Нас же двое

Сон отступает медленно. Ну, так, лениво до жути: Миха пытается раздуплиться, разлепляя веки, но помогает это слабо. Голова квадратная, но кружится, изнутри колючая, а во рту сухо так, что на языке налёт ощущается песком. Дышать тяжело, потому что в лёгкие натыкали, очевидно, иголок: Миха вообще сейчас какая-то тряпичная кукла. Внутри — песок, иголки, нитки. Стежки у куклы неопрятные, спешные, швы неровные, на руках, вон, узлами топорщатся. Но кукла живая — морщится, пытаясь встать; морщится, передергивая плечами. По телу бежит лихорадка: жарко и зябко. Зябко. Зябко? Миха распахивает глаза и вертит головой. Сразу об этом, конечно, жалеет: даёт сильно, даже очень. Настолько, что приходится обратно себя опустить: хотя бы стукнуться больновато затылком о стенку и сделать пару вдохов-выдохоа. Похмелье и ломка — это вам, блять, не шутки. Это не игры в пресловутое садо-мазо, доминирование и прочее говно. Блять. Миха открывает глаза и убеждается — нету. Андрюхи нету. В квартире тишина, и даже никто не курит. Андрюха ушёл. Проснулся, наверное, посмотрел на Миху — опухшего, бледного, слабого; посмотрел, вспомнил всё — и хорошо, если не блеванул, от мерзости, блять, и тщедушия. Ожидаемо, блять, конечно: Миху ведь от самого себя тошнило — понятно, что и Дюху будет... Но от этого не легче. Паршиво пиздец, и пауки выбираются из-за темных углов: выползают, миленькие, тянут снова мохнатые лапки куда-то в уши. Скребутся, хрипят, напоминают: вот, мол, Миха, реально ты тёлка, реально ты шлюха. Лёг так послушненько, с готовностью, а тебя вот и оставили, потому что шлюх всегда оставляют. Ты же это знаешь, Мишенька, ты же сам так делал — улизнул, значит, под покровом светающего неба, и оставил бедняжку одну. Посмотри, как это. Нравится? Первым делом Миха добирается до унитаза. Там его выворачивает желудочным соком, кислотой и остатками пива: горло жжет, живот втягивается, и всё тело подрагивает. Потом в душ: башку под ледяные струйки, прополоскать хорошенько рот, зацепиться случайно ногтями за волосы. За волосы. Андрюха за волосы тянул. Тут Миха ещё держится. Потом поднимается и вытирается — прям по заветам Мойдодыра, ага. Только вот потом взгляд натыкается на отражение: глаза припухшие, подбородок тоже, губы — а скулы все ещё острые-острые, ввалившиеся. И на шее что-то голубое расплывается такое. Синяк. Это Андрюха, наверное. Надавил или прикусил. Здесь уже Михи не хватает. Скатывается на пол, как в дешёвых фильмах, заходится хриплым рёвом. Ну, таким, чисто бабьим и пидорским. Где звуков больше, чем слёз. А потом щёлкает дверь. И Миха вскидывается, так и не умывшись. — Дюх?..

