Нас же двое

Надо быстрее, скорее, пока не стало хуже. Миха так каждый раз перед приходом: обладать, захватать, захватить, потянуть — чтоб потом, когда накроет и сопрёт дыхание, дало отовсюду. Главное — это успеть, неважно, перед ломкой или перед приходом. Нужно успевать. Нужно жить полной грудью, там — стучать по дверям ботинками, срывать голос, хрипеть, закатывать глаза, бить по морде, получать по своей и заламывать запястья. Потому что жизнь короткая. Миха знает, что она маленькая совсем, как сердечко у курочки, только золотого яичка никогда не бывает. Надо сейчас, прямо сейчас, пока Андрюха завороженный, заведенный до непослушной дрожи в руках, вздыхает-всхлипывает, осторожно переплетая их пальцы и целует сбитые Михины костяшки. Надо сейчас, пока тошнота стихает, пока пальцы дрожат меньше, слабее, тоньше. Пока становится хорошо. Миха неловко надевает белье (и знал бы он, как от этого только в Андрюхе вспыхивает бессильная нежность), путаясь немного в движениях и не только в них — во всём на свете, на самом деле. Он перебрасывает ногу через чужие бёдра, усаживается, упирается руками-кулаками в кровать, сглатывает: смотрит на Андрюху снова, теперь сверху вниз. Красивый. Не хуже, чем на глянцевых обложках, правда. Блестит так, подаётся румянцем, и Миху это пленит ужасно, притягивает, вьёт вокруг шеи узелки, такие, как на Ивана Купала плели девки. Миха смотрит, дышит через рот, смотрит на лохматого, на взбалмошного, на стягивающего джинсы — надо приподняться, чтобы дать, чтобы... Твою, сука, мать. Соскользнуть вниз — легко. А там уже сложнее, там уже: стояк, влажное пятно, бёдра, выпирающие подвздошные. Всё бледное, всё красивое, угловатое, трогательное. Миха выдыхает горячо, сглатывает, кладёт подрагивающую ладонь: гладит большим пальцем косточку, вторую прихватывает слабо зубами. Замирает так на пару секунд, дышит, жмурится и неловко поворачивает голову. Оказывается губами на том самом влажном пятнышке. Сука. Ситуация, блять, особенная, ни на что не похожая — как и отношения у них, в целом. Миха понимает, что если его скрутит судорогой, Андрюха рискует остаться без члена — и, может, лучше засунуть своё упрямство куда подальше, чтобы оно ничего не усложняло, но... Они же панки, ё-моё. Миха перехватывает дыхание, сжимает чужое бедро сильнее. Тычется носом в живот, облизывает губы, пока цепляет пальцами белье: тянет вниз, жмурясь. Страшно. Страшно-страшно-страшно. Язык касается влажной головки члена. Касается, как леденца: Миха лижет, не открывая глаз, и тут же поднимает голову. Андрей на касание отзывается стоном, тут же силится на Миху посмотреть и встречается с его широко распахнутым взглядом. Страшно? Он страшный? Андрюхе не страшно? Андрей шумно и жадно втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Беспокойную подрагивающую руку тянет к Михиному лицу, пальцами обласкивает челюсть, ерошит мокрый затылок и на пробу сгребает пригоршню волос на затылке. Тянет чуть-чуть — приятно, но не принуждающе. — Очень хорошо, Мих. Ты делаешь очень хорошо. Пожалуйста… В рот берут либо девки, либо пидоры. И те, и другие делают это хорошо, блять, умело, доставляя растекающееся по телу удовольствие. Миха не пидор, или, как минимум, он им не был раньше — но вот язык касается головки, и дышит он горячо куда-то Андрюхе на бедра. И тот плавится, реагирует так, что у Михи внутри все переворачивается — нет, девчонки закатывают глаза, царапают спину, стонут как-то на выдохе, немножко наигранно, театрально и киношно. — Мих, всё правильно, если ты хочешь, Мих, пожалуйста, Миша... А здесь... сука, здесь — Андрюха, невозможный и невероятный: краснеющий, тянущий его за волосы, поглаживающий по лицу, просящий. Это не приказ, совсем нет, это другое, горячее и пробивающее насквозь. Миха глотает сбившийся воздух, кивает, медленно моргая — запоминает пленочным фотоаппаратом. Миха не пидор, как минимум, он им не был — но он, сука, кажется, по уши влюблен в Андрюху. Вот