Вектор строк

      

Разорву браслет,

На миг всплыву в твоём сне.

Язык, холод, выпал снег,

Осень голая для всех.

Сошёл с общего ума;

Я давно ищу ответ.

В людях пламенная тьма —

Эйфории больше нет.

      

— «Эйфории больше нет», Мальбэк

      27 сентября, 2017 год. Санкт-Петербург.              Слава возненавидел этот день ещё в тот момент, когда услышал третий по счёту будильник Вани, который последний благополучно отложил точно так же, как и первые два. До подъёма оставалось добрых два часа — учёба начиналась с третьей пары, — а потому было непонятно, с какой целью Ваня решил разбудить их так рано. Ещё и в качестве звукового сигнала выбрал трек Wake Up Call группы Maroon 5, и если прежде Слава не задумывался, что когда-нибудь у него появится повод возненавидеть Адама Левина, то теперь его звонкий тенор был сродни ночному кошмару. На пятый раз Слава не выдержал и подорвался с кровати. Подушка полетела на пол.              — Сука! — громко выругался он, прежде чем подойти к Ваниной тумбочке и схватить его телефон. — Я тебе эту пищалку сейчас в жопу засуну, честное слово! Ты заебал.              Ваня лениво перевернулся на спину и поднял на него сонный взгляд. Будто и не просыпался до этого — без очков сама невинность.              — Не ори, — поморщился он. — Что случилось?              — Что случилось? — переспросил Слава. — Ты какого хуя будильник на два часа раньше завёл?              — А, — отмахнулся Ваня. — Со вчерашнего дня остался. Забыл переставить.              — Разблокируй быстро, — проворчал Слава и сунул ему телефон. — И выруби его, а то ещё немного, и я башкой поеду. Дождёмся моего.              Ваня поморщился, но просьбу выполнил. Слава облегчённо выдохнул и вернулся в кровать, по пути подняв подушку. Заснуть он больше не смог. Ваня засопел спустя минут пять после инцидента, а Славе осталось только возиться и с завистью прислушиваться к звукам, доносящимся с его стороны.              Третья кровать в их комнате пустовала — Андрей ночевал у кого-то из друзей. Он учился на факультете политологии и был старше их с Ваней всего на год, но порой складывалось впечатление, что на все десять. Потому что именно он следил за порядком в комнате, периодически готовил поесть на всех и перед сном напоминал Ване, чтобы тот проверял свои будильники. Пожалуй, без него они либо умерли бы от голода, либо поубивали друг друга к чертям.              В общем, утро не шибко задалось. По пути в университет Слава хлебал кофе из термоса — невкусный, растворимый, сделанный наспех перед выходом. Однако в близлежащих кофейнях он стоил слишком дорого — денег на него было откровенно жалко. Ваня чувствовал себя куда бодрее, а потому всю дорогу болтал без умолку. Слава слушал краем уха — одного, — так как во второе воткнул наушник, чтобы разбавить Ванину болтовню музыкой.              Второй неприятностью стал пропуск, что отказался срабатывать на входе в корпус. Сущая мелочь, но Славе пришлось минут десять доказывать охраннику, что он не хрен с горы и честно пришёл получать знания. Тот смотрел исподлобья и лениво попивал чай, то и дело переспрашивая одно и то же.              — Повторите, пожалуйста, свою фамилию, — протянул охранник и откинулся на спинку кресла.              — Машнов, — нетерпеливо ответил Слава в сотый, наверное, раз. — Вы меня не помните, что ли?              — Вас таких знаете как много! — развёл руками охранник. — Невозможно запомнить всех.              Он издевался. Видимо, работа у него была совсем скучная, раз приходилось развлекаться так. Благо Слава вёл себя сдержанно и держал лицо, хоть недосып и раздражение изрядно этому мешали. Ваня смиренно ждал его по ту сторону турникетов.              На пару они всё-таки опоздали — словно назло, это был английский. Антон Александрович опоздания не жаловал и не чурался разворачивать студентов, невзирая на их извинения, но на этот раз, судя по всему, решил сделать исключение. Вскоре стало понятно почему.              — Сегодня мы пишем проверочную, — объявил он, едва Слава успел сесть и достать всё необходимое из рюкзака. Ваня занял свободное место рядом.              — Пиздец, — констатировал Слава и закрыл лицо руками. Жизнь, похоже, решила его добить.              — Да ладно, — прошептал Ваня. — Если что, спишешь у меня.              Ване по какой-то неведомой причине — хоть и терпеть не мог Антона Александровича ничуть не меньше, чем Слава — английский давался на удивление легко. Произношение у него было корявое, но он как минимум понимал логику чужого языка. Пару раз даже порывался Славе что-то объяснить, однако репетитор из него был так себе, успехом эти попытки не увенчались. А потому Слава продолжал кое-как вылезать на списывании и на худо-бедно выполненных — не без помощи интернета — домашках.              Впрочем, Антон Александрович, в отличие от них, подготовился основательно — сделал целых четыре варианта. Безусловно, со всех сторон посыпались возмущения. Никто не горел желанием писать проверочную, о которой не предупреждали, а тем более — на таких условиях.              — Успокойтесь, она несложная, — заверил их Антон Александрович. Недовольство стихло, но Слава облегчения не почувствовал. — В течение получаса повторим кое-что, а дальше у вас будет время до конца пары.              — Она влияет на что-то? — раздался голос с заднего ряда. Слава обернулся. Его обладательницей оказалась Маша — староста группы и главная задротка по совместительству.              — Нет, — отозвался Антон Александрович и улыбнулся. — Оценка за неё будет приравниваться к оценке, которую вы можете получить на паре. Промежуточная проверочная будет в конце октября, в ней я дам задания посложнее.              Слава испытывал отчаяние на протяжении всего времени, что пытался вникнуть в суть написанного. Повторение не дало ему ровным счётом ничего — толку от него было столько же, сколько и от Вани, который корпел над своим вариантом. Слава думал достать телефон, но риск был чересчур велик. Антон Александрович активно бдел, неугомонно расхаживая между рядами. Славу это жутко бесило. Больше бесило, разве что, ощущение собственной беспомощности. Осознание провала настигло аккурат в тот момент, когда из коридора донёсся сигнал, оповещающий об окончании пары. Слава небрежно бросил листочек на стол Антону Александровичу и пулей вылетел из аудитории.              — Ты куда так стартанул? — поинтересовался Ваня, нагнавший его в лифтовом холле.              — В столовую, — ответил Слава. — Проверочную запорол, пойду хотя бы пожру нормально.              После третьей пары перерыв был больше — с расчётом на обед. Ваня охотно к нему присоединился, так что спустя некоторое время они сидели за небольшим двухместным столиком возле окна и ели. Столовая была забита под отказ — отовсюду слышались голоса студентов. Из-за того, что их было слишком много, они смешивались друг с другом и создавали некое подобие фонового шума.              — Тебе бы репетитора найти, брат, — первым нарушил молчание Ваня. Рыба на его тарелке смешалась с картофельным пюре, отчего блюдо стало походить на самое настоящее хрючево.              — Где я его найду? — огрызнулся Слава и отодвинул тарелку с остатками овощного рагу в сторону. — Или ты предлагаешь мне напроситься к Белогаю? Я его придушу на первом же занятии.              Ваня заржал и покачал головой. Славе смешно не было.              — Зато ты всегда будешь готов к парам, — сказал он и развёл руками.              — Нет, спасибо, я не собираюсь платить ему за унижения, — отозвался Слава и махнул рукой.              Он учился на бюджете, однако из-за английского умудрился потерять стипендию после первого же семестра. Не то чтобы размер её был способен удовлетворить какие-либо потребности — даже базовые, — но приятного в этом было мало. А следовательно, относить Антону Александровичу деньги за индивидуальные занятия — это всё равно что положить болт на и без того уязвлённое чувство собственного достоинства. Было ли это глупо? Ещё как. Но Слава был молод, и часто за него говорил его юношеский максимализм, так что мыслить здраво в этом ключе у него не выходило.              — Ну, так-то он не единственный препод, — проведя по губам салфеткой, произнёс Ваня. — Просто подумай об этом.              