***

Андрей падает в колючие объятья пледа и ледяные Михины руки — и ему так хорошо, что хочется не то рассмеяться, не то застонать от удовольствия. Сил, впрочем, не находится ни на то, ни на другое, так что остаётся только притянуть снова зябнущего Миху к себе, ткнуться носом ему в макушку и уснуть, слушая его мерное сопение. Сегодняшний долгий день — ёбаный кульбит. Удар молотком по коленкам и щекотка всякой крылатой твари под рёбрами — всё в одном флаконе. Андрей лениво, уже в полудрёме всё это в голове крутит, гоняет туда-сюда и думает: вот же Балу урюк, всё-таки. И хрен поймёшь: то ли благодарить его, то ли нахуй слать за такие приколы. Хотя, одно другому не мешает. Их импровизированная ночь — за окном уже вовсю день цветёт и пахнет, надрывается шумом вечно спешащей улицы — проходит чуть лучше, чем настоящая ночь до этого. Миха спит беспокойно, ёрзает, и Андрея, не привыкшего спать с кем-то под боком, то и дело вырывает из тревожного сна. Но он только жмёт Миху ближе к себе, тянет на него плед и снова отрубается, игнорируя Михины попытки столкнуть Андрея с кровати. Нормально же просыпается он глубоко за полдень. Организм бунтует против него всеми доступными способами: тело ломит, похмелье скручивает голодный желудок в трубочку, а под череп загоняет гвозди. Отличное, мать его, доброе утро. Хотя, Михе едва ли будет лучше. В жарких лучах зенитного солнца Андрей всматривается в его опухшее лицо, думает — приплыли. Сожалений нет, зато тревог полон рот — жуй вместо манки на завтрак. Долго лежать не получается — труба зовёт. Приходится выпутываться из Михиных лап и шлёпать в ванную. Напившись сырой воды прямо из-под крана и с удовольствием запихнув голову под ледяную струю, Андрей лениво строит планы на день: план минимум — дойти до таксофона и отчитаться родителям, может быть, раздобыть чего-нибудь пожрать; план максимум — ох, бля, тут уже не угадаешь. На кухне из пожрать только упомянутая вчера всуе гнилая перловка да тёплое, выветревшееся пиво. Тошно от одного только вида. Денег — хуй да нихуя, но попытать счастье стоит. А пока Андрея ждёт завтрак чемпиона: сигарета натощак и стакан воды — вот уже и ещё пару часов можно перетоптаться. Вопрос стоит в том, может ли он сейчас на часок оставить Миху одного, чтобы добить хотя бы план минимум? Андрей докуривает и возвращается в комнату, где Миха спит с всё тем же скорбным выражением, и думает — ну, а хули, Миха ещё может не проснётся даже, а он уже здесь будет. С уверенностью в завтрашнем дне и какой-нибудь кормёжкой. Так что Андрей решительно, насколько позволяет похмелье, собирается да выдвигается. Одна нога здесь, другая там, блин. Последние деньги Андрюха тратит на звонок родителям, чтобы предупредить о том, что зависнет у Михи ненадолго, дня на три. Да, мам, все хорошо, творческий процесс просто, ну, время ж нужно, чтобы над песнями подумать, а вместе оно проще. Нет, не голодаем. Да, на выходных заскочу полить цветы. И я тебя, ага. Словом, бабки кончаются, и делать решительно нечего, кроме как нагло просить в долг. Но в местном продуктовом продавщица — тётка сердобольная, Андрея с Михой знает в лицо, так что когда замечает неуверенные отирания Андрея у прилавка, предлагает подождать полчаса, а потом впрячься в разгрузку газели. — Если я не досчитаюсь пары позициий, я не расстроюсь, — говорит тётка, и Андрей возводит её в ранг святых. Мужики говорят, что разгрузка — дело плёвое, быстрое, но быстро, по всем заветам подлючки-жизни, нихуя не получается. Так что в общей сумме Андрюха торчит на улице больше трёх часов: обливается потом, чуть не ломает себе пару пальцев — ящик соскальзывает неудачно, не отпрыгнул бы вовремя — кирдык. Зато по итогу он оказывается обладателем пакета (мусорной) гречки, белого батона и трех гнилых луковиц. Не ахти что, но не перловка — и на том спасибо, сообразить что-то можно. Так что Андрей возвращается к Михе на квартиру донельзя гордый: он, вот, ответственный, порешавший все проблемы, а ещё голодный до тошноты и уставший до дрожи в руках, но это пустяки. Он толкает незапертую дверь коленкой и замирает на пороге, потому что из ванной доносится раненный вой Михи — его голос Андрей узнает каким угодно. В четыре шага он пересекает коридор, как был, не стаскивая гадов, чтобы застать Миху осевшим на полу в ванной, вцепившимся в волосы и с таким непередаваемым выражением отчаяния на лице, что у Андрея все внутри холодеет.