в этого, который перебирает взмокшие волосы, который просит сбивчивым шепотом, у которого головка члена красная, хотя он всю ночь успокаивал мерзкую ломку — Миха не дурак, он понимает, что это противно, что это грязно, что это... Миха выдыхает и ведёт языком снова. Сводит острые лопатки, как оборванные крылья, напрягается весь, но обхватывает губами. Обхватывает головку своими распухшими, мокрыми от слюны и пересушенными трещинами и частым дыханием, губами. Сглатывает снова, тянет за щеку: для него, проносится в голове, это легко, у него зубов передних нет. Легко, как леденец за щекой, как карамельный петушок на языке. Миха теперь и сам петух же, ага. Андрей на локтях всё-таки не удерживается, сползает вниз, вторую руку опускает Михе между лопаток, давит там, гладит, и на реакции не скупится: в спине выгибается, всхлипывает и сжимает руку на макушке. Миха в ответ сжимает его бедра, как будто фиксируя. На деле, конечно, нет: пальцы гладят подвздошные нервно, а язык скользит, облизывает, обводит. Миха смыкает плотнее губы, неловко жмурясь, подаётся головой чуть-чуть глубже. Он не знает, как это должно быть, не знает, как он должен делать. Знает только, что пока его даже не беспокоит ком в горле, а ещё знает, что ломка тихнет, потому что Андрюха вот такой... такой. Горячий, отзывчивый, сильный, красивый, готовый на всё. Сильный — сильнее его, Михи, сильнее ломки, сильнее желания. Сильнее всех. Дальше, глубже, плотнее. Миха глаз не раскрывает, жмурится до ярких пятен, втягивает щеки — так, кажется, делала одна из девчонок, и ему понравилось. Миха не может глубоко, не может хорошо, наверное, хотя очень хочется. Правда, блин, хочется — чтобы Андрюхе хорошо. Чтобы он за волосы продолжал тянуть, чтобы гладил кончиками пальцев по спине, чтобы стонал вот так, на выдохе. Миха уверен, что Андрюха при всем при этом ещё и красивый пиздец, красивый настолько, что, наверное, если посмотреть один разок — никогда не забудешь. Не забудешь — умрёшь сразу, блин. Как в сказках. Андрюха — он же сам сказочный. Прекрасный такой... князь. Его рассуждения прерывают. Андрей воздух хватает ртом, цепляется Михе за плечи, сипит: — Мих, погоди, Мих, постой. Я сейчас… Иди сюда. Миха сразу вздрагивает весь, напрягается снова, едва успев хоть как-то отпустить себя. Но его имя, произнесённое Дюхиным голосом — как сигнал, как резкая тарелка в партии ударных или внезапная септима в обычном до-мажоре. Миха вскидывается, тянется послушно наверх, когда Андрей неловко цепляет его плечи: нависает над Андрюхой, сжимая пальцами сбившееся ещё сильнее одеяло. О том, что Андрюха собирается учинить, Миха не догадывается, пока чужая ладонь не лезет под бельё и не обхватывает оба члена, прижимая горячее к горячему. — Блять, Дюх... — хрипит Миха тычется лбом в чужое плечо. Сгибает локти, прячется весь, стараясь сдержаться, но получается херово. — Андрюх, я... — пытается снова Миха, но это бесполезно. Бесполезно, потому что Андрюха скользит ладонью, трет головку, жмёт его, Михин, член к своему, и это снова полный пиздец. Михе хочется ещё что-то сделать, но все тело дрожит, потому что нервы — не канаты, и раздраженные, они не могут просто взять и закрепиться. Миха скулит, цепляет зубами ключицу, дышит часто и горячо, пальцами переползает Андрюхе куда-то на плечи — укладывается, словом, только нелепо вздернув бедра, выгнувшись в спине. — Ш-ш-ш, Мих, я здесь, — сипит Андрюха, зарываясь носом Михе в волосы, и сам толкается навстречу. — Дюх, Дюх, блять, Андрюх, Андрюш... — Миха всхлипывает, с трудом поднимает голову. Тянется: касается поцелуем подбородка, ткнувшись, и только потом находит губами губы. Поцелуя, как такового, не выходит: он стонет только, отчаянно пытаясь зацепиться, а потом снова прячется носом в шею Андрюхи. — Я... ё-моё, погоди, Андрюх, я, я-ах, я сейчас, блять... Андрюха собака, мучает, дрочит медленно, едва касаясь, и Михе мало-мало. Он дергает бедрами, но Дюха неумолим — зарывается