Молочко для домового

Федька Басманов, юный воевода, кравчий и фаворит государя всея Руси, спрыгнул с коня и, бросив поводья в руки едва подоспевшего холопа, потрепал любимца по вороной морде да угостил кусочком соли: — Умница мой, умница, Вихрюша! Отдыхай, дружочек! По темному двору застучали быстрые шаги — укрытый плащом самой ночи, расшитым жемчужинками далеких звезд, Федька не сдерживал улыбки, что не желала покинуть его лица вот ужо четверть часу. У крыльца высокого, что вело во дворец государев, Федор, однако, остановился и вздохнул, надевая привычную маску спесивого и заносчивого царедворца. Под звон рубиновых серег, спадавших почти до плеч, да под скорый топот позолоченных каблучков, он шел полутемным теперича коридором, смущенно опустив левую руку, пытаясь складками пышными своего парчового кафтана цвета спелой вишни прикрыть маленький букетик полевых цветов, за которым он и уезжал этим вечером, нарочно дождавшись, пока сгустятся сумерки, чтоб никто не приметил. Затея Федина вдруг показалась ему самому какой-то по-детски нелепой, и он уж начал сомневаться и думать, не поворотить ли ему назад, но беспокойство за царя, что четвертый день кряду сидел за бумагами, не выходя даже к трапезам, но токмо на длинные службы церковные, да тоска по возлюбленному его государю все ж толкнули его к дверям. — Доложи, — буркнул Федя презрительно, раздосадованный новым препятствием. — Не велено никого пущать, — молвил юный рында тихо, опустив очи долу, — прости, Федор Алексеич. — Доложи, — буквально по слогам, зло вздернув брови собольи, повторил Федька, и голос его резал, как булатный кинжал. Не смея боле спорить, молодец несмело постучался и вошел: — Государь-батюшка, не вели казнить, но Федор Алексеич к тебе, оченно настаивает, чтоб доложили. — Федор Алексеич, — проговорил Иван Васильевич, и Федька даже через дверь понял, услышал, что государь улыбнулся, и дышать сразу стало много легче — значит, не разгневается, значит, не прогонит. — Пущай войдет. Ступай, Кирилл, теперь уж точно никого видеть днесь не желаю, — добавил он строже. Рында склонился и вышел, отворив пред кравчим дверь и поклонившись вдругорядь. Федька нарочно вошел так, чтоб задеть несчастного мальчика, окинув того при том таким взглядом, что юноше стало не по себе, да склонился пред Иваном низко, грациозно вспорхнув правой ладошкой к сердцу. — Государь мой, дозволь войти, — мелодично молвил Федька, играя на публику и явно переигрывая, — у меня до тебя дело совершенно безотлагательное. — Безотлагательное? — усмехнулся Иван, откладывая перо и откидываясь на широкую спинку. — Ну, входи, коль срочность такая, что царя от дел отвлечь решился. — Дверь за Федором как раз бесшумно затворилась, и Федька выпрямился и проплыл к государеву столу, совершенно бесстыдно опустившись бочком на царевы колени и приобняв того за шею. — Я же работаю, Федя, — вздохнул Иван Васильевич, вопреки словам своим прихватывая Федьку за упругую округлость, обтянутую темно-зеленым шелком, сминая в хозяйском жесте. Федьке, ночевавшему три ночи кряду в собственной опочивальне, того уж было достаточно, и он жалостно вздохнул и заерзал, ибо и без того узкие голенцы стали и вовсе тесны до невероятия. — Более нет, — мурлыкнул он, повисая на шее Ивановой уж двумя руками и прижимаясь губами к его губам, — во-первых, уж ночь на дворе, и ты устал, любовь моя, у тебя ужо тени под очами, — Федька поцеловал упомянутые им местечки, — а во-вторых, я очень, очень, очень соскучился по тебе! И потому я налагаю вето на любые царские документы до самого утра! — Вето? — Иван Васильевич вздернул брови насмешливо, отчего Федька чуть покраснел, подумав, что верно неправильно он употребил умное словечко. — Напомни-ка мне, Федька, с каких это пор ты наделен правом запрещать государю всея Руси? — С тех самых, как полюбил тебя, — хитро улыбнулся Федор, снова ласкаясь к Ивану, — ибо никто не позаботится о тебе так, как я, свет мой ясный! Все что-то от тебя желают, требуют, а я — токмо люблю, — Федька пожал плечиками, отчего длинные серьги его звякнули. — Совсем ничего не желаешь, — спотешничал Иван, прекрасно, конечно, поняв, что Федор имел ввиду — он и сам то часто повторял мальчику, находя в Феде одном бескорыстие. — Совершенно, — скользнув