***

— Дюх?.. — Мих, ну какого хрена? — растерянно бормочет Андрей и сгружая продукты в раковину за неимением других мест. Освобождает руки, садится рядом на корточки, а в голове он судорожно перебирает варианты — ломает? Что-то случилось, пока его не было? — Андрюх, — булькающе повторяет Миха и с трудом фокусирует взгляд на чужих глазах. — Мих, ты чего? — теперь Андрей осторожно выпутывает Михины руки из всклокоченных, слипшихся волос, сжимает пальцы в своих ладонях, совершенно не представляя, что может сейчас сделать, чтобы успокоить истерику. — Ломает, что ли? Миха смотрит, замерев, а потом из груди вырывается снова что-то задушенное, всхлипывающее, рваное. Миха цепляется пальцами за чужие руки, тянет уже к себе: касается губами костяшек, сбитых и грязных — чувствуются соскользнувшие опилки, запах деревянной грязи, усталость. Миха расцеловывает, не переставая по-блядски хватать воздух ртом, переходит к запястьям, измеряя поцелуями пульс. А потом тычется лбом к ладоням, уронив голову, и пытается продышаться. Миха весь разболтанный, дрожащий, судорожно хватает воздух, а Андрей хватает его, держит в ответ, гладит бездумно по напряженной спине, позволяя уткнуться в себя и выжать всё, что наболело — слова и всякие непрошенные жидкости. — Я думал, ты ушёл, — совсем тихо говорит Миха, продолжая сидеть горбом. — Я думал, тебе от меня противно. Я один сдохну, Дрюх. Наверное, всему виной ломка: ебёт Миху не только в организм, но и в голову. Миха же такой, дурной, вроде панк и анархист, а загоняется иногда совсем не по-панковски, по-детски, и эта потаённая нежность натуры — одно из тех качеств, за которое Андрей Миху любит. Вот же идиот, думает Андрей сам на себя, успокаивающе гладя Миху по волосам, мог же разбудить, рассказать, что пойдёт подышать гарью улиц ненадолго. Хорош блюститель, после всех вчерашних событий Миху одного оставил — нихуя себе двусмысленность, сам бы от такой с ума сошёл, оказавшись на Михином месте. Короче, Андрей злится, даёт себе мысленный подзатыльник и целует Миху в висок. — Дурачьё, — беззлобно бормочет он Михе, — противен он мне, глупость какая. Говорил же вчера. Я тоже. Иначе полез бы я к тебе вчера, а? Или что, думаешь, поматросил и бросил? Хорошенького же вы обо мне мнения, МихалЮрич. Андрей простой, Андрей всё сводит к шутке, чтобы Миху отвлечь, а сам аккуратно отстраняется, чтобы в глаза заглянуть очень серьезно, потому что в Михиной голове все как обычно в бурду несъедобную перемешалось, а переваривать он все это планирует в одиночку, в свойственной ему манере. — Мих, послушай, ты мне не противен. Мы с тобой столько хуйни на двоих разгребли, что представить страшно. Куда я денусь то, ну? От группы, блин, от тебя. Порешать-то мы, ну, что угодно сможем. Я же не противен тебе после вчерашнего? Вот. Думаешь, если у тебя так, у меня по-другому может быть? Не один ты. Тут тоже выгребем. В подтверждение своих слов Андрей с Михой лбами стукается и плечо сжимает его крепко-крепко. Несмотря на то, что желудок от голода подводит, Андрей с Михой остаётся, садится только удобнее, потому что ноги затекли. Сидит, слушает отзвуки истерики — икоту и рваное дыхание, держит крепко и выглаживает вдоль неровного позвоночника, пока Михино дыхание не выровняется. — Я нам пожрать добыл. Пойдём, а? Ты как? Сможешь сейчас гречки со шкварками навернуть? Там хлеба ещё батон, все горбушки твои, так и быть. И сигарет ещё нацыганил. Два часа ящики таскал, охуеть это работка