ладонью в копну волос и тянет так, что выступившие в уголках слёзы скатываются по щекам. Миха поддаётся, запрокидывает голову и тут же теряет последнюю связь с реальностью, потому что Андрюха жмётся к его губам поцелуем. Поцелуй выходит кусаче-слюнявый, беспорядочный, как и они сами сейчас, и как всё вокруг них. — Расскажи, чего ты хочешь, — уже известный сегодня приём, только интонации другие. Вот теперь Андрюха не просит — приказывает, лишь немного ослабляя хват. — Давай, Мих, напряги свой гениальный мозг. Андрюха, сука, шепчет вкрадчиво так, на самое ухо, говорит, и даже рукой двигать прекращает, сжимает оба члена у основания и сам шипит сквозь сжатые зубы — а Миха скулит. Михе хочется уже кончить, потому что руки не держат, и ноги тоже позорно подрагивают, и горло болит, а ещё хочется хныкать, как тёлке, потому что так хорошо, так жарко. Миху не бьёт озноб, Михе трудно дышать, у Михи не хватает сил ни на что, кроме как кусаться слабо в ответ — а потом таять. — Я-ах... блять, блять, Андрюх, я... сука... — он хватает истерично воздух губами, безмозгло толкается бедрами к чужой ладони. Это невыносимо, это хорошо, этого мало, этого чересчур. Михе сносит башню напрочь, и ему кажется, что он — зверьё настоящее, что он может правда только хныкать и звать скулежом. У него и слов никаких нет, и язык не вяжет: только сердце стучит громко-громко, а ещё зубы кусают собственную губу до крови. Но Андрюха ждёт, Андрюха, блять, охотник настоящий, дрессировщик этого самого зверья. Так что Миха тянется к уху, хватаясь снова за плечи, как за спасательный круг; тянется, касаясь влажными губами мочки, обжигает дыханием, касается языком серёжки. Жмется весь, жмурится, и всё-таки выдает на одном дыхании: — Я так кончить хочу, Андрюх, и чтоб ты кончил, хочу, чтобы придушил пиздец, чтобы за волосы потянул, Дрюх, ещё сильнее можешь, чтоб я не думал вообще, ошейник на тебе хочу, и на мне тоже, блин, можно, я так хочу… Воображение у них тоже, видимо, одно на двоих — в головах обоих щедрыми деталями вырисовывается Миха в ошейнике. Таком, на крупную псину, затянутом достаточно, чтобы для того, чтобы дышать, нужно было делать усилие. И никаких шипов, это попсово и пошло — простая полоска чёрной кожи, может быть лаковой. Андрюха от такой картинки стонет. У Михи кончается воздух, и он опять всхлипывает, слепо толкаясь бёдрами снова и снова. У него там — ловкие пальцы, горячая ладонь и скользкий член. Миха соскальзывает рукой к чужой груди: скребёт, царапая, сжимает, чувствует под собой частый-частый пульс. Миха опускает голову: жмется губами к жилке на шее, стонет, толкается, целует влажно, стонет толкается, языком проходится, стонет, толкается... — Пожалуйста, Андрюх, — беспомощно совсем всхлипывает Миха. — Блять, Дюх, пожа-ах-луйста... Только теперь, довольный, наверное, его унижениями, Андрей возвращается к медленному движению — никаких заморочек, просто вверх-вниз по члену, тягуче и с оттяжкой. Михе достаётся больше пальцев, дразняще ласкающих головку. Андрюха целует Миху во взмокший висок, без слов хвалит за выполненную команду —втискивает между ними свою ладонь, чтобы обнять Михину шею. Он её не сжимает, просто обхватывает её пальцами — а у Михи внутри всё замирает от нетерпеливого восторга. Замирает, потому что сил нет, и Миха всё принимает: только бы уже всё, только бы закончилось, только бы уже кончить — когда ломает, когда кроет в хорошую или плохую сторону, бывает сложно довести себя до пика. Девчонки, помнится, некоторые, которым не везло, всё скакали: уже мокрые, липкие, уставшие, сжимали свои бёдрышки, насаживались, а Миха никак не мог кончить. Но тогда было просто неприятно, потому что жар скапливался, а выплеснуться не мог. Сейчас Михе кажется, что он сходит с ума, уже сошёл, что если не кончит — точно потеряет рассудок. Сейчас жар рвётся наружу, и Миха толкается, обессиленно и беспомощно, как слепой котёнок, который никак не может выбраться из коробки. Но