Слава кивнул и посмотрел на время. До начала следующей пары — теории математического анализа — было всего ничего.              — Нам пора, — констатировал он и поднялся с места, складывая всё на поднос.              Безусловно, доля правды в словах Вани была. Такими темпами Слава рисковал оказаться не допущенным до итогового экзамена в конце года, а это могло повлечь за собой куда более серьёзные проблемы. Усидчивости на самостоятельное изучение языка ему решительно не хватало, поэтому помочь ему тут могли либо высшие силы, либо действительно нормальный репетитор. На первые он никогда особо не рассчитывал, а со вторым сложность заключалась не только в поиске, но и в том, что платить ему, скорее всего, нужно было немаленькие деньги. Не сказать, что Славина «подработка» не позволяла это делать, но он даже примерно не представлял, на какую сумму следовало ориентироваться. А ещё — абсолютно не умел договариваться и торговаться, несмотря на то что мама отчаянно пыталась научить его этому с детства.              Тем не менее, настроение было испорчено на весь оставшийся день.              29 сентября, 2017 год. Санкт-Петербург.              Результаты проверочной стали известны в пятницу — Слава ожидаемо её завалил. Конечно, он был такой не один, но это, откровенно говоря, ни капли не утешало. Антон Александрович не скупился на пару дурацких шуток на тему того, как полезно давать спонтанные работы, однако одобрения не получил.              Вопрос с репетитором так и не продвинулся. В обед написала Саша и поинтересовалась, нет ли у него желания заглянуть на поэтический вечер. Слава из-за всех этих переживаний и домашек по профильным предметам, внезапно навалившихся с начала недели, о нём благополучно забыл. Но отказываться не стал. Разумеется, времени выучить что-либо у него уже не было, но это не должно было помешать приятно провести вечер. В прошлый раз он покинул корпус факультета гуманитарных наук под сильным впечатлением, а потому ему хотелось погрузиться в эту атмосферу ещё раз.              — Ты вторую пятницу подряд отказываешься со мной бухать! — возмущённо воскликнул Ваня, когда они покинули здание. Последнюю пару благополучно отменили. — Что с тобой такое?              — Предпочитаю разгружать мозг поэзией, — хмыкнул Слава и поправил куртку. На улице заметно похолодало.              — Это начинает меня пугать, — заключил Ваня. — В Хабаровске такой хуйни не было.              — В Хабаровске много чего не было, — отбил Слава. — Скучаешь, что ли?              Людей в курилке было полно. Они встали поодаль от остальных. Слава зажал сигарету между губами, щёлкнул зажигалкой и затянулся. Ваня проделал то же самое.              — Да нет, — нахмурился Ваня. — Просто не верю, что это реально разгружает мозг.              — Приходи — сам попробуешь, — улыбнулся Слава.              — Нет, спасибо, — хохотнул Ваня. — Меня в эту душную поеботу не втягивай.              — Как знаешь, — пожал плечами Слава.              На ум сразу пришёл Мирон Янович. Он ведь тоже английский преподавал. Может, стоило поговорить с ним? С другой стороны, откуда Слава знал, насколько хорошим преподавателем он был? С его же слов? Не аргумент. А изучить информацию о нём на сайте университета он не успел — так же, как и поискать его стихи. Нужно было это исправить. Или расценить как повод снова с ним заговорить. Впрочем, для этого было достаточно показать ему какое-нибудь своё стихотворение — Мирон Янович как раз предлагал помощь.              Слава выбирал его прямо в метро — на отвали. Не потому, что это не было для него важно, а потому, что у него были явные проблемы с тайм-менеджментом.              С Сашей встретился на входе в корпус — она сообщила, что после литературного вечера идёт на свидание с Лёшей. Слава же планами обременён не был. По пятницам и субботам комендантский час в общаге отменяли (что казалось Славе странным, учитывая наличие в расписании пар по субботам у большинства студентов), так что, в целом, он тоже мог прогулять до утра. Правда, у него не было ни компании, ни желания.              