так-то, прикинь? Им обоим бы сейчас отвлечься на что-нибудь. Бытовуха — милое дело, когда мозг ебёт в уши, Андрей об этом не понаслышке знает. Так что показывает Михе на своём примере: поднимается на ноги и протягивает руку, предлагая помощь. — Пошли хавать, пошли, — согласно кивает Миха и неловко встаёт. Неловко — даже мягко сказано, если честно: он опирается рукой на ванну, грозясь проломить бедняжку, шипит, потому что кости трещат, и вообще — он сейчас в ещё более нестоячем состоянии, чем после пива. Но Миха, конечно, встаёт, не безногий же. На кухне душно, как и во всём доме. Миха открывает окно, по привычке шарит рукой в поисках сигарет, но не находит. Спасает, как всегда, Андрюха: тянет пачку, новенькую, почти полную — и Миха смотрит исподлобья, но так. Благодарно. Просто он продолжает бояться, что вот ещё чуть-чуть — и всё-таки станет противно. — Я, это, лук могу порезать, давай? — предлагает Миха, пока вертится вокруг Андрюхи. Вертится — громкое слово: переступает с ноги на ногу, заглядывая за плечо, и шмыгает постоянно носом. — Или чё там, блин, надо ваще… Андрей пытается не ржать с иронии момента, потому что он, гений комедии, собрался ломочного Миху кормить гречей. Ну ниче, думает Андрей, вручая Михе лук и перочинный нож, пускай привыкает к такой, раз с другой завязать решил. Быт у них, вообще, иначе налажен — когда остаются вдвоем, оба делают очень ответственное нихуя. А вот теперь, блин, думает Андрюха, стряхивая нарезанный Михой лук в сковордке, надо соответствовать ответственному решению Миху бдеть. Быть, короче, отчаянным домохозяином, следить, чтобы Миха был довольный, сытый и лапы не колющий. Мысли новые, неловкие и странные, так что на кухне всё тоже неловко и странно. Они мешаются друг другу больше, чем двигаются к общей цели. Но деваться некуда, и Андрей даже превосходит себя в кулинарном смысле, когда стоит с пакетом гречки в руках совершенно растерянно вспоминая, сколько для неё воды надо. Масла тоже нет нихуя, зато в холодильнике находится подозрительного вида, цвета и запаха колбаса, которая, после критического осмотра, отправляется на закоптившуюся сковородку вслед за луком, уже изрядно кое-где почерневшим. Заебись хрючево, как раз для тошнотной ломки и похмелья. Все время, проведенное на кухне, Андрей старается как-то ненавязчиво Михи касаться. То плечом боднёт, то рукой оботрётся — просто чтобы в Михиной башне ничего нового не выросло — такого, что заставляет его в Андрее сомневаться. Это же он, его Дюха. Какого только говна не случалось и какое только не случится, они с Михой повязаны даже без вчерашних крышесносных поцелуев-обтираний-отсосов (Андрей каждый раз, как вспоминает, выпадает из реальности на пару мгновений, потому что бля, это реально вчера было?), и он от Михи никуда не денется. Во веки веков. Аминь, ёпта. Но вопросов и у Андрюхи пока больше, чем ответов. Потому что, хоть после Михиных выступлений вроде понятно, что между ними все хорошо, но всё равно. Нелепица какая-то. Андрей-то за свой базар ответственность готов нести в полной мере: сказал, что будет помогать и по Михиному желанию контролировать — значит, будет, не отступит. Но вот незадача: что сам Миха про это всё думает — неизвестно. Андрюха этим так загружается, что жратва в глотку лезть перестает. Сидит, гоняет гречку по треснутой тарелке единственно чистой ложкой (вилку отдал Михе) и грузится. Приятного аппетита, блин, кушайте, не обляпайтесь. — Это, — начинает он неловко, потому