Вектор строк

      

Помни, одиночество —

Детское пророчество;

Смутное видение

В выцветшем пальто.

— «В первый раз», Shortparis

      22 сентября, 2017 год. Санкт-Петербург.              Слава всегда поражался таланту людей, которые умели красиво выражать чувства через текст — не важно, в прозе или в стихах. Последними, впрочем, восхищался особенно, потому что сам пытался писать миллион раз, но ни разу не оставался доволен результатом. Саша, притащившая его на один из поэтических вечеров, что регулярно проводились в стенах корпуса, принадлежавшего факультету гуманитарных наук, вечно твердила, что умение писать стихи — это навык, которым может овладеть любой, и роль таланта второстепенна. Сама она, конечно, ничего не писала — рисовала, — однако поэзия была для неё одним из главных источников вдохновения, а потому рассуждать на эту тему она могла бесконечно долго. Слава предпочитал не спорить, но оставался при мнении, противоположном её.              На поэтическом вечере он оказался впервые. Проводились они каждую неделю — Саша редко их пропускала. Она, как и Слава, перешла на второй курс, но, в отличие от неё, на протяжении первого года учёбы на какие-либо активности, которые не предполагали зубрёж материала с лекций, времени у него не было вообще. Безусловно, при поступлении его предупреждали, что факультет компьютерных наук — это ад. Причём независимо от места учёбы — даже в хабаровских шаражках знакомые ребята умирали от нагрузки, а говорить про один из лучших университетов страны и вовсе не было смысла. Чёрт дёрнул Славу в такой попасть. Он твердил себе, что если справился с поступлением, то справится и с программой, а, следовательно, соглашаться на меньшее не было смысла. Не ошибся, но стоило это нечеловеческих усилий.              Первый семестр этого года начался довольно легко — то ли всё самое сложное осталось на первом курсе, то ли новые испытания просто-напросто смиренно ждали своего часа. Впрочем, Слава успел адаптироваться. К концу прошлого учебного года даже стал писать работы однокурсникам, что оказалось неплохим источником заработка. Всяко лучше, чем после пар гоняться в какую-нибудь задрипанную кофейню и допоздна крутиться у кофемашины или стажироваться в какой-нибудь крупной компании. В первом случае он уставал бы в два раза сильнее из-за дополнительной физической нагрузки, а во втором его, скорее всего, банально не взяли бы, потому что на стажировки студентов в основном принимали только со второго курса. А если бы и взяли, платили бы сущие копейки (или не платили бы ничего). А возня с работами ребят не просто не дала выпасть из привычной колеи, но и позволила заработать достаточно денег, чтобы не уезжать на всё лето в Хабаровск. А потому лавочку Слава не прикрыл — сентябрь не успел закончиться, а у него уже было несколько заказов. Быть умным оказалось выгодно.              Единственный предмет, с которым у него были проблемы и который он не тянул даже на четвёрку, — это английский. Вот такой вот парадокс: мозгов на то, чтобы решать сложные задачки по высшей математике у него хватало, а на то, чтобы запоминать новые слова из чужого языка, — нет. Совсем нулём он не был, но этого было мало, да и с преподавателем, откровенно говоря, не повезло. Антона Александровича крыли матом все, кто хотя бы раз присутствовал на его парах. Славу вообще невероятно возмущал тот факт, что они должны были учить английский вплоть до конца второго курса (видите ли, у университета были заключены контракты с учебными заведениями в разных странах), так Антон Александрович ещё и три шкуры с них драл. Не с обоссанных гуманитариев, а с них, с технарей! Так что вечерами в общаге Слава периодически занимался тем, что поносил его на чём свет стоит вместе с Ваней, своим одноклассником — а теперь и одногруппником — и соседом по комнате по совместительству.              Благо пока что Антон Александрович тоже требовал меньше обычного. Первые две недели сентября пар по английскому не было вообще, так как он уехал в отпуск, а замену ему по какой-то причине руководство образовательной программы найти не удосужилось. А вернулся весьма отдохнувшим и, вместо того чтобы начать в темпе нагонять упущенное, стал повторять с ними материал первого курса. Слава не жаловался, но жопой чувствовал какой-то подвох.              Так или иначе, свободное время, которое у него внезапно появилось в силу отсутствия привычной нагрузки, он решил проводить не только приятно, но и полезно. Поэтические вечера в его картине мира идеально выписывались в категорию «полезно», поэтому, несмотря на ощущение пребывания не в своей тарелке, Слава был настроен положительно. Да и Саша, которая до этого звала его примерно сто тысяч раз, чуть ли не визжала от счастья, когда он согласился. И сейчас была довольная как Чеширский Кот.              