Расположились там же, где и в прошлый раз, — во втором ряду. На этот раз по другую сторону от Саши сел Лёша. Слава в какой-то момент почувствовал себя третьим лишним — они всё время болтали о чём-то и хихикали. Саша пыталась втянуть в разговор и его, но он отвечал не особо охотно.              До начала поэтического вечера оставалось совсем немного. Слава повторно осмотрел библиотеку — обстановка нисколько не изменилась. Коля сидел за своим одноместным столом (как однажды выразилась Саша, «столом интроверта»). Около него крутилась вторая Саша — та, что была ведущей — и всё расспрашивала его о чём-то. Лампы, что выставили вокруг «сцены», больше не светили желтоватым светом — его сменил бледно-розовый. Видимо, кто-то принёс новые.              Слушать сладкую парочку под боком стало невозможно. Слава зацепился взглядом за бритый затылок Мирона Яновича. Откашлявшись, он чуть-чуть отодвинулся от Саши и подался вперёд.              — Добрый вечер, Мирон Янович, — негромко сказал Слава и улыбнулся. Мирон Янович обернулся.              — Привет, Слава, — отозвался он. Одет был в футболку и полуспортивные штаны. В глаза бросились татуировки на предплечьях — теперь они не были скрыты рукавами пиджака.              — Читаете сегодня что-нибудь своё? — поинтересовался Слава.              — Нет, сегодня я слушатель, — покачал головой Фёдоров.              — Поэтому и оделись неофициально?              — Типа того, — улыбнулся он. — А ты что-то читаешь?              — Нет, — прыснул Слава. — Не до стихов было. Но я принёс кое-что своё. Показать вам.              — О, серьёзно? — усмехнулся Мирон Янович. — А я решил, что ты чисто из вежливости пообещал подумать.              — Как бы не так, — фыркнул Слава. — Куда скидывать?              — В телеграм, — ответил Мирон Янович и протянул руку. На запястье у него красовались часы. Дорогие, на первый взгляд. — Давай телефон.              Слава открыл приложение и нажал на поисковую строку, прежде чем выполнить просьбу.              — Держите.              — Ага, — кивнул Мирон Янович и принялся вбивать, судя по всему, свой юзернейм. — Ты торопишься куда-нибудь после?              — Да нет, — сказал Слава. — А что?              — Тогда гляну и выскажу всё лично, — улыбнулся он и отдал телефон обратно. — Скидывай.              С этими словами он отвернулся. Слава посмотрел в экран. Фёдоров сам добавил себя в список его контактов. Невиданная наглость. На аватарке у него стояло какое-то дурацкое наполовину смазанное селфи.              Слава скопировал из заметок стихотворение под названием «Старый образ». Вставил в диалог и отправил. Прочитано оно оказалось сразу же.              До конца поэтического вечера они больше не разговаривали. Состав чтецов был примерно тот же. Слава отчего-то накрутил себя и разволновался, а потому часть выступлений пропустил мимо ушей. Ему вдруг начало казаться, что Фёдоров непременно его раскритикует. Почему это стало важно? Отличный вопрос. Когда он выбирал стихотворение, чувствовал себя абсолютно спокойно, потому что, в сущности, не было в этом ничего особенного. Да и к критике Слава всегда относился максимально ровно. А тут ощущение возникло такое, словно он ждал вердикта от жюри конкурса юных талантов.              Последним чтецом был Лёша. На этот раз он решил не доводить зал до слёз и прочитал «Сыпь, гармоника!» Сергея Есенина. Видимо, к последнему питал особую любовь — иначе объяснить тот факт, что он читал его вторую неделю подряд, было сложно. Тем не менее, Саша была в восторге. Слава едва удержал себя от того, чтобы пошутить насчёт взаимосвязи между их только-только зарождающимися отношениями и смыслом стихотворения. Портить романтику было совершенно ни к чему.              Когда Лёша вернулся на место, на «сцену» выбежала вторая Саша.              — Это было последнее выступление, сегодня мы заканчиваем раньше, — звонко констатировала она в микрофон и дружелюбно улыбнулась. Слава посмотрел на время. Действительно, прошло чуть меньше полутора часов. — Спасибо всем, кто выступил. Рада сообщить, что в ближайшее время мы планируем запустить новый формат пятничных вечеров и чередовать его с текущим. Подробности читайте в нашем канале! Нам понадобится ваша инициатива.              