Успокаивая море

Раз в месяц они встречаются на обрыве, садятся друг рядом с другом на плоском камне, и Ши Цинсюань, положив меж ними клюку напоминанием прошлого, начинает что-то рассказывать. Черновод всегда молчит, но под голос Повелителя Ветров успокаивает бушующее море. В этот раз всё сложней, потому что буря налетает внезапно, слишком рано, слишком неукротимо, и Ши Цинсюаня отправляют печатью сжатия тысячи ли, не дав даже подготовиться. Не дав сменить лик. — Ты женщина в этот раз, — говорит Черновод, глядя на Ши Цинсюаня. — Не успел сменить облик, — признание дается легко. — Да и надел его я больше… для примера. Мало кому из богов удавалось равно проводить время что в женском, что в мужском обличиях. Ши Цинсюань хромает в любом обличие, опирается на клюку, седина из его волос тоже никуда не делась, как и легкие морщинки в уголках глаз и губ, как погрубевшая и загоревшая из-за пути и непогоды кожа, как он сам. Он садится на камень рядом с Черноводом и пытается устроить натруженную ногу. — Ты учил кого-то, как легко быть и женщиной, и мужчиной? — смотрит на него искоса Черновод. Ши Цинсюань улыбается мягко, уголками губ, не позволяя себе рассмеяться от воспоминаний о том, как он учил этому Мин-сюна… Черновода. Это было поистине потрясающее время. Он был легок и весел, насмешлив и любим всеми… но не Мин-сюном. Мин-сюна не хотелось любить, как весь прочий мир, честно говоря, но как хотелось — Ши Цинсюань разобраться не успел. — Учил, — соглашается Ши Цинсюань. — Оскорбил взоры достопочтимых небожителей своей неидеальностью. Возносятся, конечно, в разном возрасте, но большинство старается… стать моложе, чище, светлей. — А ты не хочешь? — Черновод всё же поворачивается к нему, разглядывая. — А зачем? — удивляется Ши Цинсюань. — Я — это всё еще я. Да, у меня дочерна загорела кожа, морщины, седина… но это я, мой пройденный путь, моя скорбь, мое искупление. Я знаю, что стал… старше, что мой лик ныне не услаждает взоры, но… — Он пожимает плечами. — Какая разница?.. Черновод смотрит странно, а потом спрашивает: — Если твой лик не услаждает взоры, то почему я не могу перестать смотреть на тебя, в каком бы обличии ты ни был? От этого странного и честного вопроса дыхание перехватывает, сердце начинает биться быстро, заполошенно, а лицо краснеет неудержимо. — Господин Хэ, — выдыхает Ши Цинсюань. — Вы не можете бездумно говорить такое. Черновод смотрит на него. Просто смотрит, потом медленно поднимает руку, касается щеки Ши Цинсюаня кончиками пальцев, а в глазах его темных разгорается янтарь, и смотреть на это нет никаких сил. Ши Цинсюань и не смотрит, опускает ресницы, чувствуя, как едва-едва, легко и мягко чужие холодные пальцы изучают его лицо. — Господин Хэ, — выдыхает Ши Цинсюань, — вы трогаете так, будто хотите запомнить меня даже на ощупь. — Хочу, — говорит Черновод спокойно, потом обнимает лицо Ши Цинсюаня ладонями. — Я хочу снова запомнить тебя. Узнать заново. Всего. В любом облике. Ши Цинсюань глупо ждет прикосновения к губам, потому что их эти холодные пальцы так старательно избегали. Он не знает, будет ли это поцелуй или что-то ещё, но знает, что должно что-то быть, должно. А Черновод отпускает его лицо. Ши Цинсюань ждет томительное мгновение и медленно открывает глаза. Черновод смотрит темно и напряжённо, море бушует ещё сильней, но это не важно, это всё так неважно!.. Ши Цинсюань говорит: — Я тоже не знаю твое новое лицо. — Так узнай, — отвечает Черновод и закрывает глаза, подавшись к нему. Ши Цинсюань выдыхает от этого странного доверия, купается в нежности, живущей внутри него, в боли от того, что ему приходится вообще узнавать лицо Черновода