Молочко для домового

Августовские ночи надо разбавлять огоньками свечей, молоком, налитым в плошку для домового, мурлыканьем кота и стрекотом кузнечиков.

Августовские дни надо закладывать меж страниц книг, как закладки, чтобы потом вытряхивать их жар в промозглом ноябре, достав эту книгу с полки.

Хоть солнце летнее вставало и ранехонько, да все днесь воевода со женою своею его опередили. Когда розовые утренние лучи пролились в горницу второго этажа высокого терема и игривыми пальцами заскользили по украсам боярыни, что виднелись в растворенной шкатулке, отбрасывая яркие тени по стенам опочивальни, чета Басмановых была уж в полном облачении. Сенная девка Татьянка, служившая госпоже своей еще в отчем доме, как раз покрывала голову ее темным муаровым платом. — Ох, Алешенька, — вздыхала Катерина Михайловна, и вид у нее был прежалобный, — не на месте сердце-то у меня Федюшеньку так надолго оставлять! — Да что ты, любушка! На день всего! — хмурился Алексей Данилович. — Да не с чужими же людями, а с няньками! — А няньки разве не чужие? — воскликнула Катерина, прижимая белы рученьки к сердцу, да поворотившись к мужу. — Разве можут любить они Феденьку, как я люблю? — Ну, полно, Катенька, не убивайся так, голубушка, — растерялся воевода, — сама же разумеешь, что не можно Федора днесь взять с собою — отпевание да тризна невместны для дитяти. — Да, да, ты прав, Алешенька, — вздохнула боярыня, снова поворотившись к зеркалу и позволяя Татьянке закончить ее убор. Когда все было готово, и служанка с поклоном вышла, Катерина подошла к мужу, заглянула в глаза карие ласково да молвила жалостно, — дозволь мне не езжать, сокол мой, дозволь в тереме остаться. — Да как же можно, Катерина! — изумился воевода, отступая на шаг и глядя на жену строго. — Товарища ратного днесь в путь последний проводить все соберутся, да все со женами своими, а я чего же? Что люди-то подумают, Катенька? Сором какой семейству Басмановых! Нет, нет, поедешь со мною. До Переславля путь недолог, одним днем обернемся, ничего тут с Федькой без твоего догляду не случится. — Как повелишь, Алешенька, — поджав губы — что было проявлением крайнего недовольства, какое могла себе позволить явить Катерина Михайловна при супруге — и опустив глаза, согласилась боярыня — спорить с супругом дорогим она не желала, да и не научилась покамест. — Ну, не серчай на меня, Катенька, голубушка, — молвил воевода мягче, беря жену за руку, — сама же разумеешь, что прав я. Катерина Михайловна ничего на то не ответила, ибо правым Алексея Данилыча не считала вовсе — почто тащиться ей на похороны неизвестного ей воеводы в сам Переславль, оставляя дорогое свое дитя, она решительно не понимала. Солнце меж тем стремительно поднималось в небеса, сменяя брусничный небесный летник на серовато-голубой, пути до Переславля было не менее двадцати пяти верст, а потому Басмановы отбыли, даже не позавтракав, но сыскав притом минуточку, чтобы заглянуть в опочиваленку шестилетнего своего сыночка Феденьки Басманова. Ежели в подклетях жизнь бурлила в час этот ранний, ибо холопы вставали задолго до рассвета и принимались за работы, а во втором этаже текла тихо и размеренно — там помогали приготовиться к дороге боярам, то в этаже третьем все почивало сладким сном, подернутое дымкой тягучей неги. В опочиваленке Фединой пахло малиновым узваром и нагретым солнцем деревом, хотя лучи яркие еще не шагнули сквозь его окошечки, а потому царил тут приятный и томный полумрак. На пестром шелковом белье, укрытый одеяльцем почти до кругленького подбородочка, сладко посапывая и разметав по подушке крутые завитки волос, спал маленький боярин. Подле его кроватки валялся выроненный им сахарный петух, уже успевший лишиться гребешка и