что как вообще о таком говорить-то? Андрей не в курсе. — Ты как после, ну, вчерашнего? Нормально всё? Он, если честным быть, совсем не это имеет ввиду. На языке вертится «у нас всё нормально?» и «мы — всё ещё мы?», но это по-бабски и сопливо, и остаётся надеется, что Миха поймёт контекст. А пока остаётся давиться гречкой. Секунд двадцать Миха тратит на скорые, но размашистые, как штрихи карандаша, и сумбурные размышления. Жуёт, типа, гречку — но это обман, потому что в башке взрывается граната, и все осколки летят на язык. Их Миха тоже тщательно пережёвывает. Андрюхе, конечно, только его сложное ебало и видно. Вчерашнее — это катарсис такой, ага. Миха вот оказался пидором, бабой, нарколыгой — не самым, в общем, приятным человеком. Это как, нормально? — Ну живой, виш-шь же, — медленно усмехается Миха и поднимает голову. Улыбается вроде, а взгляд — испуганный, нервный, скачущий в чужих глазах отражением. Андрюха пытливо продолжает смотреть. — А ты? — осторожно перебрасывает гранату Миха и прячется, вжимая голову в плечи, Андрею ему ничуть не помогая. Тот вздыхает: Миха на вопрос, не отвечает, бравирует только, обходя заморочки их отношений. Жив он, блять — оно и понятно, что жив, вот он, гречку перед ним наворачивает, сопит упрямо, а что Андрюхе со всем этим делать — непонятно нихуя. Ничего нового, впрочем. Прорвутся. Прорвутся, ага. Инициатива ебёт инициатора — общеизвестный факт, про который Андрей наивно забывает, потому что начинает он, вроде, из беспокойства и желания уточнить-узнать, а расхлёбывать, в итоге, тоже ему. Андрей хмурится и методично звякает ложкой о бортик тарелки. Вот и что ему говорить? У него-то всё хорошо, всё просто отлично — у него сбылись его несбыточные мечты. У него вчера был Миха, который признавался ему в любви, был Миха скуляще-просящий, тёплый и живой, сам тянущийся за поцелуем. А Миха не отвечает — только смотрит тревожно. Урюк, думает Андрей, понял же, о чем спрашиваю, скотина, вот и хер ли юлишь? Андрюха-то сам не лучше, честно говоря, потому что мысли у него облечь в слова не выходит, хотя надо. Зато он решительности побольше: он звонко откладывает ложку, выпрямляется, фильтрует мысли, словно сигаретный дым, и выпускает, наконец: — Я от своих слов не отказываюсь, Мих, — говорит он на пробу, следя за реакцией. — От всех, блин. Ну, типа, если ты этого ещё хочешь. Забыть-то всё равно нихуя не получится, чё бежать, смысла нет. Мне хорошо, если тебе терпимо. Я родителям звонил утром, предупреждал, что меня дома не будет ещё какое-то время. Так что, если хочешь продолжать, я буду здесь. А если не хочешь, то я лучше пойду, думает Андрей, но недоговаривает, потому что и так всё понятно. Он тоже человек, а не мышь, чтобы кактус жрать. — Только надо так сделать, чтобы не прознал никто, ага? Ну, если тебе так надо. Я вчера не пиздел, Мих, до звона в ушах тебя хотел. Лицо предательски малиновеет и греются уши. Андрей опускает взгляд и принимается остервенело запихивать в себя гречку, пока тёплая. Давится, но не подаёт виду. На себя злится, потому что пытается повторить так легко сорвавшееся вчера с губ «я тебя тоже», но у него никак не выходит. Слова становятся чугунными и не лезут вон из глотки, мешая дыханию и ходу здравой мысли. У них, блин, то гипотетически, то если. Сложности какие-то постоянно. А хочется-то наоборот, хочется, чтобы было всё так просто, как было раньше, когда можно без всякой задней мысли обнять за шею, к себе