Нас же двое

Гипотетически — это всё приход. Если взвесить всё происходящее — это не особо катит на правду. Если Балу и оседлал этого конька первым, то он очень быстро слез. А они, смазанно думает Андрей, оседлали, пришпорили хорошенько, да и вцепились по самое не балуй. Держатся теперь, как за святыню. Миха поднимает взгляд и смотрит в самую душу. Невероятными своими глазищами — и нанизывает повышенными. Мелодический, ебучий, минор. Повышение отменяется при нисходящем. Миха вот нисходит. По наклонной идёт. Отвечает, пусть о таком и не принято говорить вслух. Это все равно что, блин, если бы Миха про приходы рассказывать начал. Как-то раз, сказал бы он, мне казалось, что я не дрочил, а чувствовал твою руку — а в другой раз мне казалось что у меня кружилась голова, потому что ты держал меня за шею — и не скажешь же, что это просто колючий приступ от передоза. Но Миха вот говорит. И вот тут Андрей Князев чуточку кончается. Потому что Миха, его руке послушный, выпрямляется, голову задирает и в глаза в ответ смотрит. А потом (вот здесь «чуточку кончается» превращается в «полностью заканчивается») глаза отводит, весь какой-то нервно-неловкий, и свою сторону видения вопроса толкает. — Ну, это… знаешь, если бы я взял кого-то под свою, типа, опеку, он бы умер сразу, ё-моё. Так что, ну. Гипотетически, наверное, этого, как его. Ну, который слушается, короче. Миха — он же гордый, у Михи гордость вперед него родилась, Миха на нотку повелительную в голосе того идиота, который себе такое позволяет, кидается сразу словно натасканная псина — сначала ебало разбить, потом словесно унизить. И вот этот вот Миха, который из-под отцовского контроля сбежал специально, чтоб свободным быть, сейчас глазки свои невероятные от Андрея скромненько отводит и рассказывает о том, что гипотетически кого-нибудь слушался бы. Андрей сначала думает: «да хуй я позволю кому-нибудь…» А потом: «совсем ёбу дал, Андрей». А если серьёзно, то действительно, звучит это как-то, ну, совсем не реально. Но Андрей взялся бы. Сунул нос в этот треклятый клуб, чтобы во всем разобраться, а потом взял бы Миху под своё крыло. Как там Балу говорил? У девки той, из клуба, и хуйни в голове поменьше стало, и работа в гору пошла? То, что Михе нужно, на самом деле. И вот сейчас, когда Андрей, наконец, признаёт, что его рассуждения давно перешли границу гипотетических, когда поддаётся пространной фантазии о том, что, возможно, Миха действительно хотел бы, чтобы он, Андрей, перехватил у него контроль, возбуждение въёбывает со всей дури по солнышку и скатывается холодными волнами ниже. Андрей шумно втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Нужно успокоиться и подумать. Давай, Андрюх, ты в «подумать» иногда оказываешься не так плох, нужно только собраться с силами и подумать головой, а не головкой. Так что Андрей решительно опускается на горячий асфальт рядом с Мишей — правда, чуть не заваливается на него с изяществом бухого борова, но вовремя ловит равновесие. Цепляет сигарету из тонких, музыкальных пальцев, чтобы украсть всего одну затяжку для храбрости (пивка для рывка на сегодня им хватит), но возвращает не в руку, а прям к Михиным губам. У них дружба такая, все на пополам делят. И вот неловко сегодня тоже всем одинаково должно быть, чего Михе одному отдуваться. Ситуация похожа на несущийся с крейсерской скоростью поезд без тормозов, но Андрею похуй. На утро они смогут сделать вид, что ничего не было, и всё вернётся в норму, но есть шанс, что хотя бы у одного из них хватит смелости не прикидываться дурнем. И тогда-то… Вот только надеяться на это не стоит. Мало ли. Михе в голову всякое дать могло — спиртяга, экстаз после концерта, смущённая дурость. Доверяй, ёпта, но проверяй. Так что Андрей отхватывает такой большой кусок своего счастья, какой только может