора уже смириться), сразу думает… не, ну реально, гипотетически же думает: вот Князь, да, в своей вот этой коже, весь такой модный, эпатажный. Хер его пойми, на самом деле, что Миха должен делать, но он бы Дюху слушался. Там же слушаться надо, да? Вот он бы, короче, всё выполнял. Дюхе доверять можно, нужно даже, иначе он, Миха, помрёт. Если задуматься, то у них уже давно что-то такое есть. Если бы не он, если бы не Андрюха со своим периодическим «не надо», Миха б точно давно уже окочурился. Но он живой. Был, как минимум, до этого момента. Потому что сейчас Княже тянет его за волосы, смотрит глаза в глаза и спрашивает, сука, как на допросе: — Ты в тот раз так и не сказал нихуя, какую бы, ну, роль, выбрал. Гипотетически. А Миха и соврать-то ему не может: не умеет, не привык — особенно под таким-то взглядом. Под ним, кажется, можно только правду, причем всю и сразу, чтобы потом по морде молча дали. Но у Михи хватает сил на баланс. Он выпрямляется, царапая наверняка спину о стену, но он этого не чувствует. Смотрит несколько мгновений, а потом неловко отводит взгляд. — Ну, это… знаешь, если бы я взял кого-то под свою, типа, опеку, он бы умер сразу, ё-моё, — он усмехается, сплевывает на асфальт, вытирает рот тыльной стороной руки. Затягивается. — Так что, ну. Гипотетически, наверное, этого, как его. Ну, который слушается, короче.