Андрюха жалится. Или издевается, блять, хер его пойми: резко движет рукой так, что Миха соскальзывает на хриплый вскрик. Миха хватается за плечо, жмёт до красных следов, впивается короткими ногтями. — Такой сильный, такой отзывчивый, — искренне восхищённо, пусть и хрипло от нетерпения, рассказывает Андрей, а потом сжимает Михино горло. Так, что дышать не получается. У Михи голова кругом, и ноги уже тоже не держат: он ложится на Андрюху целиком, сползая и падая, тычется носом в грудь, скулит, заходясь. Сквозь глухую серую вату от слышит глухое: — Не думай ни о чём, Мих. Андрюха говорит не думать, а Миха не может, потому что ему нравится, как Дюха, его пахнет — именно Дюха, а не его этот дурацкий одеколон — а ещё нравится, как становится внизу резко мокро, потому что Андрюха, выгнувшись и оттого притеревшись ещё ближе, кончает, пачкает Миху, и ещё зубы смыкает на ухе. От этого Миху ещё сильнее кидает куда-то, где он вообще не бывал. Кидает куда-то так далеко, что на глазах снова слёзы — но не как в первый раз. Тогда ещё ладно, по-девчачьи, как тёлка, ага. Но сейчас, блять, сейчас у Михи впалые щёки мокрые, а ещё он всхлипывает, хнычет, толкается тоже сам, как будто ему всё ещё недостаточно, будто надо чтобы ему… — Давай, Мих, кончай. Можно. Андрюха, наверное, такого смысла не вкладывал — каков был шанс, сука, что Михе разрешение было нужно. Но ставка проигралась, и Миха, наконец-то, блять, кончает. Выстраданно, заскулив на одной ноте, прокусив губу снова до крови. Кончает, вцепившись в чужое плечо. И дальше идёт отходос. Потому что Миха вываливается весь, дрожит ещё остаточно. Трёт слабо носом, пачкает чужую майку (не помнит, что там, на Андрюхе), марает своими влажными скулами. Хватает тухлый, жаркий, душный воздух ртом, подтягивается слабо-слабо, чтобы ткнуться губами снова к чужой шее. — Пиздец, — хрипит едва слышно, сорванно совсем, низко. Миха неловко ёрзает, поскуливая от, кажется, любого случайного прикосновения, и замирает, как ребёнок, вот так. Лихорадки нет. — Ага, — поддакивает Андрей тоже, кажется, не найдя в себе сил формулировать осознанный ответ. Реально, пиздец. Он осторожно выпутывает из-под Михи обе руки — Миха скулит ни то ранено, ни то недовольно. В прошлый раз они дотащились до ванной, чтобы смыть с себя следы их преступлений против общественной морали, но сейчас похуй. Андрюха, вон, не церемонясь, вытирает руку об простынь и закидывает Михе на спину, прижимая к себе. Вторую запускает в волосы и ерошит успокаивающе — не то для себя, не то для Михи. Мир вокруг сейчас слабый такой, приветливый, как солнышко в детстве. Миха даже не помнит уже о ломке, не помнит о судорожной и невесомой совсем ночи, которая давила так, что хотелось выть, ныть, рычать, рвать, кричать, плакать, скулить. Миха обо всём этом не помнит, у Михи сейчас связки болят, а ещё тело ватное. И по венке хочется, чтобы глубже, чтобы больше, чтобы прям рухнуть вниз, но только не резко, а так, значит, плавно, постепенно, погружаясь, как эта, блин. Алиса в Стране Чудес. Медленно так, сладко... Миха разрешает всё на свете: и на кровать себя обратно спихнуть, и прижать обратно, и руки скрестить на спине. Миха закрывает глаза, растворяется постепенно, как сахар в кружке из тёмного стекла. Такие в поездах выдают, ага. Чтоб ты мог ложечкой звякать и нервишки всем расшатывать. Миха вот уже расшатанный: тычется всё, под рукой плавится, потому что приятно, когда чухают, а ещё потому, что жарко. Надо бы снова, наверное, в душ, чтобы чисто, чтобы снова обдало хорошим таким холодом, чтобы губы посинели и пальцы скукожились, стали совсем-совсем бледными. Только вот, вспоминает Миха, под ванной нет больше дозы. И это очень грустно. Чужие пальцы аккуратно сжимают бок, и Миха поднимает голову. С трудом раскрывает глаза: они липкие, как будто у него зараза какая, и открывать их сложно — не хочется. Но он смотрит Андрюхе в глаза, серьёзные такие, хоть и уставшие. — Ну, ты как? — Андрюха