доброй половины хвоста — засыпая, Феденька сосал сласть и отдавать нянькам категорически отказывался. В приоткрытое оконце — приметная победа нянек под покровительством воеводы — лился свежий утренний воздух и негромкое птичье разноголосье. Над кроваткой Фединой, зевая каждую минуту, стояла черноволосая молодка, оберегая боярина от посягательства назойливых мух, на низкой скамейке у изножья спала старая нянюшка, уронив голову на широкую грудь, а на лавке у стены противоположной еще сладким детским сном почивала Федина сенная девка, уронив на пол длинную золотистую косу. — Ты токмо погляди, Алеша, — возмутилась Катерина Михайловна, заглядывая в приоткрытую ею дверь, — как тетери сонные! А за дитятей и не смотрят! — Малашка вона смотрит, — усмехнулся воевода, кивнув на девку с рушником, — да и спит же Федька, чего на него глядеть зазря, токмо смущать! — Малашка! — позвала Катерина шепотом, отчего сонная девка вздрогнула и поворотилась к не примеченной ею ранее хозяйке. — Дашку разбуди, — строго свела брови Катерина. Девка кивнула, прокралась к лавке бесшумно — все в горнице были босые, ибо Катерина Михайловна обуви скрипучей при спящем дитяти носить не дозволяла ни зимой, ни летом — и потрясла Дашу за плечо, бровями да очами показывая, что боярыня явилась, когда не ждали. Ничуть не растерявшаяся Дашка скользнула на пол, прошла к двери и склонилась низко, а после вышла в коридор к отступившей Катерине и прикрыла за собою дверцу. — Уезжаешь, матушка, Катерина Михайловна? В добренький путь, — девка снова поклонилась, махнув косой по натертому до блеска полу. — И тебе, боярин, пути славненького. — Какой уж тут путь добрый, когда у семи нянек дитя без пригляду, — скривилась Катерина, смерив Дашу презрительным взглядом. — О Федоре Лексеиче не тревожься, матушка, — улыбнулась девка, — уж мы об нем позаботимся с Глафирой Никитишной… — За Феденьку мне головою своею лично ты отвечать станешь, — перебила ее боярыня, нависая разъяренной львицей над все улыбающейся девкой, — смотри чтоб покушал боярин, чтоб отдохнул днем, чтоб на травке не сидел, землица уж холодная да чтоб головушку не напекло! И если хоть волосок… — Катерина Михайловна вздохнула тяжко, не докончив своей речи. — Все исполню, матушка, — Дашка поклонилась вдругорядь, сверкнув голубыми очами, что улыбались даже и теперича, когда радоваться повода у нее, казалось, и не было. — Ну, пора нам, Катюша, — молвил Алексей Данилыч, беря женушку свою под локоток и уводя к лестнице. Он хотел было молвить что-то и няньке, да токмо кивнул той приветливо и махнул рукою — в отличие от жены своей он Дашкино появление при Федоре оценил сполна. То, что так злило Катерину Михайловну, вызывая жгучую ревность, мужу ее казалось благословением небес — девка молодая каким-то чудом, воеводе непонятным, умудрялась договариваться с их капризным сыночком, да было видно при том, что не просто служит она, а любит дитятю, а потому боярин девке вельми благоволил, не сознавая, что тем токмо паче наводит на ту гнев боярыни. *** Никем не тревожимый, боярин маленький проспал до девятого часа, а пробудившись, тут же отправился проверять ларцы с игрушками, покуда няньки его многочисленные, коих ко времени этому в горнице стало поболе, засуетились с одежами да умываниями. — Матушка моя где? — нахмурился Феденька, минут токмо десять спустя приметив, что Катерина Михайловна в горнице так и не появилась — деревянные лошадки в то утро занимали его премного. — Матушка с батюшкой по делам отбыли, золотой наш, — ответила ему старая нянька, — нешто позабыл? Давеча говорила тебе маменька, соколик… Катерина Михайловна и правда о чем-то таком Феде толковала, да токмо тот значения тому не придал, потому как никогда матушка его