Корпус факультета гуманитарных наук выглядел хуже, чем тот, в котором учился Слава. Сказывался возраст — его открыли одним из первых. Стены были слегка обшарпанными, дизайн напольной плитки отсылал к совку, а мебель ненавязчиво намекала, что было бы неплохо её заменить. Слава за год успел привыкнуть к своему относительно новому корпусу, так что чувствовал себя в этой атмосфере не шибко уютно. Единственным местом, где всё это не нагоняло тоску, а, напротив, создавало антураж, была библиотека. В ней, собственно, и проводились поэтические вечера.              — Летом мы один раз собирались на природе, — сказала Саша, пока Слава задумчиво рассматривал библиотеку. — Ну, с теми, кто не уехал домой. В Александровском саду. Жаль, ты не попал. Осенью, конечно, так лампово не посидишь.              До начала оставалось около десяти минут. Они заняли свободное пространство в центре зала: импровизированную сцену окружили лампами, а перед ней в несколько рядов выставили стулья. Слава и Саша разместились во втором. Недалеко от «сцены» красовался небольшой столик, за которым ссутулившись сидел какой-то бритоголовый паренёк (видимо, один из организаторов) и тыкался в ноутбук. Около него настраивал камеру фотограф. Кто-то подносил ещё стулья, кто-то переговаривался, а кто-то — просто суетился. Гости прибывали один за другим.              — Тут только своего авторства стихи читают? — поинтересовался Слава, подвинувшись поближе к ней.              — Ты что? — с нотками негодования в голосе отозвалась Саша. — Думаешь, тех, кто пишет что-то своё и не стесняется показывать это людям, так много? И трети от присутствующих не наберётся.              — Резонно, — согласно кивнул Слава. Он свою никчёмную писанину тоже ни за что читать не стал бы. — А ты что-нибудь читаешь?              — Когда как, — пожала плечами она. — Если есть время и настроение что-нибудь выучить — читаю. Летом вот читала «Одиночество» Иосифа Бродского. А потом услышала, как новенький парень рассказывает его «Холмы», и почувствовала себя ничтожеством.              Саша усмехнулась и сложила руки на груди.              — А обязательно учить наизусть? — с удивлением спросил Слава.              — Читать с листочка — это моветон, — ответила Саша. — Так никто не делает.              — Тоже мне, аристократы собрались, — фыркнул Слава и откинулся на спинку стула. — Хочешь сказать, тот парень целиком выучил «Холмы»?              — Ага, — хохотнула она. — И прочитал так, что я чуть не разревелась. В общем, у него явно талант. Думаю, сегодня он тоже будет. Его Лёша зовут. Ещё ни разу без стихов не приходил. Я ему по-хорошему завидую. Сам послушаешь.              — Да он тебе нравится, — хмыкнул Слава и повернул к ней голову.              — Нет! — возмущённо отозвалась Саша. — С чего ты взял?              — Не знаю, — усмехнулся Слава. — Показалось.              — Думать об этом забудь, — проворчала она. — Говорю же, завидую.              Слава познакомился с ней в начале первого курса на мероприятии, которое ежегодно организовывали для всех новоиспечённых студентов. Для каждого факультета были предусмотрены свои активности, но в конце провели несколько общих, и по случайному стечению обстоятельств им довелось оказаться в одной команде.              Саша училась на факультете дизайна. Она была весёлая и обладала острым умом, а потому языками они сцепились сразу, как только появился повод. А после мероприятия Слава позвал её пройтись, в результате чего они прогуляли до самого утра и обсудили всё на свете: искусство, книги, поэзию, настоящее и будущее. Ему было с ней интересно. Неоднократно он задумывался о том, могло ли у них получиться нечто большее, но, как ни странно, каждый раз приходил к выводу, что чувства к ней испытывал, скорее, платонические. Конечно, если бы в один прекрасный день она полезла к нему сама — он ни за что её не оттолкнул бы, но она не делала никаких шагов. Слава, в целом, был этому рад — дружить у них получалось классно. А как было бы при ином раскладе, сказать сложно. Переступать черту и проверять решительно не хотелось.              — А кто это всё организовывает? — снова задал вопрос Слава.              — Вообще, студенты, — сказала она. — Но, поскольку всё это требует согласования с руководством факультета, преподы тоже участвуют. Да и те, кто увлекается поэзией, среди них есть, они постоянно тут маячат. Один вот как раз свои стихи читает. Покажу, если придёт.              — Творческое комьюнити, — констатировал Слава. — Откуда у преподов на это время?              — У них есть желание, — парировала Саша. — Этого достаточно.              Начало задержали, однако к моменту, когда ведущая — примерно их ровесница — взяла микрофон, практически все стулья были заняты. В первом ряду — ровно перед Славой — осталось одно свободное место — на нём лежала папка, которая указывала на то, что его для кого-то заняли. Ведущая представилась — её тоже звали Саша.              — Она студентка? — зачем-то решил уточнить Слава.              — Да, — кивнула Саша. — В следующем году заканчивает культурологию.              