мягко касается кончиками пальцев Михиной щеки, но взгляда не отводит. Смотрит — и вот не может Миха ему врать, блин. Не может. Миха вообще пиздеть Андрюхе не любил никогда. Ни по мелочи, ни вообще. Если нахуй — так уж нахуй, а если заебись — так и заебись. Вот, разве что, молчал, что он педик, но так это и не ложь — не спрашивали же. В общем, да, Миха врать Андрюхе не любит, а сейчас, кажется, что и умение это своё теряет. Потому что отвечает он честно, не отводя взгляда — шёпотом, разве что, но так это голос хрипит: — Герыча хочется. Но жить буду. И молчит. Тычется носом обратно, к шее, жмётся губами — влажно, но он не целует. Замирает вот так, дышит — вспоминает, как дышать. Глухо добавляет, кладя на чужое плечо для пущей верности руку: — Я брошу, Дрюх. Обещаю. Я ж не нарик. У Андрюхи выражение лица почти злорадное. Раньше бы его Миха за такие рожи нахуй послал, теперь обратно головой на плечо укладывается. — Давай так, Мих. Когда трубы гореть будут, когда вмазаться захочется, ты меня всегда находи, хоть когда и где. Будем тебе, — тут он ласково Миху по лбу шлёпает. — Голову чистить. Помогает же, ну? Голову чистить, ага. Вот так это называется. Вот так Миха будет говорить — и себе, и гаденькому типу в отражении зеркал, и отцу, выглядывающему из-за иконы в самом углу. Это не Михина, конечно, так — тухлый подарочек то ли от матери, то ли от прошлых жильцов. Но не об иконке сейчас, а о своей собственной, могучей такой заповеди. Никаких тебе смертных грехов, плевать вообще, главное об одном помнить — это башка чистится. Не пиявками из соляной воды, не врачами с длинными мохнатыми палочками, не мозгоправами и даже не бабами, принимающими анализы на всякую венеруху типа спида. Это прошлый век, это устарело, это глупо и неприятно. Холодно даже — в больничке-то. Михе другой вариант кладут прям под нос: вот сигареты, говорят, вот пиво, но это ты знаешь, Мишань, а вот тебе новинка — горячие ладони и содранное из-за их прикосновений горло. Как тебе, нравится? Вот и бери, пока дают. Дают — бери, бьют — беги. Как тут не брать, когда Андрюха тычется носом во влажную Михину макушку и бубнит: — Я буду счастлив, если ты бросишь. Реально, Мих. Без хуйни этой столько всего натворить сможем — у меня даже фантазии на такие горизонты не хватает. Миха, честно, так не думает: ну как это, как же это, сидя всё в тех же четырёх стенах — и выскользнуть за пределы. Это, блин, невозможно, это глупость какая-то. Его герыч вон как хорошо мажет: сразу все Андрюхины вурдалаки перед глазами появляются, сразу видно всех, как на ладони — той самой, горячей, Дрюхиной. И шут этот, блять, тоже появляется: гордый, что пиздец — и обязательно позвякивающий. Вот он Михе не особо как-то, да, шибко разговорчивый обычно — но оно же и к лучшему вообще-то. Оно ж, всё вот это, и даёт в бóшку, чтобы потом так вот аккуратно ля-минор цепануть, и си-мажор, и резко доминанту ёбнуть на септиму, да и готово... Андрюха ходит куда-то, обустраивая, значит, что-то там исправляя — Миха лежит мёртвым грузом. Но полотенце принимает благодарно: стирает с себя всякое, отчего щёки снова краснеют, и трёт везде, где свалялось потное-липкое-отходнявое. Потом сипло бубнит что-то про постельное бельё: стаскивает, комкает, куда-то под кровать, собственно, и пихает. Нового, чистого и благоухающего не находится — обойдутся пледом, ничего, ему же теперь... Холодно, что пиздец. Это Миха понимает, когда они уже спать ложатся. Не вальтом, как обычно, нет: рожей к роже, и Андрюха вон даже бок уже сжимает властно как-то, привычно. Как будто Миха — шлюха, которую он выкупил, а теперь делает, что хочет. Михе блевать хочется: не от Дюхи, конечно, а от себя — Андрюха-то, наверное, как всегда, просто на поводу у него идёт, а он сам... Пидор, который снова ближе жмётся, мелко потряхиваясь, и руки у себя на груди кольцует, сплетает. И засыпает, перед сном только буркнув короткое и не очень осознанное: — Разбуди меня потом, Дюх.