прежде не оставляла, и Феденька едва ли соображал, что все это могло бы значить. Подумав немного да нахмурив бровки собольи, он поглядел на нянек жалобно и промолвил плаксиво: — На войну? Как тятенька? — и заплакал горько, откинув игрушки, закрывая лицо ладошками. — Когда ж теперь матушка воро-о-о-отится? — Что ты, что ты, миленький, — Дашка опустилась подле боярина, забрала того на колени, обняла да принялась укачивать, как младенчика, — матушки на войны не ходят! Воротятся ввечеру и матушка, и батюшка, привезут Феденьке Лексеичу петушков сахарных да пряничков медовых! А мы с тобою днесь стокмо всего поделаем, нам оченно весело будет! — Ввечеру? — недоверчиво переспросил Федя, утирая глазки и хлюпая носиком. — Ввечеру, родненький, — кивнула Дашка, прижимая к Фединому носику вышитый платочек, — ты слезки-то утри, негоже тебе днесь плакать — коли нетуть боярина с боярыней, стало быть, Феденька Лексеич сегодня за хозяина! А ты видал разве, чтоб батюшка плакал? — Федя мотнул головой. — То-то и оно! — заключила Даша. Довольный тем, что остался в доме за главного, Феденька даже не сильно капризничал, покуда его умывали да причесывали — покричал токмо чуточку, чтоб уж совсем жизнь девкам малиной не показалася. Обряженный в вишневую косовороточку с золотой плетеной опояской и порточки цвета дубового листа да алые сафьяновые сапожки, боярин маленький был сведен в трапезную, где уж дожидался его завтрак — стол ломился от яств, словно был в доме не один мальчик, а целая дружина царская. Не дожидаясь капризов, какими сопровождалось каждое застолье, Дашка достала корзинку с куколками тряпичными, что сама нашила из куцых обрезков, что более уж ни на что сгодиться не смогли бы. — Про что сказочку рассказать, миленький? — Дашка уселась за стол напротив Феденьки. — Про котика с лисицею желаешь? Про уточку белую? — Про царь-медведя, — уверенно отмолвил Феденька, позволяя Малашке, что продолжала зевать, повязать на шею себе льняную салфеточку. — Как пожелаешь, Феденька Лексеич, — сразу согласилась девка — привычная к обращению с дитятями, Дашка никогда не спорила и со всем соглашалась, получая свое хитростями и прибаутками, не раздражая капризного мальчонку почем зря. Сказочку эту, как и многие другие, выдумала она сама для своего подопечного, а вернее было бы сказать — выдумывала всякий раз заново, удивляя старую Никитишну своей изобретательностью. Начиналось повествование всегда с одного: сыночек боярский Феденька отправлялся с лесок у дома собирать землянику в лукошко плетеное, а там уж ягодка за ягодкой, цветик за цветиком — глядь, а тропинка и пропала! Феденька, конечно, садился под березонькой да плакал горько, покуда не выходил к нему медведь из лесу, да не простой — а царь звериный. Мальчик того сперва пужался, а опосля оставался погостить, да всякий раз ввязывался в новое приключение. Вот и сегодня вороны коварные заговор супротив правителя замыслили, похитив у того посох волшебный, и никто в целом свете окромя смелого Феденьки не мог помочь государю лесному в горе его. Покуда Дашка болтала разными голосами, будто и сама своей историей увлеченная, в Федора Алексеича привычные уж к тому няньки успели впихнуть и творожок со сметанкой и поливкой вишневою, и два блина больших пшеничных, и — удивительное дело — даже несколько ложек томленой на сливочках каши, которую увлеченный боярин покорно прожевал и проглотил, не желая отвлечься даже и на секунду. Когда с завтраком было покончено, а посох диковинный, что чудеса творить умел, возвращен его законному владельцу, Федька радостно захлопал в ладошки и заливисто засмеялся, влезая ножками на крытую чистым полавочником скамью: — Вона как я их, окаянных, — замахал кулачками мальчонка, и няньки