заново… и касается точеных черт. — Ты красив, — мягко шепчет Ши Цинсюань. — Ты так красив. Он странно хочет касаться вновь и вновь, но вместо этого отпускает, опускает руки и качает головой. Черновод смотрит на него непонимающе, хмурится, говорит: — Что не так? — Всё, — просто отвечает Ши Цинсюань. — И ничего. Если бы я никогда не знал вас, господин Хэ, я бы… я бы был бесконечно рад быть здесь, с вами, успокаивать море, рассказывая вам истории, касаться вас и надеяться на ваши поцелуи. Но я… я вас знаю. Черновод колеблется, словно хочет поспорить и согласиться одновременно, всё же качает головой, напоминает: — Ты знал лишь маску — чужой характер, чужую судьбу, не меня. Ши Цинсюань усмехается, потом берет клюку, чуть неуклюже поднимается на ноги, опирается, смотрит на Черновода сверху вниз и спрашивает: — Тогда почему в каждом вашем движении, господин Хэ, в каждом слове, в каждом вашем прикосновении ко мне, в том, как вы слушаете мои истории и обняв меня, дышите в привычном мне ритме, я вижу его?.. Черновод молчит. Он мог бы сказать, что Ши Цинсюань сам себя обманывает, играет с собой и мучает свое глупое сердце, но он не говорит, даже взгляд отводит, словно сам только понял, что, кажется, заигрался и либо маска вросла в его кожу, либо он дал своей маске слишком много от себя-истинного. Ши Цинсюань кивает, разворачивается и делает пару шаркающих шагов прочь, когда слышит: — В этот раз ты не будешь успокаивать море? — Что толку? — останавливается Ши Цинсюань. — Я никогда не могу успокоить его надолго. Море снова и снова волнуется, подчиняясь вашей воле, господин Хэ. Вы делаете это специально. Раз в месяц. Чтобы я пришел. В следующий раз я не приду. — Почему? — голос Черновода так близко за спиной, что Ши Цинсюань знает — если он сделает шаг назад, то непременно прижмется к его груди. — Ты не беспокоишься о простых людях? Ши Цинсюань вздыхает, пытается удобней опереться на клюку и на миг теряет равновесие. И оказывается в руках Черновода. Тот обнимает за плечи, приникает со спины, утыкается носом за ухо, и Ши Цинсюань чувствует, как приоткрываются его губы, словно он хочет что-то сказать, но не находит то ли слов, то ли сил, чтобы эти слова произнести. — Если вы хотите встреч со мной, господин Хэ, — вместо него говорит Ши Цинсюань, — просто позовите. Не нужно беспокоить чужие жизни. — Позвать? — выдыхает ему в кожу Черновод. — И ты придешь?.. У Ши Цинсюаня сердце колотится, он не должен так реагировать, наверное, но его глупое тело двигается само, подставляясь под холодные губы, выгибаясь в сильных руках, отдаваясь этой странной ласке. Тихий мягкий выдох срывается с его губ. Руки Черновода становятся словно тяжелей, он сжимает пальцы сильней, а потом очень осторожно прикусывает шею — не раня, больше обозначая намерение. Сердце колотится всё быстрее, а в голове странный туман. — Отпусти, — просит Ши Цинсюань. — Иначе здесь начнется буря. Черновод разжимает зубы, скользит носом по шее Ши Цинсюаня и спрашивает: — Разве я боюсь бурь? — Но я не обладаю вашим бесстрашием, господин Хэ, — пытается взять себя в руки Ши Цинсюань. Он опирается на клюку, делает решительный шаг вперед, и Черновод его отпускает, вызвав этим странное сожаление, но и облегчение. Попытался бы удержать, Ши Цинсюань вырвался бы, непременно вырвался, но и обозлился бы за эту попытку. А так… — Мой новый пароль, господин Хэ, — не оборачивается Ши Цинсюань, — «не хватает лишь восточного ветра». Черновод молчит. Ши Цинсюань хочет обернуться к нему, чтобы посмотреть в глаза, чтобы понять, что тот услышал его, понял его правильно, но вместо этого он слушает, как утихает на море шторм.