проглотить. — А если я тебя трезвым ещё раз спрошу, хотел бы ты попробовать, ну, не гипотетически. Что бы ты, гипотетически, ответил? Тихо-тихо так спрашивает, сквозь прорывающиеся наружу басы клуба едва слышно. Миха резко оборачивается к нему и конкретно отлетает — пялится на него так, как Алиса, сладко дунувшая с Гусеницей, пялится на Мартовского Зайца — рассеянно и смущенно. На теорию это не смахивает уже нихера, да и вообще: они ж не тупые оба, знают, когда реально, ну, так, гипотетически, а когда нет. Слово какое дурацкое. Гипотетически. Бесит уже. — Ну, если бы я доверял кому-то, то да, — Миха жуёт губы, тушит сигарету о кончик ботинка. Они молчат, как будто на похоронах. Хоронят, думается, последние капли. Миха точно хоронит. Потому что он дёргает плечом и добавляет: — С тобой бы хотел попробовать. Гипотетически. Ага. Так. Сердце, как там, полёт нормальный? Остановок не предвидится? Хорошо. Ага. Андрей на всякий случай тихонько затылком о стену стукается, чтобы проверить, что не уснул там где-нибудь, в ТамТаме, и это не один из его ебанутых беличьих снов. Больно, бля. Не спит значит. Новость с одной стороны до поджилок трясущихся радостная, а с другой стороны — ну, пиздец. Восхитительный такой, будоражащий, немножко шокирующий пиздец, с которым нужно что-то делать. Андрей пока хуй знает, что, но он обязательно придумает, потому что так это оставлять совсем нельзя. Он сглатывает шумно, наклоняется, чтобы в Михино напряжённое лицо заглянуть, чтобы убедиться, что они оба что-то не гипотетическое из этого гипотетического разговора вынесли. У них весь этот разговор — проблема, блин, мирового масштаба. Реально мирового, вообще-то, потому что у Андрея всё крутится вокруг Михи. Стихи, там, рисунки, весь мир свой сказочный под него переписал и пожить пустил, чего раньше никому не позволял. У Андрея мир — Миха, и этим всё сказано. У Михи все сложнее, у него жизнь, вроде как, вокруг музыки крутится — вон, всё ради неё нахер послал. Только вот Дюха так плавно и правильно входит во все диезы-бемоли, что всё становится на свои места. У Михи цикл — Дюха, и круг тональностей у него смыкается на ре-мажоре — это потому что Андрюха на него похож, потому что там «фа» диезное и весёлое. Миха выглядит так, будто готовится принять удар: щурится и вжимает голову в плечи. Андрей ни о чём таком не думает даже, так что на всякий случай бодает Мишу плечом, чтобы придать ситуации флёр миролюбивой серьёзности. Он облизывает пересохшие (нервы!) губы и думает, что творит он какую-то откровенную херню. А потом говорит: — Я бы тоже с тобой хотел попробовать, Мих. Чувствует, как лицо горит, сам глаза прячет, потому что, ну, неловко же, пиздец, нос чешет, весь подобравшись, потому что не представляет, что от Мишки ожидать дальше, смотрит исподлобья. — Слушай, Мих… А если мы потом об этом трезвые ещё раз поговорим, ты драться не полезешь? Ну, гипотетически. Вот же прилипло к языку, ей богу. Но с ним всё как-то безопаснее кажется. А ещё почему-то интуитивно важным кажется больше эту тему не игнорировать. Ну, правда, давно ведь оба понимают, что не просто так треплются. Вдох. Выдох. Вдох. Миха шумно сопит у него над ухом и трёт нос рукой, как после занюханной дорожки. Хотя Андрюха знает, что Миха не сторонник назального раздрая. — Гипотетически — драться не полезу или гипотетически — поговорим? — хрипло спрашивает Миха и усмехается. Пялится вниз куда-то, на землю, на сырой, как ему кажется, асфальт, хотя дождя не было уже несколько дней. Пялится, снова сглатывает, стучит носком — неритмично, немузыкально совсем. — Мы поговорим, — сам с твёрдости своего тона чуточку охуевший, отвечает Андрюха и чувствует, как вздрагивает Миха под боком. Андрей вообще по жизни человек осторожный, сначала думает, потом делает. Или сначала делает, а потом