Саша поприветствовала новеньких и задвинула речь на тему того, как возникла идея проводить такие вечера. Голос её звучал весело — она отлично удерживала внимание присутствующих, то и дело меняя интонации и активно жестикулируя. Ей это очень шло. У неё были крупные выразительные черты лица, которые обрамляло аккуратное каре. Свободное чёрное платье прекрасно сочеталось с белыми кроссовками, из-за чего она больше была похожа на американскую школьницу, чем на студентку, а тем более — на выпускницу.              Слава принялся за ней наблюдать и невольно залип. Правда, продолжалось это жалких пару минут — в какой-то момент обзор перегородила невысокая мужская фигура, опустившаяся на то самое место, на котором лежала папка. Взгляд упёрся в бритый затылок.              — В следующий раз не опаздывайте, Мирон Янович! — с напускной строгостью выдала Саша и шутливо пригрозила ему пальчиком.              — Прошу прощения, — с усмешкой ответил ей, судя по всему, Мирон Янович. — Больше не повторится.              — А это кто? — шёпотом спросил Слава, съехав ниже и наклонившись к своей Саше.              — Это тот самый препод, который читает свои стихи, — так же тихо отозвалась она.              — А что он преподаёт?              — Твой любимый английский, — неосознанно чуть громче сказала Саша. Славу передёрнуло. Мирон Янович обернулся. — Здравствуйте.              — Здравствуйте, — кивнул тот и посмотрел сначала на неё, а потом — на Славу. Нос у него был огромный. На шее красовалась татуировка — год основания Питера. Был в этом некий снобизм. — Я могу чем-то помочь?              — Нет-нет, извините, — покачала головой Саша. — Мы умолкаем.              Мирон Янович учтиво улыбнулся и отвернулся обратно. Слава ничего говорить не стал.              Саша передала микрофон другому организатору — тому самому парню, который делал что-то в ноутбуке. Выглядел он отнюдь не весело: брови были сведены к переносице, а тяжёлый взор устремился куда-то сквозь толпу гостей.              — У вас тут сборище бритоголовых, — тихо ухмыльнулся себе под нос Слава и перевёл взгляд с него на Мирона Яновича. — А он на кого учится?              — На искусствоведа, — сказала Саша.              — Не удивлён, — вздохнул Слава. — Чувствую себя лишним в этой гуманитарной тусовке.              — Слава, — одёрнула его Саша и угрожающе посмотрела в глаза снизу вверх.              Парня звали Коля. Долго он не распинался — объявил, что будет читать «Вы думаете, это бредит малярия» Владимира Маяковского и, собственно, сразу вступил. Как будто слегка заунывно в начале — что было совершенно непростительно для серебряного века, — но затем постепенно разгоняясь и продолжая с чувством и с расстановкой. Как положено. Слава, пока слушал, всматривался в его лицо и думал, что было между ним и Маяковским некоторое сходство. Острые скулы, сжатые губы и взгляд исподлобья. Наверное, если бы этот Коля был актёром, смог бы его сыграть. Эта мысль показалась Славе забавной.              Закончив, Коля опустил голову и прикрыл глаза. Зал разразился аплодисментами — Слава охотно их подхватил. Ему понравилось.              — Очень достойно, Коля, — раздался голос Мирона Яновича. — Почему именно это стихотворение?              — Личные ассоциации, Мирон Янович, — отозвался Коля и повёл плечами.              — Понял, — вскинув руки, усмехнулся Мирон Янович. Слава заметил татуировки и на руках: на пальцах была выбита какая-то надпись, а на тыльной стороне ладони — колесо сансары. И как его только преподавать пустили в таком виде? Загадка, не иначе. В любом университете Хабаровска его послали бы на все четыре вместе с резюме, независимо от того, каким блестящим оно было.              Коля напоследок одарил Мирона Яновича улыбкой — которая, впрочем, сошла с его лица так же быстро, как и появилась, — прошагал обратно к столику и, усевшись на своё место, снова уткнулся в ноутбук. Странностью от него веяло за километр.              — У него какие-то проблемы в жизни? — решил поинтересоваться Слава.              — Почему ты так думаешь? — переспросила Саша.              — Не знаю, будто на лице написано, — хмыкнул Слава и сложил руки на груди.              — Он довольно скрытный парень, — ответила Саша. — На год старше нас. Мирон Янович, вроде как, вёл у него английский. Ничего такого о нём я не слышала.              Слава молча покивал в ответ. Всё-таки было в их переглядываниях что-то из ряда вон, такое, на чём сложно было не заострить внимание.              Следующим чтецом оказался тот самый Лёша, о котором с неприкрытым восхищением говорила Саша. Его маленькие глазки смотрели сквозь толстые линзы очков, а на голове творилось что-то непонятное — волнистые волосы спутались и образовали нечто, напоминающее гнездо. В общем, с виду он походил на типичного задрота из группы Славы, однако, как выяснилось, учился на факультете права.              