ладонью под длинные вишневые полы, согласился Иван. В раскрытое оконце лилась вечерняя свежесть, разбавленная цветочным ароматом, доносящимся из государева сада, и стрекот ночных кузнечиков смешивался с шумным Федькиным дыханием, оборвавшимся скорым всхлипом. Уткнувшись носом в местечко меж плечом и шеей государя, Федя замер, стыдясь поднять лицо — ну отчего, отчего он такой несдержанный? Вовсе не так он планировал провести этот вечер! — Теперь ты дашь мне закончить с бумагами? — спросил Иван задорно, явно развеселенный сложившейся ситуацией. — Нет, — упрямо молвил Федя, качнув головой, задевая лицо царя мягкими кудрями, — я вовсе не для того к тебе пришел, а ты… — Что я, Феденька? — государь был готов рассмеяться. — Ты нарочно отвлек меня, чтоб опосля отослать! — Федька засопел обиженно, обнимая Ивана крепче, как когда-то обнимал корзинку с крольчатками и точно также отказываясь отдавать то, что — по мнению Басманова — принадлежало ему по праву. — Я тебя не отсылаю, радость моя, — ласково молвил царь, высвобождая испачканную ладонь и обнимая Федьку, не сильно заботясь о его наряде. — Я токмо спросил дашь ли ты мне закончить, нет так нет, — пожал Иван плечами. — Так что хотел ты, Федюша? — Я… — от смущения Федька пошел багряными пятнами, — я принес тебе цветы с того поля у лесочка, помнишь? Мы там катались давеча, и ты обмолвился, что даже во дворце нет таких дивных ковров, как там, — он опустил руку, в которой все то время сжимал хилый букетик на ломких стебельках. — Вот, — покраснев уж окончательно, выдавил Федька. Иван глядел изумленно, не находясь с ответом, но взор его был ласков и даже глаза казались светлее обычного. — Я поразмыслил просто, что до конца лета осталось каких-то две седмицы, а ты сидишь совсем один в горнице душной и читаешь эти кляузы бесконечные, а дни августовские, солнцем напоенные, просыпаются сквозь пальцы, как песок. И там уж не успеешь моргнуть, как снова зима и метель, — добавил Федька еще тише, опустив глаза, не выдерживая заглядывающего в душу Иванова взгляда. — Мальчик мой заботливый, — государь огладил любимое личико, и от голоса его у Федьки пробежали по спине теплые мурашки, — чем заслужил я ангела такого небесного подле себя? Благодарствую, мой месяц ясный, — улыбнулся Иван Васильевич, — давай, велю Митрошке поставить их в водицу. — Нет, нет, — улыбнулся Федька, приободренный тем, что государь над ним в кои-то веки не стал потешаться, — они не для того, не надо их в водицу! Сейчас мы их повесим и засушим, — весело молвил он, завозившись на царевых коленях. — Повесим? — хохотнул Иван Васильевич. — Чем же они заслужили участь столь жестокую? — царь качнул головой, усмехаясь. — Ступай принеси книжицу, да потолще, и погляди, чтоб печатная, ни то совсем чернила поплывут, — он подтолкнул Федьку к растворенному сундуку, и тот покорно сделал шаг, едва не лишившись порток и снова краснея, поспешно затягивая гашник. — Зачем нам книга-то? — нахмурился Федька, щеки у него все еще пылали. — Положим цветики твои промеж страниц, так и засушим, — молвил государь тем тоном, каким дитятям объясняют, что утро сменяет ночь. — Не делал ты так разве, Феденька? — Нет, — растерянно пожал плечами Федька, усаживаясь снова к Ивану и пихая в раскрытый царем разворот сразу весь букет. — По одному, глупенький, — рассмеялся Иван Васильевич, целуя смущенного им мальчика в горячую щеку и раскрывая новый разворот. — Почто мы это делаем, поведаешь ли? — Потому что август, — отмолвил Федька, будто то было ответом. — И? — уточнил Иван, не забывая раскрывать книгу. — И в августе самое время варить вареньице из груш, сушить цветики полевые да угощать молочком домового, — совершенно серьезно рассказывал Федька и вздрогнул, когда государь расхохотался. — Чего ты? — Ох, Федька, ох, уморил царя, — не унимался Иван Васильевич, утирая слезы. — Ну с вареньем, положим, понятно, а цветики почто сушить? — Чтоб в ноябре достать их и вспомнить о лете, — Федька улыбнулся до нежных детских ямочек на круглых щеках. — Вот оно что, — государь обвел пальцем маленькие впадинки, — отчего ж именно в ноябре, Федюша? — Ноябрь мерзкий и промозглый, — Федька передернул плечами, — самое времечко! Вот сам увидишь! — цветочки закончились, и государь захлопнул слегка раздувшуюся