думает, как всё в норму привести. А тут как-то спонтанно получается и ложится так правильно, как должно прям. Поэтому Андрей Михе в глаза смотрит и ещё раз уверенно повторяет: — Послезавтра, после репетиции ко мне пойдём и поговорим, слышишь? И даже язык не заплетается почти. Со всеми этими их разговорами адреналин все промилле в крови разогнал. Андрей на Миху смотрит, будто заново для себя открывает: линию челюсти, кожу его вурдалачью, пошедшую красными пятнами, жесты его эти привычные, ужимки, без которых Миха — не Миха. Андрей — художник, он мельчайшие детали учится подмечать и запоминать-отпечатывать на сетчатке. Миху он разного помнит: домашнего и одичалого, угашенного и серьезного, увлеченного и заебавшегося, но этот Миха — какой-то совершенно новый Михин сорт, и Андрею нравится очень, пусть и хочется разгладить залегшую между бровями морщинку и сказать: «расслабься». Но всему свое время. А пока Миха в своем сознании на какой-то крутой вираж уходит, ещё больше подбирается и ногой, как смешной мартовский заяц, начинает барабанить. Андрей эти изменения чутко отслеживает и поднимает голову, чтобы решить, что с этим Михиным загоном делать, когда Миха, упрямо глаза от него отводящий, вдруг предлагает: — А если мы сейчас гипотетически засосёмся, — Миха не смотрит, не поднимает взгляда, только говорит. — Если вот мы сейчас засосёмся, ну, гипотетически. Ты мне въебёшь? Андрей замирает. Сглатывает. Внимательно ещё раз на Миху смотрит, понимает — не шутит. Не просто не шутит, он готовится — облизывает губы, выдыхает коротко и шумно. Чем-то ледяным облизывает внутренности да так, что Андрея подкидывает буквально. Он шумно втягивает носом воздух, сам краснеет, чувствует, как горят кончики ушей и в носу щекотать начинает. Он оглядывается осторожно, чтобы убедиться, что никого рядом с ними не стоит, и только потом говорит. — Я… не въебу, Миш. Андрей, все ещё счастью своему не веря, всем корпусом к Мишке разворачивается, смотрит осторожно, где-то уверенный, что его всё-таки наебали, но потом берет себя в руки: дрожащими пальцами подцепляет Михин упрямый подбородок, заставляет на себя смотреть, а не в землю, и предлагает Михе мягкую улыбку, перед тем, как на пробу, пока без языка, коснуться Мишкиных губ своими. Губы у Михи сухие и горячие, отдают пивом и сигаретами, и сочетание это, вообще-то, так себе, но это же Миха, и одно только это делает все ощущения в тысячу раз острее. Андрей всё, до мельчайших деталей сейчас изучает, пока медленно, давая Михе манёвр для побега, тянется за вторым, правильным, поцелуем. Второй поцелуй — в тысячу раз острее. Миха сам в его губы своими вжимается, запястье его сжимает, будто Андрей может куда-то деться, клыками цепляет нижнюю губу, зализывает тут же широко и лижет так, что Андрею стон приходится за громким сиплым выдохом прятать. Они жмутся друг к другу ближе, сдирая наверняка джинсу на заднице. Андрей приоткрывает глаза и видит, как Миха жмурится крепко-крепко, так, что Андрея разбирает трясучая нежность. Миха ему кажется совершенно невозможным, блять, и сказочным, потому что то, как он вздрагивает, вжавшись в его бок, и то, как у него трепещут ресницы — фантазия, воплощённая в реальность. Андрюха, вроде, к кардиологу никогда не ходил, не жаловался, но сейчас вот у него сердце ноет сладко-сладко, а возбуждение холодной волной гонит кипящую кровь куда ниже раскрасневшихся щек и ушей. Всё-таки Андрей подсознательно думает, что ему въебут. Логика простая, на самом деле: он Миху знает. Миха хоть и панк, но в их стране воспитанный отцом-сапогом. А значит — пидоров со сцены и кулаком в морду. И пусть Миха сам его об этом спросил, привычка внутренняя, годами воспитанная, пожарной сиреной орёт, что на этом всё Андрюхино счастье закончилось. И впервые за долгое время Андрей рад, что