встрепенулись и окружили боярина, боясь, кабы тот не свалился и не зашибся, и токмо Дашка рассмеялась вместе с Федей, чем премного его позабавила. — А чем это пахнет таким вкусненьким? — вдруг спросил Феденька, умильно наморщив маленький носик. — Вареньицем грушевым, — улыбнулась Даша, тоже принюхиваясь, — видно Акулина Степановна заедки на зиму готовит. Пойдем, миленький, поглядим? — подмигнула она Феденьке, вставая с лавки. — Нешто завлечь дитя боле нечем, чем тащить на поварню, — заворчала старая нянька, осуждающе глядя на молодку, — нечего боярину среди холопов крутиться! Не дай Боже ошпарится! — А я хочу! — топнул ногой Федя, сжимая кулаки, но уже от злости. — Я тута хозяин, куда желаю — туда и следую! А ты молчи, молчи! — затопал он ногами, краснея от негодования. — Феденька Ляксеич, сахарный, — заворковала Никитишна, — давай-ка вынесем игрушечки на двор, посидим в тенечке, я и сказочку тебе расскажу! — Не хочу-у-у-у-у! — заверещал Федя пуще прежнего, — всё тяте расскажу! Всё-ё-ё!!! Как мучали меня, как забижали! — Как можно, Феденька Ляксеич, яхонтовый, и в мыслях не держала такого! — запричитала старая нянька — всем ведомо было, что ежели Катерина Михайловна за сына накажет строго, то не дай Бог попасть под гнев воеводы. — Ступай, куда желает твоя душенька! Довольный произведенным на няньку впечатлением, Федя спрыгнул на пол нарочито шумно, отчего девки охнули дружно, да взял Дашку, смущенную произошедшим, за руку и гордо вышел из трапезной. *** В поварне жизнь кипела и бурлила, как латунные тазы, полные яблочного и грушевого варенья, что томились в белобокой печи. Не менее двадцати девок сидели за длинным, выскобленным до янтарного блеска столом, и стучали ножами — очищая и нарезая ломтики такие тонкие, что ежели поднести те к окошку, то солнце легко проходило насквозь золотыми лучами. На длинной лавке остывало уж сваренное кушанье, распространяя по дому аромат спелого августа, полного краснобоких плодов. Большая глиняная плошка, в которую Акулина Степановна снимала нежные пенки, стояла поверх печи, а подле нее вертелся белокурый мальчик лет шести, стараясь не мешаться при том матери под ногами. В поварне было так душно и жарко, что девки все раскраснелись, и щеки их сами были, что спелые яблоки. — Акулина Степановна, встречай гостя дорогого, — весело объявила с порога Дашка, Федя при том состроил высокомерную гримаску и задрал носик повыше, но руки Дашиной не отпустил. — Боярин пришел работу принимать, — хихикнула девка, проходя с Федором к печи. Кухарка чуть подняла брови в удивлении, но смолчала. — Вон, гляди, миленький, так вареньице и получается — сперва плоды собирают, опосля уж моют, сушат, режут да уваривают с сахарком, чтоб Феденька Лексеич даже зимою мог горшочек открыть да почуять аромат летний, будто и снега нет, и метели… — А тута чего? — указал Федя на плошку, приметив как ходит вкруг нее холопский мальчонка. — Тута, — Дашка поглядела в миску, — да пенки от вареньица просто, ты пенки-то пробовал? Пеночки сладенькие, ежели на сахарке вареньице варилося. — Нет, — нахмурился боярин, — желаю пробовать! Демка при словах этих аж побледнел и поглядел на мать жалобно, словно та могла спасти лакомство им столь долгожданное от любопытного боярского сынка. Феденька же сперва зачерпнул немножечко, поглядел, понюхал, коснулся кончиком высунутого язычка, а опосля довольно умял всю плошку, отчего у Демушки по щекам скатились две огромные слезинки, никем почти не примеченные — все внимание нынче принадлежало Федору Алексеичу, который, покончив с пенками, отправился дегустировать варенья, влезая в каждую лохань уже облизанной им ложечкой, отчего у Акулины Степановны сердце падало все ниже и ниже, предвкушая предстоящие