Родные души с карими глазами

Кира не могла не думать о том, как быстро человек привыкает ко всему. И вот она уже не представляет себе утра без невидимой в остатках сна ладони, которая убирает со лба спутанные рыжие волосы, поцелуя в висок, и сказанного с улыбкой "Доброе утро". – Доброе.. – Ярмыш отвечает на улыбку, щурясь на свет. Ходорковский уже встал, мимоходом провел по плечу девушки, оставляя ощущение тепла. Кира смотрела мужчине вслед, продолжая улыбаться в стену. Потом – завтрак на скорую руку, кофе, чтобы окончательно проснуться. И работа. В таком темпе прошло едва ли несколько дней, когда Михаил наконец произнес, на ходу одеваясь и заканчивая есть бутерброд: – Слушай, Кира.. перебирайся ко мне? А то я чувствую себя каким-то жиголо, честное слово. Ярмыш позволила себе хихикнуть. Ну да, жиголо, как же. Потом оглядела квартиру... И неожиданно поняла, что за все прожитые годы это место так и не стало для нее родным. Так, словно какая-то база для сна и приема пищи, но не более... Кира точно ждала, что отсюда придется съезжать, ждала перманентно, почти неосознанно, начиная забывать и привыкать.. дождалась. – Если ты настаиваешь.. – она хитро прищурилась. До сих пор было как-то неловко говорить ему "ты", поэтому пришлось срочно избавиться от небольшой паузы, – То я согласна. Кажется, сборы не займут слишком много времени. Михаил кивнул, чуть приподняв брови, взглянул на часы. – Отлично. Ладно, надо ехать, а то опоздаем ещё... Машина у Ходорковского была под стать ему – Кира не разбиралась в автомобилях, но могла оценить ее спокойную, не помпезную красоту и мощь. А в салоне витал чуть тонкий запах кожи и парфюма Михаила, который спокойно следил за дорогой, иногда чуть постукивая пальцем по рулю. *** Вещей действительно оказалось немного: спортивная сумка и пара чемоданов, которые мужчина любезно втащил на свой этаж, оставив Ярмыш в некотором смущении. На ее робкие возражения он только хмыкнул, указал взглядом на на сумку за её плечом и весело сказал, стирая пот с лица: – Ничего, мне полезно себя в форме держать. Квартира Ходорковского при более детальном рассмотрении оказалась глубоко холостяцким жильем. Навстречу Кире неторопливо вышли два кота: крупных, с каким-то спокойным превосходством на мордах. Михаил мимоходом погладил их обоих, Ярмыш решила последовать его примеру; животные таращились на нового человека своими круглыми глазищами, но позволили провести по шелковистой шерсти. – Милые.. – Угу. Те ещё бандиты, на самом деле, – скромно улыбаясь, протянул Ходорковский. В его взгляде на своих питомцев, обращении с ними скользила фантастическая, невыразимая любовь, которую невозможно было незаметить – Да ты проходи, не стесняйся. Кухня, – он мотнул головой, – гостиная там. Располагайся... – Хорошо, – Кира повела плечом, – Спасибо. И за чемоданы, и вообще... Михаил поднялся из сидячего положения, подошел к девушке неторопливо. Осторожно положил руку на поясницу, глядя в глаза. Та подалась к нему, притянула за плечи, касаясь губами мужских губ с каким-то неуловимо терпким привкусом. Прикрытые веки чуть дрожали, когда Михаил отрывисто вдыхал новую порцию воздуха, все никак не желая разрывать поцелуй – ещё не слишком решительный и не пошлый, но необходимый, жадный. Наконец, когда мужчина и женщина чуть отстранились друг от друга, Ходорковский любезно предложил Кире осмотреться, а сам на некоторое время отлучился в кабинет. На то, чтобы обжиться, ушло совсем мало времени. Жилище Ходорковского точно ждало кого-то, было наполненным жизнью только на половину.. что же, теперь эти части одного целого наконец нашли друг друга. В их отношениях ещё присутствовала некоторая неловкость, всё-таки, встречались они (если это слово вообще применимо было в такой ситуации, Кира, например, считала его слишком плоским и однобоким) едва ли месяц, но уже жили и засыпали вместе. Ярмыш особенно не хватало последнего все последние годы, отчего она даже во сне продолжала крепко обнимать мужчину, прижиматься к его груди и ощущать свою ногу поверх его – чувство, от которого внутри разливалось волнительное тепло. И никто не спешил торопить события, давая чувству, которое только начало зарождаться, полную свободу. В один из вечеров Кира сидела, вытянув ноги, лениво проглядывая сегодняшние отчеты, когда на спинку дивана чуть в стороне от ее плечей легли мужские руки. – Кира.. я очень ценю твою работоспособность, – сопроводив слова поцелуем в щеку, которые он, как выяснила Ярмыш, очень любил и дарить, и получать. Привычка, с которой девушка оказалась только рада смириться – Но не