После этого она привычно попросила всех помочь отнести стулья. Слава не слышал о канале, но подумал, что позже спросит о нём свою Сашу. Впрочем, она довольно быстро ретировалась — под ручку с Лёшей. На то, чтобы привести библиотеку в порядок, ушло примерно минут пятнадцать.              Мирон Янович подошёл сам — как раз в момент, когда Слава, расправившись с последней партией стульев, зашёл обратно в библиотеку. На нём появилась куртка.              — Успели прочитать? — поинтересовался Слава до того, как он успел сказать что-то первым.              — Да, — кивнул Фёдоров. — Но что-то мне подсказывает, что это не лучшая твоя работа.              Слава опешил. Не напрасно он опасался. Выражение лица Мирона Яновича было нечитаемым, поэтому он понятия не имел, как реагировать на это замечание.              — В смысле? — переспросил он.              — Как-то суховато, — отозвался Мирон Янович. — К форме вопросов нет, суть отсылок я уловил, но есть ощущение, что ты можешь лучше. Можешь глубже.              Последнее слово он выделил интонацией так, что у Славы по спине пробежали мурашки. Было в этом что-то неправильное.              — И это ваша обратная связь? — с напускной невозмутимостью выдал Слава.              — Какое стихотворение — такая и критика, — пожал плечами Фёдоров.              — А что, если нет? — прищурившись, отбил Слава. — Нет во мне глубины.              — Сомневаюсь, — усмехнулся Мирон Янович и кивнул в сторону выхода из библиотеки. — Когда ты это написал?              — Когда переехал в Питер. Год назад.              — Откуда?              — Из Хабаровска.              — Понял, — сказал Мирон Янович и помолчал немного. Свет на этаже был выключен, так что шли они по тёмному коридору. — О любви писал что-нибудь?              — Само собой, — хмыкнул Слава. — Кто о ней не писал?              — Я бы с куда большим удовольствием почитал что-нибудь на эту тему, — задумчиво произнёс тот. — На отъебись выбирал, верно?              Лицо у Славы вспыхнуло. Благо в темноте заметить это было невозможно.              — Ну… — замялся он. — Можно и так сказать.              — Заметно.              — Вы в прошлый раз тоже не о любви читали.              — У меня мало таких текстов.              Вскоре они оказались снаружи. Фёдоров двинулся к курилке, и Слава на автомате последовал за ним. Дискуссия складывалась не так, как предполагалось, поэтому от сигареты он не отказался бы.              — Почему? — поинтересовался Слава, прежде чем открыть пачку и щёлкнуть зажигалкой.              — Не люблю рефлексировать личную жизнь, — улыбнулся Мирон Янович и последовал его примеру. — Да и, если честно, вопреки всеобщему мнению, я не в восторге о того, как пишут о любви русские поэты.              — То есть, мои стихи о любви вы тоже хотите почитать с целью засрать?              — Нет-нет, — хохотнул Мирон Янович. — Мне интересно. Правда.              — А кто пишет о ней хорошо? — не унимался Слава.              — Англичане, — отбил Мирон Янович и глубоко затянулся.              — Вот как, — ухмыльнулся Слава.              — Уистен Оден, например, — продолжил Фёдоров. — Читал?              — Нет, конечно, — отмахнулся Слава. — Вы за кого меня принимаете? Я на парах-то через раз понимаю, что происходит.              — А, точно, — протянул тот. — Как дела с Белогаем?              — Хуёво, — невольно огрызнулся Слава, однако тут же одёрнул себя и вернулся к нормальному тону. — Завалил проверочную. Друг говорит найти репетитора. А я не ебу, где его искать.              Он сделал последнюю затяжку и отправил бычок на землю. Наступил на него носком кроссовка и одёрнул толстовку. До урны было метров пять. Мирон Янович смотрел в упор.              — Я могу тебе помочь, — сказал он.              — Ага, — хмыкнул Слава. — Так же, как со стихами? Откуда мне знать, что вы хороший препод? — озвучил он свою недавнюю мысль.              — Я учился в Оксфорде.              — Да хоть в Гарварде, — парировал Слава. Впрочем, звучало это впечатляюще. Да и стоило признать, кого попало на работу в их университет не брали.              — Ты работаешь? — зачем-то уточнил Мирон Янович.              — Пишу работы на заказ.              — Однокурсникам?              — Типа того.              — Shame on you, Слава, — улыбнулся Мирон Янович.              — Что?              — Преподам о таком не сообщают.              — Так вы сами спросили!              Повисло молчание. Фёдоров явно о чём-то думал, но прочитать что-либо на его лице было невозможно. Слава закурил вторую сигарету. Только сейчас он заметил, что в курилке они были одни. Остальные гости поэтического вечера выходили из корпуса один за другим и постепенно разбредались.              — Я могу позаниматься с тобой за символическую плату, — наконец, выдал он. Таким тоном, будто решил для себя что-то очень важное.              — Правда?              — Да.              Слава замер. Что-то было не так. Что именно, объяснить он не мог. Конечно, у него была мысль обратиться к Фёдорову, но он никак не ожидал, что тот предложит помощь сам. Да и больно часто, откровенно говоря, Мирон Янович порывался ему помочь.              — Это странно, — отозвался Слава. — Смысл заниматься за символическую плату?              — Не веришь в благие намерения? — вскинул бровь Мирон Янович.              — Боюсь, что остальную часть придётся отдавать по-другому, — нервно усмехнувшись, ответил Слава.              — Как?              — Не знаю. Натурой?              — Обижаешь, — хохотнул Мирон Янович. — Я похож на того, кто тащит студентов в постель?              Само собой, Слава пошутил. Однако всё равно опасался — было в этом нечто подозрительное. На первый взгляд.              — Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, — пожал плечами он. — Мне так мама говорила.              — У тебя мудрая мама, — расплывшись в улыбке, ответил Фёдоров. — Но речь всё-таки не о бесплатных занятиях. Моё дело — предложить.              С этими словами он тоже потянулся за второй сигаретой. Внезапно раздался гром, и аккурат за ним с неба посыпались мелкие капли. Мирон Янович накинул на голову капюшон куртки. Слава — капюшон толстовки. Ни у кого из них не возникло желания где-либо укрыться.              — Нет-нет, — покачал головой Слава. — Не дурак же я от такого отказываться. Неожиданно просто.              — Вот и отлично, — подытожил Мирон Янович. — Заодно будет повод почитать Уистена Одена.              — А где мы будем заниматься?              — У меня дома, — сказал Мирон Янович. — Нигде, кроме этого корпуса, мы всё равно не пересекаемся. Адрес скину в телеграм. Когда будет удобно начать?              Слава растерялся. Не сказать, что график у него был сильно загруженный, но мозг пока не успел обработать всю полученную информацию.              — Да мне… — протянул Слава и сделал последнюю затяжку. — Без разницы. В универе я торчу максимум до шести, а там...              — Тогда давай в понедельник, — перебил его Фёдоров. — О времени договоримся позже.              — Как скажете.              — И да, — добавил тот. — Ты всё-таки подумай, что ещё из своего можешь мне показать.              — О любви-то? — прыснул Слава.              — О любви.              Осадок после разговора остался странный. С одной стороны, ему снова как будто его не хватило, а с другой, веяло от Фёдорова какой-то непостижимой — немного пугающей — загадкой. В прошлый раз Слава этого не ощутил, зато сейчас — ещё как. А может, дело было в его настроении, испорченном английским с утра, и в хмуром небе, что создавало гнетущую атмосферу на протяжении целого дня. Так или иначе, всю дорогу до метро он провёл в раздумьях — наушники были в ушах, но музыка в них не играла. А ещё, несмотря на этот самый осадок, что-то внутри него ликовало. Правда, причина была не в стремлении к изучению чужого языка и перспективе ускорить этот процесс. Причина была в чём-то другом.              27 декабря, 2015 год. Санкт-Петербург.              — Думаю, нам надо расстаться.              