хлопоты. — Даша, — молвила она наконец, — там кролики народились седмицу как, ты б показала боярину животинок, — и она вложила в Дашкины руки корзинку, полную мытой, соломками нарезанной сочной моркови, многозначительно приподняв брови. — Крольчатки? Маленькие? Миленькие? — мгновенно встрепенулся Федя, поглядев на холопок и позабыв о варенье. — Хочу, хочу! Идем поскорее! — отбросив ложку, мальчик захлопал в ладошки от нетерпения, а после пустился прочь из поварни. Дашка со смехом побежала следом, и тяжелая дверь за ними шумно захлопнулась. — Ну, не реви, не реви, — обняла кухарка сына, — будут скоро новые пенки… Не можно боярину нет молвить, Дема, — вздохнула она, — уж коли мать с отцом родные все дозволяют, то кто ж мы такие, чтоб супротив воли его пойти. *** На широком дворе, едва Федя с Дашкой спустились с высокого крыльца, к ним кинулись визгливые псы. Виляя пушистыми хвостами, они лизали людям руки, норовя добраться горячими языками до лиц, чего Катерина Михайловна никогда не дозволяла. Нынче же матушка была далеко, а потому Феденька громко расхохотался, когда ласковая борзая влезла гибким языком ему в самый нос, а после облизала щеки и хотела уж было добраться до глаз, но смеющаяся тоже Даша несильно оттолкнула пса в сторону, утирая Федино личико своим длинным передником. Продолжая хихикать, они пустились наутек, и замедлили шаг, только когда собаки, окликнутые псарем, вернулись в положенное им место. Покуда шли, Федя задавал бесконечное количество вопросов обо всем, что попадалось ему на глаза: что за дома и отчего оконца у них такие чудные? Почто сушить пшеницу и что бывает, ежели не высушить? Отчего свекла да морковь прячут пухлые тела свои в земле, а огурцы, напротив, тянутся к солнцу? Как вышло, что смородина еще висит яркими гроздями, а малины простыл и след? И отчего на коне скакать можно, а на корове нельзя? А ежели все ж попробовать? Едва Даша успела отговорить его от этой затеи сомнительной, как добрались до крольчатника — за низким, выкрашенным пестрыми красками заборчиком скакали длинноухие кролики, привставшие на задние лапы при их появлении. Федя, сперва растерявшись такого решительного крольчиного натиска, отступил за девку и вцепился в ее подол. — А ну кыш! — Дашка рассмеялась и топнула ногою, обутой в новенький лапоть, отчего кролики пустились врассыпную. — Не пужайте мне боярина, а то на шапку вас отправит! — Вот еще, — пискнул Федя, — не боюся я их! Усадив мальчика на какой-то пенек, Даша принесла ему четверых крольчат, научив как держать тех правильно, и, к удивлению ее, Феденька даже не стал спорить — сделал, как было велено, уж очень ему приглянулись маленькие пушистые комочки. Не менее часу просидели они в крольчатнике, ласкаясь с малышами, которых Федя прижимал к щекам, такие те были мягонькие и тепленькие и гладил, и чесал за ушками, хохоча над тем, как забавно дергаются у них длинные усики. — Давай их в терем заберем, — наконец решительно молвил Федя, собирая крольчат в опустевшую корзинку. — Будут жить в моей горенке, буду кормить их морковушкой, — мечтал вслух маленький боярин. — Ох, Феденька Лексеич, миленький! Но как же им без матушки? Они же плакать станут, маменьку искать, — развела руками Даша, представив, что сделает с нею Катерина Михайловна, ежели Феденька днесь принесет в терем боярский целую корзину кролей. — Не можно забрать, родненький! — Можно, — насупился Федя, прижимая корзинку к груди. — Можно! — топнул ногою, распугивая снова кроликов. — Которая тут мама? — спросил серьезно. — И ее заберем! — Да кто ж ведает, боярин, — Дашка в ужасе оглядела кроликов, — давай узнаю у Устиньи, она, кажись, за ними ходит… Давай уж пока их туточки оставим, Феденька Лексеич! А ввечеру… — Нет, — Федя