переусердствуй, ладно? Выгорание – не самая приятная вещь в жизни. Рыжеволосая повернула голову к Михаилу, слабо улыбнулась, скользнув глазами по линиям рук, ещё хранящих отпечаток южного загара, по сильной шее с выдающимся кадыком и хорошо сложенным плечам. Опустила взгляд ещё ниже. Ну да, он не счел нужным озаботиться после душа ничем, кроме полотенца вокруг бедер, а потому Кира почти против воли рассмотрела крепко сбитое тело, точнее – те кусочки, до которых смогла дотянуться взором. Грудь, живот, ровный силуэт ноги и мокрые следы за ней. И, рывком подняв голову вверх – глаза в глаза, от вспыхнувшего где-то под ребрами огня, который прокатился волной по телу. А Михаил уже шел к ней, обогнув диван, сверкая стеклами очков; он что, и моется в них? – промелькнула отстраненная мысль. Огонь на какое-то время затаился все там же, готовясь, однако, вскоре вернуться. – Выгорание, это ещё ничего, если, конечно, не сгореть до тла, – протянула Кира, по прежнему глядя на Ходорковского, который присел рядом, но на некотором, совсем небольшом, расстоянии и отложил пачку отчетов подальше, на маленький столик. – Но лучше всё-таки не доходить до крайности, – и, помолчав, уперев подбородок на руки, немного повернувшись к девушке – Это ничего, что я.. так? Ярмыш беззвучно рассмеялась, дотронувшись пальцами до ладони мужчины. Посмотрела на него уже без прежнего напряжения. Пламя неторопливо разгоралось заново. Готовился большой пожар... – Ничего. Михаил встал, прошелся по комнате – видимо, мучительно соображал что-то свое, потом остановился напротив Киры, взял ее за руку, и Ярмыш поразилась, как этому внешне невозмуимому человеку не хватает простого тепла, прикосновений, ласки.. она погладила подушечкой пальцев жесткие костяшки, заставив Ходорковского подойти чуть ближе. Аромат геля для душа ещё не выветрился, а потому проникал в лёгкие и казался самым потрясающим из всех существующих зарахов. Отличное топливо для голодного огня в сердце. Но не только... Ходорковский, безусловно, не был Аполлоном, да и каким-нибудь Давидом тоже. Однако что-то в нем такое было: сочетание души и тела, неожиданная откровенность, пусть бессловесная, но оттого лишь более дорогая, какая-то сила глаз и рук, мягкие, но мужественные черты... Он сводил с ума внутренней красотой, которая находила отражение во всей его фигуре. – Как-то у нас.. все быстро, – немного рвано выдохнул Михаил. Зрачки его расширились в теплом вечернем полумраке – Тебе как кажется, это хорошо или плохо? Улыбка и слегка разведенные руки сказали все сами за себя, но Ярмыш все же произнесла: – Меня это устраивает. А тебя? – кивок. Все ещё чуть напряжённый, но уже словно у зверя перед прыжком. Перед осторожным прыжком со втянутыми когтями – Тогда... Тогда это замечательно. Кира продолжала щуриться на свет, который частично загородил собой Михаил, когда он, поцеловав ладонь в своих пальцах, подхватил Ярмыш одной рукой под колени, а другой – ниже плеч, и легко понес, не разлепляя губ от поцелуя: жаркого, зовущего на большее, утягивающего в горящую бездну... В груди девушки бушевал долгожданный огонь. Приятный, греющий все, до чего могли дотянуться его нервные языки. Жег, когда наконец с бедер Ходорковского под ловкими женскими пальцами сорвано было полотенце, а сама Кира спешно выпутывалась тз домашней одежды, и потом, когда так кстати попалась пачка презервативов, уже неизвестно и неважно – завалялась у Ярмыш или отыскалась у хозяина дома. Важны были горящие глаза и отложенные очки, пальцы, целпяющиеся за простынь, руки, спину, шею; короткие волосы под пальцами, губы, опаленные негасимым пламенем, осторожный, но сильный толчок за толчком и, апофеозом этой ночи – стон на каких-то высоких нотах в начале, полный упоения, экстаза и бешеной, неуемной любви, которую если и можно выразить, то только так. Михаил что-то промычал перед тем, как свалиться рядом с обессиленной Кирой, погладить по растрепавшимся волосам и шепнуть что-то ласковое, не имело значения, что. Имел значение только сам факт, сухие горячие губы и рука на оголенной коже. Ярмыш, дышащая глубоко и неровно, точно в последний раз, легко изогнулась в пояснице, подставляясь под объятия. Мечтательно обвела комнату своими глазами цвета молочного шоколада, хотела что-то сказать... Но какое значение имеют слова? Можно ли как-то рассказать про пожар под ребрами и о том, что в этом огне сгорело, а что – родилось? Впрочем, человек со взглядом темных, словно кофе или горький шоколад глаз, наверное, знает это и так, по себе. И молчать, постепенно засыпая в объятиях друг друга оказалось куда лучше, чем говорить.