притянуть, шептаться-секретничать, потому что никого вокруг для них в это мгновение не существует. Вот ко всему этому можно приплести скрипящие кровати, губы и руки на горле, слова всякие горячие, обжигающие прикосновения, потому что это тоже только для них двоих, от всего мира спрятавшихся и отделённых. Миха снова играет в кролика: стучит лапкой по полу, отбивая неровный ритм ногой, и сильнее вжимает голову в плечи. Клонится к столу, впихивая в себя гречку, слизывает ее с уголков рта. Все эти «если» тычутся в него, в Миху, мокрыми носами бездомных собак — приютить надо, успокоить, себе забрать, спрятать. А Миха — Миха тоже, сука, собака, сутулая и ряженая, только длинными лапищами и кожаной мордой смахивает на человека. Миха умеет принимать решения, конечно, Миха может быть сильным, упёртым и злым. Миха умеет быть честным, Миха умеет разговаривать, много и по теме, ага, но не про себя. Про Дрюху, вот, про пацанов вообще, про музыку и анархию — это без проблем, это только так, ну, без базара. Но про себя — не надо, про себя — тошно, некрасиво, по-дурацки как-то. Миха отодвигает тарелку, кладёт руки, как школьник, роняет на них голову и мычит. Невнятно так, глухо и гулко, как будто бы из подвала какого-то. Подвала, думает, своих, сука, совести и воспитания. Своего, блять, мужика, взрощенного батей: ну он же есть где-то там, внутри, да? Где-то же остался: молодой, блять, вояка, с огромным хуем и правильными установками? Или Миха весь — педик? С ног и до головы? Да? — Я не знаю, Андрюх. Правда не знаю, — он выдыхает, жмурится и качает башкой. Кипит. — Я правда не знаю, — повторяет, как будто это может помочь. — Я не хочу быть пидором, понимаешь, да? Я и так, блять, не самый клёвый человек в мире, а тут ещё, ё-моё, эта хуйня. Андрей сам губы облизывает, заражается Михиным нервняком, барабанит пальцами по столу. Он же всё время живёт в этих сказках своих, где колдуны да вурдалаки, вот ещё одну сказку придумал — про них с Михой, где всё это просто и естественно. А Миха прогибается под реальностью, Миха — нихуя себе они ролями поменялись — трезво на всё происходящее между ними смотрит Вот и мечется, страдая даже физически — вон, как жмурится. До цветных кругов, наверное. Миха прикусывает кончик языка, молчит, потом вскидывается. Смотрит на Андрюху, уставшего и поникшего, делает несколько резких вдохов-выдохов, потом также резко тянет руку к чужой. Сжимает запястье, большим пальцем чувствует пульс, ловит его, частый и заходящийся. Гладит. — Но вчера... это просто, блять, я не знаю, это... — Миха сглатывает шумно, жмурится и дёргает плечом. — Это как приход, я внатуре тебе говорю. И я не знаю, как я теперь буду... если откажусь. Миха смотрит снова на Андрюху, отпускает руку, кладёт обе свои ладони себе на колени. Как примерный мальчик. Андрей его молча слушает и злиться начинает. Нихуя себе, думает Андрей, хорошо Миха устроился. И рыбку съесть, и на хуй сесть. Пидором он становиться не хочет, ага. Только правило «один раз — не пидорас» для них уже не работает, после двух-то раз. Приходится поднимать голову и смотреть на испуганного Миху. От его такого вида, от честных слов о вчерашнем нервная оборонительная злоба попускает чуток, но слова всё равно Андрей цедит резкие. — Ну и что это меняет, Мих? Вот я с тобой ебусь, сохну по тебе с училища. Я, получается, давно пидор, да. Ты вот, пока этого не знал, что, лучше относился ко мне? Или музыка от этого у нас хуёвая? Или, что, я теперь, получается, человеком