еще крепче вцепился в корзину, прижав ту к груди, — я тута хозяин, мои кролички, моя вотчина, мой терем! Я приказываю забрать! — Ну, как прикажешь, боярин, — бывали ситуации, когда любой спор с Федором не имел более смысла, а потому Дашка решила уступить, чтоб опосля как-то уж избавиться от нового каприза. — Давай хоть подмогну тебе нести? — Нет, — снова уперся Федя, — мои! Всё мое и кролички мои! Дашка только вздохнула, уже пожалев, что сама же и заложила мысль эту, впрочем, верную в пригожую головушку. Так и вернулись они к обеду, огорошив Никитишну и всех нянек своей ношей. Спорить пред трапезой, однако, никто с Феденькой не решился — тот и так кушал скверно, а уж ежели расходился в истерике, то накормить его становилось сродни чуду. Увлеченный крольчатами, Федя с аппетитом съел целую плошку красных щей с пирожками, а после безропотно отправился почивать, уверенный Дашкой, что он теперь кроличкам за матушку, а потому они не соснут, покуда сам Феденька не уляжется, а маленьким крольчатушкам поспать оченно надобно. Уже в постельке Федя велел няньке своей Аришке сесть подле и держать корзину, да глядеть за питомцами: «И ежели хоть один пропадет, я тебя саму на шапку пущу!», — грозно молвил мальчик, и девки едва сдержали смех. — Ох и оттаскает тебя боярыня за косу, — заворчала старая Никитишна, когда Федя погрузился в сладкий сон, — и по делом тебе дуре! Ишь чего удумала — то на поварню, то к зверью дикому мальчонку таскаешь, старших не слушаешь! Одни напасти от тебя, — старушка Дашу невзлюбила сразу, ибо сама не умела так ловко с Федором Алексеичем управиться, да и ревновала пресильно. Дашка на то только виновато пожала плечами, мол что мне было поделать? Нрав Феденькин крутой все домочадцы знавали, а потому в душе Никитишна возрадовалась, что не при ней Федя кроликов приметил — сознавала, что и она бы воспротивиться воле сынка боярского не сумела. *** Поспавши и наконец осознавши всю прелесть матушкиного отсутствия, Феденька запросился гулять, да не просто — а чтобы токмо с Дашкой, чего боярыня, конечно, тоже не разрешала. Напрасно Никитишна охала и ахала, уговаривая Федю дозволить девкам сопровождать того — боярин маленький был непреклонен. Испив простокваши с оладушками да с тепленьким еще вареньицем, Федя засобирался, отказавшись в совершенно категорической форме надевать и кафтанчик, и мурмолку — на улице стояло жаркое лето, и бесконечные укутывания опостылели Федору хуже вездесущих мух. Сбежав ото всех, Федя с Дашкой повалились в высокое, ароматное и мягкое разнотравье — легкий ветерок качал головки клевера и широкие белые шапочки тысячелистника, изредка перемеженного пушистыми васильками, и казалось им, что они плывут на летучем ковре из сказки заморской, что однажды читала Феденьке его тетушка. Мир оглушительно звенел кузнечиковым стрекотом и пах медвяным ароматом. — Федор Лексеич, давай хоть фартушек тебе подстелю, миленький, — спохватилась вдруг Дашка, вскакивая с травы, — прознает ежели матушка твоя, так заругает меня оченно! Пожалей меня, сделай милость, боярин! Слова эти, обращенные к Феде будто ко взрослому — слыхивал Феденька, что так холопки матушку о всяком молили — подействовали, и он перевернулся на бок, позволяя подстелить под спину себе Дашин передник, а после улегся как был. Дашка тоже упала снова в траву, пристроив голову на светлой ткани, да поддернув длинный подол, подставляя белые совершенно коленки теплому солнцу. — Лепота-то какая, — протянула она блаженно, опуская ресницы, — до чего год славный выдался! Уж как люблю я август, Феденька Лексеич, как ни один месяц другой не люблю! — Почему? — удивился Федя, сам он месяцев для себя особых не выделял, радуясь и зиме, и лету. — Весь мир будто