от их головок книжицу. — Точно так получится? — недоверчиво молвил Федька, наморщив нос. — Точно, — улыбнулся государь, откладывая фолиант на край стола да прижимая поверх вторым — еще более толстым. — А долго ждать? — не унимался Федька. — До ноября, ежели я тебя верно уразумел, — усмехнулся царь. — Что там на счет домовых? — спросил весело. — Не говори токмо, что не знаешь про домовых, — Федька демонстративно закатил глаза. — Али ты думаешь, что во дворце их нету? — Уверен, что нету их вовсе, — пожал плечами государь, но Федька тут же зажал ему рот ладошками, вытаращив глаза. — Ты что, государенька, не можно такое молвить! Они обидятся и уйдут! — прошептал Федька, забавно оглянувшись через плечо. — Федюша, ты же взрослый, а все в сказочки веришь, — государь ласково отодвинул Федькины ладошки, да покачал головою. — Грешно, милый мой. — Ничего не сказочки, — насупился Федька, — в самом деле есть они! Девки на поварне каждый день молочко ставят до заката, и всякий раз оно к утру исчезает! — И это, конечно, домовой твой, а не кошки али крысы, — насмешливо молвил государь, а Федька вздрогнул от упоминания ненавистных грызунов. — Вообще-то я думаю, что коль дворец такой огромный, то и домовых тут не один, — хитро молвил Федя, — один бы точно не управился! И ты неправ, нет на поварне моей ни котов, ни крыс! И в Елизарове не было! А молочко к утру всегда исчезало! — Федька капризно надул губы и скрестил рученьки, едва не свалившись с Ивановых коленей. — Вели Митрофану немедля молока принести теплого в плошке! Али скажешь, что и в покоях твоих коты и крысы? — В моих покоях токмо дерзкие кравчие да капризные воеводы, — многозначительно молвил Иван Васильевич, и Федька насупился пуще прежнего. — Митрошка! — кликнул государь слугу своего верного, через мгновение явившегося из низенькой и неприметной взгляду дверцы в стене. — Принеси молока теплого в плошке, Федор Алексеич домовых потчевать собрался, — насмешливо молвил государь, не стесняясь тиская насупившегося Федьку за колени и ягодицы. — Да медочку подбавь, — велел Федька спесиво, — ты все ж царь, негоже пустым молоком-то угощать, — добавил он, поглядев на Ивана. Холоп поклонился, ничуть не смущенный государевой просьбой и Фединым комментарием, и выскользнул за дверь, чтоб спустя минут десять, за которые Федькин золотой кушак и вишневый кафтан успели покинуть его тело, вернуться с серебряной червленой мисочкой. — Сюда поставь, — не до конца еще выровняв дыхание опосля долгих целований, велел Федька, указывая на стол. — Ступай, Митрофанка, — кивнул ему государь, и холоп снова с поклоном исчез. Федька соскользнул к столу, макнул белый пальчик в молочную гладь и многозначительно облизал, поглядев царю в глаза. — Пробу снимаю, я все же кравчий, — хитро промолвил Федька, — сладенько! Идем, — он взял плошку двумя руками, отнес осторожно, чтоб не расплескать, да поставил у изразцового печного бока, — идем же, государенька! — он протянул к все еще сидящему за столом Ивану белу рученьку, и тот со вздохом поднялся, подошел к Федьке. — Домовой, домовой, приходи молочка откушать, — громко молвил Феденька, глядя на Ивана лукаво, и облизнул полные губки. — Ступай, — царь подтолкнул мальчика к дверям опочивальни, — не станем мешать твоему домовому, пущай трапезничает… Тем паче ежели вето на решение дел государственных наложено, так самое время заняться делами постельными, — государь прижал Федьку к дверному косяку, целуя настойчиво, скользя горячими ладонями по телу юному, льнущему к нему, что лоза виноградная. — Нельзя все ж оставлять тебя так долго без внимания, соколик мой… Головушка твоя хорошенькая глупостями полнится от тоски… — Федька на то токмо застонал, и дверь тяжелая за ними шумно захлопнулась. Правда ли приходил той ночью домовой в царскую опочивальню али то Митрофан, покорный не токмо слову, но и взгляду государеву, неприметно вылил молоко, да только плошка к утру оказалась пуста, а государь с крайне довольным своей правотой Феденькой поехали кататься по цветочным лугам, впитывая и вдыхая последние дни ускользающего лета и уходящего года, уверенные в том, что новый будет никак не хуже, ведь в страницах книги душеспасительной пестрели васильки и колокольчики, хранящие летнее тепло и Федькину любовь.