Насчёт его таланта читать Саша не соврала. «Письмо матери» Сергея Есенина в его исполнении звучало так, что к середине многие девушки в зале пустили слезу. Слава и сам пустил бы, если бы не оковы советского воспитания, — до такой степени хорошо это было. Саша таращилась на этого Лёшу как заворожённая — ни разу не шелохнулась, — а к концу послала присущую себе сдержанность куда подальше и тоже принялась смахивать с глаз влагу.              Лёше аплодировали громче, чем Коле. Он улыбнулся, поклонился и прошёл к месту на одном из задних рядов.              — Не реви, — прошептал Слава и приобнял Сашу. Раздался приглушённый всхлип.              — Легко сказать, — хныкнула она.              — Всё же он тебе нравится, — констатировал Слава и улыбнулся. Она на это промолчала.              На «сцену» снова выбежала другая Саша. Сделала пируэт и подняла руку, дабы привлечь всеобщее внимание.              — Спасибо за ваши аплодисменты, участникам приятно их слышать, — произнесла она. — Следующим я приглашаю на сцену Мирона Фёдорова. По традиции, он прочитает стихотворение собственного сочинения.              Все в очередной раз зааплодировали. Мирон Янович встал и забрал у неё микрофон. Обаятельно улыбнулся, одёрнул свой чёрный пиджак, из-под которого выглядывала рубашка песочного цвета, и заговорил:              — Всем привет, — кивнул он и окинул взглядом зал. На ногах у него Слава заметил белые кроссовки, которые смотрелись на удивление уместно в сочетании с костюмом. — Хотел выбрать что-нибудь повеселее, но, в итоге, как всегда, выбрал саморефлексию, — хохотнул он. — Короче говоря, стихотворение называется «До зимы».              Откашлявшись, он вернул себе серьёзное выражение лица и начал читать. То, что он невероятно талантлив, стало ясно с первых строк. «До зимы» было воплощением безысходности — абсолютно все присутствующие затаили дыхание, впитывая каждое слово, слетавшее с чужих губ. Фёдоров читал выразительно, а с окончаниями играл так, что что-то внутри было готово молиться, лишь бы это никогда не заканчивалось. Слава слушал, слушал и слушал, и думал, что продал бы душу за умение так писать. Мирон Янович явно выбрал не ту профессию.              Зал не просто ему аплодировал. Кто-то свистел, кто-то кричал, кто-то вставал с мест. Слава тоже не поленился встать — наверное, так шумно в этой библиотеке не было ни в один другой день. Мирон Янович светился от радости. Он несколько раз поблагодарил всех за бурную реакцию и вернулся на свой стул. Слава едва сдержался, чтобы не окликнуть его и не отстегнуть ещё пару комплиментов. Это было просто потрясающе.              Остальные выступления на его фоне померкли — Слава слушал их краем уха. Всё рассматривал бритый затылок перед собой и прокручивал успевшие отложиться в голове строки. Зацепили они его конкретно.              Поэтический вечер шёл около двух часов. Все стихи, что прозвучали за это время, были достаточно длинными, что, несомненно, заслуживало уважения — учить их, должно быть, было совсем нелегко. Слава пообещал себе, что тоже попробует что-нибудь выучить. Энтузиазма у него заметно прибавилось.              По окончании Саша попросила гостей помочь привести библиотеку в порядок и отнести стулья обратно в аудитории, из которых их забрали. Слава корпус не знал, но всё равно решил остаться — был шанс увязаться за кем-то из «местных».              Саша плавно от него отделилась — спустя минут пять он обнаружил её воркующей с тем самым Лёшей в другой части зала. Подходить, конечно, не стал — вместо этого последовал примеру большинства и принялся собирать стулья. А выйдя из библиотеки, двинулся туда же, куда и все остальные. И поначалу даже не заметил маячившего рядом Мирона Яновича.              — Давай сюда, — внезапно обратился к нему тот и кивнул на дверь в ближайшую аудиторию. Слава вздрогнул, но повиновался и свернул следом за ним. — Новенький? — поинтересовался Фёдоров.              — Типа того, — отозвался Слава. — Давно собирался прийти, но всё не получалось.              — Как зовут? — задал ещё один вопрос он и начал расставлять стулья вдоль столов. Слава последовал его примеру.              — Слава.              — Очень приятно, Слава, — улыбнулся Мирон Янович и подошёл, протягивая руку. — Мирон Фёдоров.              — Да я уже понял, — хмыкнул Слава и ненадолго сжал его ладонь в своей. Татуированную ладонь. Всё-таки выглядело это прикольно. — Вы тоже Маяковского любите?              — С чего бы вдруг? — вопросительно — и крайне, надо сказать, выразительно — вскинул бровь Фёдоров.              — Двойные рифмы, — отбил Слава. — Сложно не заметить. Классно пишете, научите так же?              Непонятно, кто тянул его за язык, но пообщаться с Мироном Яновичем отчего-то очень хотелось.              — С нуля-то? Боюсь, будет тяжеловато, — ухмыльнулся Мирон Янович и вернулся к стульям.              — Почему же с нуля? Я тоже стихи пишу, — не унимался Слава. — Правда, в стол.              — Это плохо, — отозвался Мирон Янович. — Невозможно развиваться без обратной связи. А почему?              — Я недоволен тем, что получается, — пожал плечами Слава. — А обратную связь запросить не у кого.              — С какого ты факультета?              — Компьютерных наук, — ответил Слава. Глаза Фёдорова удивлённо округлились.              — Программист, который пишет стихи? — хохотнул он. — Нихуёво так. Боюсь, среди вас реально мало тех, кто разбирается.              — А вы всегда материтесь при студентах? — зачем-то решил передразнить его Слава.              — А я так похож на препода? — невозмутимо спросил Мирон Янович.              — Нет, но мне уже сказали, что вы ведёте английский, — улыбнулся Слава и, наконец, расправился с последним стулом. — Терпеть его не могу, кстати.              — Вот как, — протянул Мирон Янович. — В любом случае, ты не мой студент. При тебе можно материться.              — Охуенная логика, — прыснул Слава.              — Видишь, ты и сам материшься, — не без удовольствия заметил Мирон Янович. — Будет желание — приноси свои стихи как-нибудь. Я не эксперт, но пару советов дать могу.              — Я подумаю, спасибо, — кивнул Слава.              Откровенно говоря, кому-то, кроме самых близких друзей, свои стихи он показывать боялся. А тем более — кому-то, кто был настолько в этом хорош. Тем не менее, предложение Мирона Яновича прозвучало вполне искренне — он был слишком взрослым, чтобы высмеивать чужие творческие потуги. Так что Слава действительно дал себе слово подумать.              — Ты куришь? — поинтересовался Фёдоров.              — Курю, — признался Слава. — Сигареткой угостить?              — Компанию составить, — хмыкнул он и указал на дверь. Отказываться Слава не стал — черкнул Саше, чтобы при необходимости искала его в курилке снаружи, и пошёл за ним. На минуту зашли обратно в библиотеку — попрощаться с остальными ребятами. Саша по-прежнему болтала с Лёшей. Народу поубавилось — те, кто остался, либо общались, либо собирали остатки техники.              — На каких направлениях преподаёте? — снова заговорил Слава на пути к выходу из здания.              — Лингвистика, искусствоведение и история, — сказал Мирон Янович. — Ещё веду факультатив.              В курилке, освещённой парой уличных фонарей, было всего несколько человек — все из клуба заядлых любителей поэзии. Больше никто не горел желанием проводить вечер пятницы в стенах университета.              — Вас любят студенты? — задал вопрос Слава и достал из кармана пачку сигарет. Фёдоров проделал то же самое. Послышался короткий щелчок зажигалки. За ним — второй. Слава затянулся, а Мирон Янович ненадолго завис — вопрос явно поставил его в тупик.              — Можно и так сказать, — отозвался он и поднял взгляд на Славу. — А к чему вопрос?              — Да так, — отмахнулся Слава. — У нас вот отстойный препод. Отбивает и без того слабое желание учить ваш сраный инглиш.              — Поэтому ты его терпеть не можешь? — прыснул Мирон Янович и сделал глубокую затяжку. Слава скользнул взглядом по выступившим на его лице скулам.              — В том числе.              — А кто у вас препод?              — Антон Белогай, — поморщился Слава. — Знаете его?              — Само собой, — кивнул Фёдоров. — Я всех «англичан» знаю. Он строгий.              — Он козёл! — не выдержал Слава. Мирон Янович рассмеялся. — А что вы ржёте? Это правда.              — Я наслышан, Слава, — успокоившись, заверил его Мирон Янович. — Поверь, в жизни он не такой козёл.              — Пф-ф-ф, — фыркнул Слава. — Похуй мне, какой он в жизни. Дерёт только в путь. Будто у меня предметов поважнее нет.              — Ты смотри, я ведь и передать ему могу что-нибудь, — вскинув брови, улыбнулся Мирон Янович и снова поднёс сигарету к губам.              — Да ну, — прищурился Слава. — Вы не такой.              — Какой — «не такой»? — переспросил Мирон Янович.              — Не мудак, — заключил Слава. — По крайней мере, не выглядите как мудак.              — Самый странный комплимент, который я слышал от студента, — ухмыльнулся Мирон Янович. — Но спасибо.              Послышался скрип входной двери — из здания выбежала Саша. Покрутила головой и, заметив, наконец, Славу, бросилась прямиком к нему. Выглядела она до одури счастливой — улыбка растянулась от уха до уха.              — Слава! — воскликнула она, не сразу заметив стоявшего рядом Мирона Яновича. — Лёша позвал меня на свидание! Ой…— Саша осеклась. — Ещё раз добрый вечер, Мирон Янович.              Фёдоров улыбнулся и молча кивнул ей. Сигарета его истлела, и он отправил её в урну, стоявшую рядом.              — Поздравляю! — сказал Слава. — А отнекивалась-то.              — Забудь, — загадочно протянула Саша. — Пройдёмся до метро?              — Конечно, — согласился Слава и, выкинув свой бычок следом, посмотрел на Фёдорова. — Вы с нами, Мирон Янович?              — Нет, я на такси, — покачал головой он. — Приятно было поболтать, Слава.              — Мне тоже, — бросил напоследок Слава, прежде чем Саша схватила его за руку и поволокла прямо по тротуару. До метро им было идти минут десять — пятнадцать.              Славе, если честно, разговора этого не хватило. Было в Фёдорове что-то располагающее, но вот что именно — объяснить он не мог. А возможно, он просто-напросто находился под сильным впечатлением от его стихотворения. Нужно было поискать другие его работы — наверняка он куда-то их выкладывал.              14 октября, 2015 год. Санкт-Петербург.              Мирон внимательно следил за временем — до конца пары оставалось пять минут. Ребята судорожно дописывали работы. Группа была небольшая, а потому никто не списывал — поймать их было слишком легко. Не то чтобы Мирону нравилось зверствовать, но подобные вещи он всё-таки предпочитал пресекать из принципа. С другой стороны, первокурсники грешили этим нечасто.              Третий год его педагогического стажа начался не так радужно, как он предполагал, — вдобавок к лингвистам и историкам ему отдали искусствоведов. Ни у одного молодого преподавателя не было столько студентов, сколько было у него, а руководство факультета ссылалось на перераспределение нагрузки — английский был обязательной дисциплиной на всех направлениях — и количество положительных отзывов. Последнее, как думал он сам, было связано с тем, что на факультетах, где он вёл пары, учились в основном девушки, а их, как правило, расположить к себе было не так уж и сложно. Так или иначе, в конечном счёте это вышло ему боком.              Преподавать Мирон пошёл осознанно, вопреки ожиданиям отца — который прочил ему карьеру физика и впоследствии бесконечно сокрушался на тему того, как так вышло, что его сын лучше дружил с гуманитарными науками, чем с естественными — и отсутствию ярко выраженного альтруизма. Пока он учился в Оксфорде, ему повезло пройти педагогическую практику, успешно её завершить и понять, что эта была одна из немногих вещей, которые получались у него хорошо наряду с написанием стихов. И он с большим удовольствием посвятил бы себя тому, чтобы попытаться добиться успеха на втором поприще, но, увы, путь этот был чересчур тернист и требовал терпения и времени — что фактически приравнивалось к отсутствию денег, — а ни того, ни другого у Мирона не было. Работа ему требовалась здесь и сейчас — к моменту окончания учёбы необходимость сидеть на шее у родителей встала поперёк горла, и он был готов отдать всё, лишь бы от неё избавиться. От неё и от вечных упрёков отца — последние надоели ничуть не меньше.               Однако, как оказалось, закончить один из лучших университетов Англии было недостаточно для того, чтобы стать — всё в той же Англии — востребованным. Преподавателей с дипломом по английской литературе было как грязи, да и без степени магистра Мирону не светила даже стажировка. Так, один из русских друзей, который учился с ним, навёл его на мысль о возвращении в Питер. Здесь его с распростёртыми объятиями был готов встретить университет, с которым тесно сотрудничал Оксфордский. Так что Мирон вернулся — с рекомендацией и гарантированным местом как в магистратуре, так и на кафедре в качестве ассистента. Благо платили за это неплохо. Отец, конечно, был в ярости, но из Англии в Россию за нерадивым сыном — в котором наотрез отказывался видеть личность, — к счастью, не помчался.              Сразу после магистратуры он стал преподавать на постоянной основе. Быстро адаптировался, занялся написанием научных работ — не столько из страсти непосредственно к науке, сколько из желания получать доплаты — и научился видеть романтику даже в тех вещах, которые на повседневной основе выбешивали.              Писать стихи тоже не перестал. Более того, заимел на просторах сети внушительную аудиторию, которая периодически расщедривалась на донаты. Безусловно, хотелось большего, но и при таком раскладе Мирон чувствовал себя вполне реализованным. Всё прочее по-прежнему оставалось вопросом времени — сил он прикладывал достаточно.              Из коридора раздался сигнал, оповещающий об окончании пары. Ребята тут же встрепенулись — кто-то отложил ручку в сторону и принялся перепроверять написанное, а кто-то застрочил ещё активнее. У Мирона это была последняя пара в расписании.              — Всё, кладите работы мне на стол — и свободны, — громко объявил он и откинулся на спинку стула. Группа состояла из семнадцати человек. Послушались от силы пятеро. — Даю максимум две минуты.              Справедливости ради, дело было не только в его усталости и желании поскорее оказаться дома, но и в том, что до преподавателей, на чьих парах студенты задерживались, часто докапывались. А Мирон оправдываться, мягко говоря, не любил — особенно за то, что не являлось его виной.              