благодатью Божьей полнится, — Даша открыла глаза, поглядела в высокое небо, — и от скорого приближения дней холодных особливо счастье от тепла ощущается… Август хочется цедить по глотку, как сладкий медовый узвар, жевать по крошке, как привезенный тятей с ярмарки пряник, растягивая и растягивая… — А я пряники сразу ем, — пожал плечами Федя, не вполне разумея, о чем говорит ему девка, но запоминая слова ее. — Гляди, вон облако на кота похожее, — мальчик протянул руку, указывая на свою находку — по голубому атласу плыли взбитыми сливками белые облака, — а вон — на коника! — А это, гляди, на саночки, — тут же включилась в игру девка. — Откуда на небесах облака берутся? — наигравшись, спросил Феденька, продолжая любоваться неспешным их скольжением. — Знамо откуда — Господь облака из молочка взбивает, — улыбнулась Дашка, повторяя то, что ей самой говорила в детстве матушка. — Все в мире, Феденька Лексеич, Богом создано: и небеса, и травушка, и цветик каждый, и зверь лесной, и человек. — И я? — уточнил Федя, наморщив носик в сомнении. — И ты! — уверенно отмолвила Дашка, — и батюшка твой, и матушка, и Глафира Никитишна, и я! — И государь? — подумав чуть, изумленно спросил Федя, приподнимаясь и глядя на девку. — И государь, — улыбнулась она, — государь-то уж точно Господом над нами поставлен, чтобы заботиться о народе православном. — Даша, — Феденька снова улегся, — а ты хотела б царя-батюшку увидать? — Не знаю, — пожала плечами девка и добавила, поразмыслив, — едва ли б! Боязно с царем-то встречаться, Феденька Лексеич… — А мне не боязно! — Федя снова подскочил, — я обязательно с государем встречусь, я служить ему стану, как тятенька! — Конечно, — Даша тоже села, улыбнулась Феде, убрала из кудрей его травинку, — обязательно послужишь, где ж государю найти мальчика смелее да смышленее нашего Феденьки Лексеича? Меня-то навестить приедешь? — хихикнула девка, срывая сразу пучок цветов и начиная плести венок разнотравный. — Приеду, — легко согласился Федя, тоже срывая цветы и подавая Дашке те, что ему более всего нравились, — а венок чур мой! *** Уж солнце совсем склонилось к горизонту, разливая по небу малиновый кисель, а Феденька все отказывался уходить, и не могла уговорить его Даша нынче ни игрушками, ни пирожками, ни вареньицем, ни петушками, ни даже сказками. Дорвавшийся до свободы, не одергиваемый матушкой и няньками каждую секунду, Федя наслаждался редкой возможностью исследовать мир без подстеленной на каждом маленьком шаге соломкой. Совсем отчаявшись, предчувствуя взбучку не токмо от Никитишны, но и от самой боярыни, Дашка вдруг резко подскочила и уставилась на Федю огромными испуганными глазищами, схватив себя за щеки: — Позабыла! Ох, как же я позабыла! Ох, горе мне, горюшко! — Чего? Чего позабыла? — Федя отвлекся от изучения пойманной им стрекозы и поглядел на Дашку ошарашенно, отчего-то и его сердечко забилось вдруг чаще. — Молочка налить домовому позабыла! Ой, горе, горюшко! Уйдет, уйдет ведь жить в другой терем, — причитала Даша, — как же нам тогда справляться! На Руси человек каждый знавал, что беда тому дому, где не живет домовой, а потому при переезде, упрямого духа даже ловили мешком да переносили на новое место. Феденька, как всякий мальчик, что жил в селе — неважно в тереме высоком али в халупе — в домового верил без оговорок. — До захода солнышка поспеть надобно, — Дашка схватила Федю за руку и потянула к дому, — идем, идем же, миленький! Подсобишь мне, глядишь домовой тогда и смилостивится, ежли сам боярин молочка подаст… — Да там же полон дом холопов, — заупрямился Федя, не желая все ж идти, но ужо засомневавшись и подхватив с земли собранный ими букет, — нальет кто-нибудь! — Не нальет, — всхлипнула Даша, — то мне