хуёвым стал, вот невыносимым прям, хоть стреляй? Нет, Андрей на самом деле Михин ужас понимает, сам, когда в себе разобрался, охуел добротно, не по-детски: ковырялся в себе бессонными ночами на армейской койке, препарировал, пока не успокоился. Михе тоже время надо, на него-то свалилось всё за один душный вечер. Андрей пропагандирует понимание и терпение, Андрей дышит медленно, не давая себе сорваться и высказать всё, как есть, потому что сейчас это как лежачего бить, а Андрей таким не занимается. Ну вот и что с ним таким делать? Миха сидит перед Андрюхой: с опухшей от рёва мордой, побитый ломкой и загонами, сложивший лапки на коленях — мол, вот, Андрюша, я всё тебе сказал, будь добр, разбирайся дальше сам, раз помогать вызвался. Андрей трёт лицо горячими ладонями. Сопит тяжело, шумно, мечется мысленно по черепной коробке. От того, что он сказать собирается, страшно до трясущихся поджилок, но Андрей тоже не умеет решать проблемы по взмаху микрофона. Да и микрофона не наблюдается — не в ложку же ему горланить. — Скажешь, что мы с тобой вчера хуйни натворили, я соглашусь эту тему больше не вспоминать. Игнорировать и забыть не смогу, но не поднимать вопрос впредь — пожалуйста. Если тебе со мной нормально общаться будет после этого. Не хочешь быть пидором, Мих — не будь, дело твоё. Я тоже, знаешь, девок люблю. Просто ты, ну, это ты. Тебя я больше люблю. Как человек, блин, а не как пидор. Что он брякнул, Андрей понимает только к концу своей гневной тирады. Прошипел признание Михе в лицо, вот так номер. А думал, что сложно будет это ещё раз сказать. Андрей медленно и голодно втягивает носом воздух. Медленно выдыхает, стараясь успокоить бьющийся в глотке пульс. — Я помогу с ломками, Мих. Чистим тебе голову, помнишь, ага? Но я тебя и пальцем не трону, пока в себе не разберёшься и сам об этом не попросишь. Поковыряйся там в себе на трезвую, скажешь, как ответ найдешь. Андрей решительно поднимается со стула, но лишь для того, чтобы тарелку в раковину сунуть. Сказал же — не уйдёт. А курить после еды лучше стоя. Миха молчит, потом встаёт тоже: подходит со спины. Дышит шумно, как простуженный ребёнок, через нос, и пилит глазами чужую шею. Пилит, а потом роняет голову: тычется лбом в спину, куда-то на напряженную косточку у шеи. Но дышать продолжает. Шумно и гулко. — Прости меня, Дюх, — говорит тихо, вроде, но внятно так. Чётко, как по телевизору. — Я тебя тоже люблю. Просто не хочу оказаться ещё хуже, чем я был. Нервными, подрагиваюшими руками Андрей прикуривает сигарету, зажимает губами, тянет дым — никакой эстетики, только голодное желание накачать себя никотином. У него в голове тоже фарш, каша, блин, такая же, как он сегодня приготовил, переваренная и осклизлая. Жрать, вроде, можно, но так, без аппетита. Вот Андрей её и жрёт, расхлёбывает жижу в час по чайной ложке, как умеет, потому что ковыряться в себе — гиблое дело, болезненное такое, неприятное, редко доставляющее что-то, кроме головной боли. У него-то нет собственного Андрея Сергеевича, которому можно всю эту гречку вывалить и сказать, мол, пожалуйста, перебирайте, я подзаебался что-то, не вывожу уже. Вот и приходится вывозить и себя, ебанутого, и Михаила Юрьевича, ничуть не меньше него, Андрюхи, тронутого. У Андрея дым скоро из ушей повалит, от перегрузки и нервяка, но пока идёт только носом. Чуть резче, чем планировалось, потому что злиться на Миху вообще долго не получается. Ну как, блин, на него злиться, когда