ошибся. Его мир схлопывается до точки, до Михи, до глаз его гипнотизирующих и вкусных губ. Всё. Нихуя больше не остаётся вокруг, хотя по-хорошему думать головой надо: целоваться у самого ТамТама — это самоубийцами нужно быть, не иначе. Но, если честно, ощущение этой опасности, может, только обнажает остроту момента. Мысль, в голове появившаяся, уже не уходит. Андрей тянется к Михиному лицу свободной рукой, ведёт пальцами по линии челюсти, осторожно обнимает ладонью шею и аккуратно разрывает поцелуй. Сам дышит тяжело, загнанно, а потом смотрит на всё ещё жмурящегося Миху смотрит и понимает — подсел. И это, наверное, даже хуже, чем хмурый, потому что, ну, это же Миха. Тут не знаешь, плакать или радоваться. Миха, вон, тоже, кажется, загоняться начинает. Андрей осторожно волосы с его лба убирает, горло поглаживает напоследок, и своим бедром в Михино вжимается интуитивно — знает, как Миха на тревогах отлететь может. — Всё хорошо, Мих. Решим всё, а? Вдвоём. Миха, всё ещё упрямо залепивший шары, кивает. Разлепляются они вовремя. Потерявшие их пацаны всей оравой высыпают на улицу, так что приходится незаметно чуть в сторону отползти, чтобы совсем вне подозрений быть. А что, они часто так сидят-пиздят. — Все пиво выпили, — сообщает неуверенно стоящий на ногах Поручик, держась за плечо Шуры для равновесия, и выжидательно на них с Михой смотрит, мол, чё, погнали по домам, не? — Душно там, бля, — добавляет развесёлый Балу. — Отдыхать надо, ё-моё, — качает башкой Миха. Балу на них как-то по особенному смотрит, на Андрее взгляд задерживает, внимательный, блять, такой, потом на Миху переводит и усмехается пьяненько так, что Андрея снова коротит-подбрасывает, но на этот раз Шуре наперерез, чтобы Миху плечом отгородить. Где-то параллельно этому движению Андрей понимает, что хуйню делает, поэтому закон сохранения энергии в помощь призывает, чтобы выглядело естественно, и правую руку протягивает, мол, давайте, пацаны, бывайте, заебись отыграли сегодня, красавцы. Потом будет разбираться, чё за порыв такой ебанутый и чё с ним дальше делать. Дел вообще по горло, оказывается. — Вы инструменты забрали? Гоните, короче, мы там к оргам ещё заскочим, — Миха кивает, как будто бы даёт разрешение, и губы облизывает. Сухие. С пацанами прощаются, ждут, пока они шмотьё соберут и из клуба всё-таки свалят. Домой не хочется, от Михи отлипать не хочется — тревожно. И небезосновательно, вообще-то: вдруг, если сейчас разбегутся — нихуя дальше не будет? Ну, может группа будет, общаться со временем научатся, игнорируя разговор этот и поцелуи, но так точно уже никогда не будет. Андрей всё пытается выход найти, ни то по городу ночному предложить пошататься, ни то куда-то ещё завалиться, хотя бабла вообще не осталось. А потом Миша плеча его мягко касается, обдаёт ухо горячим дыханием и предлагает: — Это, Дюх, — Миха трогает аккуратно плечо, клонится к уху. — Ко мне погнали? Андрея дважды просить не нужно, Андрей собирает расползшиеся конечности с очень сосредоточенным лицом, по стеночке поднимается и Михе руку протягивает, чтобы встать помочь. Андрей — джентльмен, ухмыляется, разгоряченный, с пляшущим сердцем в глотке, и всё думает о том, к чему же это приведет. Он всеми руками за что-то хорошее. И за теплого Миху под боком. И за поцелуи. Особенно, когда не нужно бояться того, что тебя увидят. И за разделенную на двоих сижку. — Ну, пошли что ли? — улыбается Андрей, внутренне радуясь тому, что майка, в которой он сегодня выступал — растянутый сорок-какой-то размер, ему почти до середины бедра. Идти пока, конечно, не фонтан как удобно, но Андрей не возмущаются, они с Михой почти как самураи со своим бусидо, только наоборот: сегодня им важна цель, а не путь, пусть они и не представляют, что получат в итоге. Но фантазировать на эту тему чрезвычайно любопытно.