боярин поручил, батюшка твой! Не можно подвести так его доверие! — Ладно уж, — сдался Федя, ускоряя шаг, — но токмо мисочку уж в моей горнице поставим, поглядеть желаю! *** Когда воротились в терем боярин маленький с нянькою своею молодой, солнце почти уж село, а потому Федя поспешил сразу на поварню, где затребовал плошку теплого молока, а получив желаемое, отправился с Дашей в свою опочивальню. — А говорить чего надобно? — спросил Федя, оставляя миску у изразцового печного бока. — Да просто, что мол молочком угощаешь, — ответила Дашка, отводя лукавый взгляд — всю эту суматоху с молоком она, конечно, выдумала, чтоб воротить боярина в терем, и теперь едва удерживала смех. Лакомства, разумеется, домовому в доме Басмановых и правда подносили, но роль свою в деле этом она вельми преувеличила. — Домовой, домовой, приходи молочка откушать, — громко молвил Феденька и поглядел опять на девку. — Ох и повезло ж домовому нашему днесь, — рассыпалась Дашка восторгами, спускаясь с боярином к ужину, что уж давно ждал в трапезной, — сам Феденька Лексеич молочка подал… Вот оно какие чудеса в августе случаются! Совсем уж вечером, лежа в опочиваленке под тяжелым одеялом и вспоминая прошедший день, Феденька всеми силами старался не уснуть, дожидаясь явления духа домашнего и матушки с батюшкой с петушками. У постели его сидела Дашка на низкой скамеечке и гладила того по кудрявой головушке, напевая сонные песенки. Кролики были возвращены покамест к матушке их, ибо со слов Даши выходило, что домовой может не явиться за молочком, ежели тех оставить. Федя, конечно, обиженно посопел на то, но согласился, ежели завтра ему принесут их снова к самому завтраку, что запросто было ему обещано. — Спи, Феденька Лексеич, спи, миленький, — ворковала Дашка, запевая новую колыбельную, вынуждая боярина маленького сдаться на милость Морфея. Спи-тко, миленькой, Да спи, любименькой. Уж ты дитятко моё, Да ты прекрасно-дорого, Да ты прекрасно-дорого, Моя жемчужинка. Ты спи-тко, дитя. Да ты покрепче спи, А нянька твоя - Она уйдет от тебя На работушку. Чтобы всех пропитать Да чтобы всех прокормить, Надо хлебушко убрать Да на коровку накосить. Надо сенце да соломушку, Чтобы коровушки доили, Молочко-то всем-то было. Баю-баю, баиньки, Спи-тко, милый заюшко. Приходил ли домовой али нет, то никому не ведомо, но, когда воротились боярин с боярыней в терем свой и поднялись в третий этаж, плошка была пуста. Одинокая свеча медвяного воска горела в опочиваленке, разливая хрупкий золотистый свет по горнице. Подвешенный цветочными головками к низу букет покоился на изразцовой печной стенке. Маленький, умаянный хозяйством своим боярин сладко спал на цветных шелковых подушечках, даже во сне продолжая держать соснувшую подле на скамейке девку за руку. Полная веснушчатая нянька стояла над постелей с тонким рушником, зевая и отгоняя назойливых мух да комаров. Никитишна соснула на лавке напротив кроватки, так и не дождавшись припозднившихся хозяев. Вся комната дышала тишиной и покоем, а потому Катерина Михайловна вздохнула с видимым облегчением и бесшумно притворила дверцу. — Ну, что я говорил тебе, Катюша, голубушка? Ничего худого не случилось с Феденькой, зря ты так тревожилась, душенька, — улыбнулся Алексей Данилыч, помогая женушке спуститься темной лестницей — холопы хоть и несли свечи, да все мрак таился по ступеням. — Не можно быть всегда подле, Федька растет, уж скоро государю служить поедет, — продолжал воевода, не замечая, что от слов его Катерина споткнулась и тяжко вздохнула. — Покамест могу, каждую секунду подле буду, — упрямо молвила молодая женщина, — а что до службы государевой, Алешенька, так то еще оченно нескоро! Да, совершенно нескоро, — улыбнулась Катерина Михайловна.