он лбом доверчиво в тебя тычется, сопит ранено и смущенно, а потом такое говорит. Любит. Вчера он полубессознательный это сказал, в духовно-телесном заплутавший, а сейчас, вот, весьма вменяемый повторяет, и Андрей растекается, как, наверное, хмурый, растекается по вене — становится тепло и спокойно. Он заводит руку за спину, чтобы зарыться пятернёй в Михины волосы, треплет бездумно, успокаивая больше себя даже, чем его. Вот они и подошли к сути проблемы. — Кому хуже-то, Мих? Вот, скажи мне, кого это ещё касаться должно? Я не в счёт, тут мы в одной лодке. Ты кому-то вредишь всем этим? Пацанам хуже? Ты же не домогаешься до них на каждой пьянке. Планы это твои рушит как-то? Не меняется же нихуя. Ты об этом подумай. Жизнь твоя — и только твоя, говорила мама, поглаживая, вот как сейчас Андрюха, по голове. Твоя, говорила, Мишенька, твоя, и никто не может, никто не должен решать, как тебе её жить. Отец говорил, что, сука, жизнь, может, и его, Мишина, но только вот за жизнь эту в ответе он, Юрий Михайлович. А значит, жить ему эту жизнь по его, его отца, его родителя, правилам. Миха правил этих не слушался, конечно, но отделаться от них полностью не мог. Не мог, потому что жил бок о бок, потому что жил в Питере, жил и вспоминал — тут вот ходили, когда смотрели какую-то выставку, а вот здесь, когда Лёха заболел, когда искали какую-то там сыворотку или типа того, у Михи воспоминания путаются немного в последнее время. Герыч, сука. Михина жизнь не должна никого касаться. Никого, кроме него самого. И тёлочки, которых он трахает, и соляки на гитаре, и игла по вене. И Андрюха, которого Миха реально, блять, любит. Никого касаться не должно. Только вот в голове всё равно тесно плещется тошнота, когда Миха представляет, что будет, если родители узнают. Если отец узнает. Его грозный, огромный и строгий Юрий Михайлович. Но это Михе тошно, а Андрюхе все эти проповеди надоели. Надо, аккуратно думает он, все это дать Михе переварить, свыкнуться самому, понять, что грани между ним, спящим с Андреем валетом, и ним, спящим с Андреем в обнимку, нет. А пока он на полшага от Михи отстраняется, чтобы ему в губы сигарету сунуть и позволить курить со своих рук. Свободную руку он возвращает к Михе на плечо, задумчиво обводит пальцами оставленный им синяк на горле — без подтекста, просто изучая, может быть самую малость любуясь. Что-то тёмное, глубокое в нём, то, с чьей помощью он отдавал приказы Михе, снова тянется наружу. — Хлебни водички и пошли. У меня в планах подремать пару часов, пока тебе ещё терпимо. Потом надо с музыкой поковыряться, а то с ума в четырёх стенах сойдем от безделья. Миха затягивается глубоко, затягивается — выдыхает, докуривает сигарету быстро, в несколько тяжек и послушно глотает воду, вот так, из-под крана, и мокнут кончики волос, и вода попадает на воротник футболки. Миха облизывает губы, качает башкой куда-то в сторону комнаты — ну вот, типа, пойдём. Михе и правда терпимо: не хорошо и не плохо. Терпимо. Он терпит: ложится куда-то Андрюхе под бок. Андрюха уставший, от него пахнет потом и раздражёнными нервами. Миха, подумав, перекидывает руку через чужую талию, обнимает, тычется носом снова между лопаток. Так спокойнее. Терпеть легче. — Всё-таки «‎Король Шутов» звучит хуёво, — тихо отзывается Миха и касается губами чужой шеи. Трепещет весь, сглатывает. Андрюха хмыкает, дёргает уголком губ и накрывает Михину руку своей. — Значит, будет «‎Король и Шут»? — Ну, да, ё-моё. Нас же двое.