В конце концов, почти все листочки были у него на столе. В аудитории остался один-единственный студент — бритоголовый парень за последним столом. Коля Комягин. За полтора месяца Мирон запомнил практически всех в группе. Он сидел, сгорбившись над своей работой, и лениво выводил ручкой буквы. Его бледное лицо не выражало ровным счётом ничего, кроме холодного безразличия ко всей окружающей действительности. Мирон поднялся с места и медленным шагом подошёл к нему. Выхватывать листочек не стал — упёр ладони в стол и склонился над ним:              — Тебе особое приглашение нужно? — беззлобно поинтересовался он, вскинув брови. Коля неспешно поднял голову и одарил его тяжёлым взглядом.              — Ещё одну минуту, пожалуйста, — без капли стеснения попросил он и вернулся к своему занятию. Это могло бы прозвучать нагло, если бы не его вид.              — Окей, — вздохнув, ответил Мирон.              — Благодарю.              Отошёл и принялся собирать вещи. Контрольные ребят сложил в папку. Коля не соврал — его листочек вскоре присоединился к остальным. Сам он благодарно кивнул и вернулся туда, где сидел. Мирон закончил собираться раньше.              — Вам разве не нужно закрыть аудиторию? — недоумённо спросил Коля, параллельно выискивая что-то в рюкзаке.              — Здесь будет ещё занятие — через пару, — отозвался Мирон, обернувшись на него у выхода. — Смысла нет. Удачи на остальных парах!              — Понятно, — кивнул Коля. — Вам тоже удачи.              — Спасибо.              Мирон вышел в коридор и двинулся к лифтовому холлу. Вообще-то, во время окон студенты нередко заваливались в свободные аудитории и торчали там. Кто-то доделывал домашку, кто-то общался, а кто-то — просто спал. Мирон во время учёбы в магистратуре сам так делал: сдвигал стулья на задних рядах, клал поверх них куртку или плащ, ложился и отрубался на добрых полтора часа. В итоге, правда, чувствовал себя не столько отдохнувшим, сколько побитым — как ни крути, было жестковато, — но недостаток сна это худо-бедно восполняло.              В лифтовом холле было пусто: прозвучал второй сигнал — началась следующая пара. На звонок он похож не был — скорее, на гул. Странный выбор для учебного заведения, но все к нему привыкли.              Когда кнопка вызова потухла, а двери лифта открылись, Мирон осознал, что оставил на столе блокнот со стихами. Тихо выматерившись себе под нос, он развернулся и зашагал обратно. Явно переутомился — из головы начали вылетать очевидные вещи.              Мирон подошёл к аудитории — дверь была прикрыта — и дёрнул ручку на себя в надежде быстро забрать блокнот и, наконец, свалить, однако картина перед ним предстала крайне неожиданная.              Во-первых, в нос ударил резкий жжёный запах — Мирону он был отлично знаком. Во-вторых, источником запаха был косяк в руке у Коли, который тот невозмутимо курил в открытое окно. Мирон замер.              — Коля, ты с ума сошёл? — не удержался он. Коля вздрогнул и обернулся.              — А вы разве не ушли?.. — растерянно спросил он и принялся судорожно пытаться затушить косяк. Мирон закрыл дверь. Он понимал, что, если кто-то учует траву в коридоре, ничего хорошего не будет. По спине пробежал холодок. Благо пожарная сигнализация не сработала.              — Я могу пойти и сдать тебя прямо сейчас, — пытаясь сохранить остатки самообладания, выплюнул он. — Ты думаешь, что творишь вообще?              — Нет, не сдавайте, Мирон Янович! — жалобно взмолился Коля. — Пожалуйста. Я сглупил. Каюсь.              Мирон схватил со стола блокнот. А после — взял ключ и запер аудиторию изнутри. Нервы расшалились не на шутку. И от осознания того, какой кошмар, должно быть, творился в голове у пацана, раз он решил выкинуть такое, и от осознания того, какие последствия могли настигнуть их обоих. Колю — за курение марихуаны в стенах университета. Мирона — за то, что какого-то хрена решил, что покрывать придурка было прекрасной идеей.              — Зачем губить себе жизнь в восемнадцать лет, объясни мне? — огрызнулся Мирон. Как будто сам тем же не грешил. Видимо, поэтому и не пошёл никуда — воспоминания о юности накрыли моментально. О юности, в которой не было ни черта светлого — зато были бесконечные попытки саморазрушения, которые не привели ни к чему хорошему.              — Хуёво просто, — бросил Коля, завернул затушенный косяк в бумажный свёрток и убрал в пакет. Руки у него тряслись — до него, похоже, только дошло, насколько дерьмовой была ситуация. — Адреналина захотелось. Не знаю…              — Ты понимаешь, что за это грозит как минимум отчисление? — вскинув брови, уточнил Мирон. — А то и статья? Тебе повезло, что здесь оказался я, а не кто-нибудь другой.              Коля замолчал и устремил виноватый взгляд в пол. Сказать ему было нечего, а лезть в его душу не было ни малейшего желания. Мирон присел на край стола.              — Я сюда еле поступил, — вдруг затравленно протараторил Коля. — На меня что-то не то нашло. Простите.              Мирон покачал головой. «Что-то не то» явно нашло и на него. Недаром же он в моменте решил поставить под угрозу свою преподавательскую карьеру. Ручку двери кто-то дёрнул снаружи. Коля вздрогнул. Мирон приставил указательный палец к губам. Наверняка студенты искали, куда сесть. Нужно было срочно придумать выход из этой дребедени. Воняло на всю аудиторию.              — У тебя есть парфюм? — шёпотом поинтересовался Мирон.              — Что? — поморщился Коля. — Нет, о чём вы?              — Ясно, — отмахнулся Мирон. — Значит, я сейчас пойду в туалет и принесу освежитель воздуха. Не смотри так, других вариантов всё равно нет, — сказал он, пока Коля недоумённо таращился на него. — Пока я хожу, дверь никому не открывай. Понял?              Коля кивнул. Мирон скинул вещи на стул и вышел в коридор. Поблизости никого видно не было.              Пока ходил туда-сюда, вспоминал, как проделывал то же самое дома, будучи подростком. Как ни странно, достать траву — в том числе несовершеннолетнему — в Лондоне не составляло никакого труда, и Мирон активно этим пользовался. Курил с друзьями у себя в комнате, пока родителей не было дома, а за час до их прихода брызгал в ней освежителем воздуха. Натолкнул его на эту мысль интернет и — на удивление — не подвёл. «Морской бриз» перебивал противный запах и впоследствии выветривался через открытое окно. Не такие, конечно, познания он должен был передавать своим студентам, но деваться было некуда. Зла Мирон никому из них не желал — глупости совершали абсолютно все.              На освежители университет, к счастью, не скупился — на вид они были недешёвые. Схватив один баллончик, Мирон спрятал его за пазухой и пошёл обратно.              Тихо постучал. Ответа не последовало. Коля вёл себя правильно. Неглупый, однако.              — Это я, — негромко обозначил себя Мирон. После этого послышался звук проворачивающегося в замке ключа, и дверь открылась. Коля смотрел всё так же виновато.              — Почему вы мне помогаете? — задал вопрос он.              — Потому что у меня в твоём возрасте тоже мозгов не было, — отбил Мирон. — Нужно же дать тебе шанс.              В двадцать семь мыслить рационально получалось намного лучше, но он отлично представлял, как себя чувствовал Коля. Мирона за курением марихуаны однажды застала мама — был жуткий скандал, после которого Мирон едва ли не на коленях умолял её ничего не рассказывать отцу. В конце концов, обошлось, но стресс он тогда испытал невероятный.              — А когда они появились? — снова спросил Коля. Мирон уловил издевательские нотки и бросил на него взгляд, не предвещающий ничего хорошего.              — Не в твоих интересах ёрничать, — со всей серьёзностью ответил Мирон.              — Я и не думал, — слабо улыбнулся Коля. — Вам показалось.              Отвечать Мирон не стал.              — У нас не так много времени, — констатировал он и прошёл вглубь аудитории, прежде чем нажать на кнопку и начать распылять освежитель по помещению. Коля забился в угол и прикрыл лицо ладонью.              — Охуеть запах, — сдавленно выпалил он. — Ещё хуже, чем у травы.              В этом он был прав. Дышать получалось с трудом. В уголках глаз постепенно собиралась влага.              — Сам виноват, — закончив, отозвался Мирон и вручил баллончик ему. — В рюкзак брызни разочек. Ты же пару пропускаешь, так?              — Так, — кивнул Коля. — А что?              — Потом есть что-нибудь? — прищурившись, поинтересовался Мирон.              — Нет, это последняя.              — Тогда вали, пока она ещё идёт, — сказал Мирон. — Этого должно хватить, чтобы никто не учуял, чем несёт от твоего рюкзака.              Коля покорно забрал баллончик и брызнул.              — А освежитель?.. — начал было он.              — Я сам его отнесу, — перебил его Мирон. — Не парься.              Удивлению на лице Коли не было предела. Он спрятал пакет с косяком поглубже в рюкзак и застегнул его. Осенняя прохлада делала своё дело — запах стал менее ощутимым. Мирон взглянул на часы — до следующей пары оставался час с учётом перерыва. Управились они быстро. Правда, его планам приехать домой пораньше и отдохнуть не было суждено осуществиться. Проснулся всё-таки альтруизм, мать его.              Надев рюкзак на спину, Коля зашагал к двери. Взялся за ручку, но остановился и, обернувшись, бросил напоследок:              — У меня друг позавчера умер, — голос его прозвучал ровно. Спокойно даже. А вот у Мирона внутри что-то оборвалось и с силой ухнуло вниз. — Ну, то есть, не совсем друг. Не суть. Дорогой человек. Я всё терзаю себя, мол, если бы оказался рядом, то смог бы спасти ему жизнь. Но, вот, не спас, — невесело усмехнулся он. — А вы мою только что спасли, получается. Не в том смысле, но кто знает, чем это могло закончиться? Спасибо вам, Мирон Янович.              Коля ушёл, а Мирон так и остался стоять на месте. С минуту, наверное, провёл в ступоре, прежде чем опомниться и запереть за ним дверь.              «Не совсем друг — это как?» — внезапно спросил внутренний голос.              «А то ты не понимаешь», — прошипел он же в ответ.              До конца пары Мирон сидел за столом, смотрел в одну точку и думал. Запах выветрился окончательно.