Мирон опустился на диван рядом с Дилярой. Она медленно перевела на него взгляд и закрыла крышку ноутбука, что лежал у неё на коленях.              — Что, прости?              — Я понимаю, как это звучит, — вздохнул Мирон и откинулся на одну из подушек. Диляра повернулась к нему лицом. На нём читались недоумение и что-то, что отдалённо напоминало страх. — Это сложно объяснить, но…              — Ты издеваешься? — выпалила она. — Ты решил бросить меня перед Новым годом, Мирон?              Она приподнялась на коленях и подползла ближе. Домашний халат слегка задрался, обнажая гладкие бёдра, и при иных обстоятельствах Мирон, пожалуй, завёлся бы и сию же секунду подмял бы её под себя, но сейчас ему было тошно. И от самого себя, и от предстоящего разговора.              — Да, — кивнул он. — Не вижу смысла тянуть только ради того, чтобы не омрачать праздник.              Конечно, Диляра знала, почему всё складывалось так. Они провели вместе почти два года, но последние несколько месяцев всё стремительно скатывалось в никуда. В университете она преподавала французский, и количество работы с сентября у неё выросло точно так же, как и у Мирона. Разница заключалась в том, что она стала постоянно пропадать на конференциях, которые проводились в других городах. Мирон на них тоже бывал, но значительно реже — в основном из-за отсутствия желания, так как толку от них было мало, — а её интерес к этим поездкам возрастал с каждым днём. И по мере того как это происходило — а времени, что они проводили друг с другом, становилось меньше, — угасал и взаимный интерес.               Мирон в какой-то момент просто-напросто переключился. На работу, на стихи, на организацию поэтических вечеров, которые стремительно набирали популярность (идея целиком принадлежала Коле — депрессия его вылилась в жажду общественной деятельности, — но её подхватили как студенты, так и преподаватели). Всё что угодно интересовало его сильнее, чем Диляра. Они стали походить на соседей: перестали разговаривать, перестали регулярно заниматься сексом и даже перестали ссориться. Она больше не расстраивалась из-за того, из-за чего расстраивалась раньше, а Мирон больше не торопился домой по вечерам. А если и торопился, то не из-за неё, а из-за банального желания отдохнуть.              Один раз он ей изменил. Она была на очередной конференции, а он — отдыхал с ребятами в баре, где было полно лёгких на подъём девиц. Недотрах дал о себе знать, и Мирон не пытался найти этому иное объяснение. Вопреки ожиданиям, угрызений совести он не испытал, но и не рассказал ей об этом. Счёл глупым перекладывать ответственность. Так же, как и о том, что планы на Новый год у него давно были и что она не являлась их частью.              — Мирон, — понизив тон, позвала Диляра. Её карие глаза смотрели растерянно, и Мирон тщетно надеялся, что обойдётся без драмы. — Я понимаю, что в последнее время всё было не очень, но я хотела верить, что всё наладится, и…              — Нет, — перебил её Мирон. — Не наладится. Мы оба ничего для этого не делаем. А значит, оно и не нужно. Ни тебе, ни мне.              Он старался звучать мягко. Получалось откровенно так себе.              — Неправда! — вскликнула Диляра и подскочила на ноги. — Я же люблю тебя. Нельзя взять и оборвать всё так. Давай поговорим.              — Не о чем говорить, — бросил он и посмотрел на неё снизу вверх. В горле встал ком, но внутри не ёкнуло ничего. — Я уже принял решение.              — Единолично?              — Видимо, — пожал плечами Мирон. — Но этого достаточно. У нас всё давно пошло по одному месту, но мы оба об этом молчим. Тебе со мной неинтересно. Мне с тобой — тоже. Так смысл оттягивать неизбежное?              Губы её предательски задрожали. Прежде чем она ушла в другую комнату, раздался всхлип.              Может, это и было неправильно — заканчивать вот так, без оглядки, — но по-другому Мирон не умел. Впору было задуматься, что ни одни его отношения не заканчивались хорошо — хотя бы конструктивным разговором, — потому что он обрывал их, едва осознав, что они переставали его заряжать, однако он оправдывал себя тем, что это, по крайней мере, было честно. И по отношению к самому себе, и по отношению к партнёру. Отрываешь, страдаешь минимальное количество времени, зато отпускает гораздо быстрее. А попытки расставить все точки над i и исправить что-либо грозились обречь каждую из его историй на по-настоящему затяжное окончание. Мирон не любил страдать. И, хоть так было не всегда, он охотно менял фокус с того, что выводило его из душевного равновесия и не приносило при этом ни капли удовольствия, на то, было способно обеспечить как минимум второе. Диляра предложила бы взять паузу, а он заранее знал, что это ни привело бы ни к чему. Лишь заставило бы его ещё сколько-то быть обременённым связью с женщиной, причин расстаться с которой успело накопиться в разы больше, чем причин сохранить эту самую связь.              Наверное, над этим следовало работать, но Мирон предпочитал убегать от рефлексии. Не то чтобы он привык смотреть на всё исключительно со своей колокольни — вовсе нет, чувства других он отлично понимал, — но собственный эгоизм всё равно побеждал. Все его решения были осознанными. И пусть в какие-то моменты о некоторых из них он в глубине души жалел, восстановить сожжённые мосты никогда не пробовал. «Незаменимых нет — разъёмы одинаковы», — так он написал сам в одном из немногих своих стихотворений, относящихся к любовной лирике. Любые раны затягивались, а ощущение одиночества было легко притупить. Впрочем, Мирон всегда к нему возвращался — независимо от того, насколько эмоциональными его отношение или со сколькими людьми он спал, — а потому нужды в этом не было.              В квартире повисла тишина. Только спустя несколько минут послышались шаги и звук льющейся из-под крана воды. Вскоре Диляра снова зашла в комнату.              — Я тогда уйду утром, — на выдохе сказала она. Лицо её покраснело от слёз. У Мирона в груди неприятно тянуло, но это было нормально. Каждый раз всё шло по одному и тому же сценарию.              — Можешь не торопиться, — отозвался он и потёр лицо руками. — Тридцатого я всё равно уеду.              С одной стороны, Мирон лукавил, потому что у Диляры была своя квартира. Она переехала к нему через полгода после того, как у них всё закрутилось, и какое-то время сдавала её, однако сейчас там никто не жил. С другой стороны, если ей было нужно задержаться у него ещё на сколько-то, он действительно не был против.              — Куда? — спросила она.              — Не суть, — покачал головой Мирон.              — Мирон…              — Послушай, — опять перебил её он, поднялся с дивана и подошёл ближе. — Я не хочу делать больно.              — Но делаешь, — прошептала Диляра. Глаза её застелила пелена слёз.              — Мне это тоже даётся нелегко, но так будет лучше. Всем.              — Не мне, — подрагивающим голосом сказала она. — Я не была к этому готова.              Она подалась вперёд и прижалась к его груди. Мирон вздохнул, но отталкивать не стал. Положил руки на её спину и принялся аккуратно перебирать густые каштановые волосы. Без былой нежности, но успокаивающе. Диляра всхлипнула. В очередной раз.              — Ди, всё будет хорошо, — произнёс Мирон. — И у тебя, и у меня. Просто по отдельности.              — Заткнись, — сквозь слёзы выпалила Диляра. — Заткнись сейчас же, умоляю.              — Ты считаешь меня мудаком? — зачем-то спросил он. Как будто сам не знал ответ.              — Есть немного.              Она имела на это право. Как и он имел право продолжать жить так, как хотелось ему. И если она видела в нём мудака из-за этого — это, скорее всего, было сказано на эмоциях, но тем не менее, — то ни об измене, ни о том, что Новый год он собирался встречать в компании друзей, которые наверняка планировали позвать других женщин, ей знать не стоило. Это, конечно, честно не было, но Мирон верил, что мораль заканчивалась там, где начиналось нечто, с чем человек не мог жить. А он со своей ложью жить мог. Видимо, поэтому совесть его и не проронила ни слова.              Диляра плакала. А он всё так же гладил её волосы и мечтал о том, чтобы это побыстрее закончилось.