Desolación / Опустошение

~***~

«Гермиона Грейнджер, самая выдающаяся ведьма своего поколения».

Тот день, когда Гермиона получила письмо из Хогвартса, стал самым счастливым в её жизни. Обычно именно это воспоминание она вызывала в памяти, когда нужно было сотворить Патронус. За него она цеплялась, по крайней мере, в школьные годы, когда выдавался плохой день. «Разве всё так плохо? — думала она. — Ну и пусть смеются над тем, что я всё знаю, называют зубрилой, дразнят из-за волос, зубов или характера. Какая разница, если в конце дня у меня остается магия?» Гермиона всегда знала, что отличается от соседских детей. Она чувствовала это всем своим существом, это проявлялось в её поведении и мыслях. Одной лишь силой разума она могла заставить вещь из другого конца комнаты оказаться у неё в руках или перекрасить одежду, если та ей не нравилась. Это не могло быть нормальным, и её родители тоже это понимали. Поэтому они не слишком удивились, когда, едва Гермионе исполнилось одиннадцать лет, на пороге появилась Минерва Макгонагалл. Профессор пришла рассказать, что Гермиона волшебница, что она поедет в Хогвартс и там будет среди таких же, как она. И Гермиона была счастлива, потому что, как она и говорила, всегда знала о своей инаковости. Она отправится туда, где таких «особенных» будет много. Там она сможет учиться, узнает столько нового, и никто больше не будет над ней смеяться, ведь в Хогвартсе все будут изучать магию. Как можно не хотеть часами напролет читать о восстаниях гоблинов, истории единорогов, тонкостях Трансфигурации и обо всех тех чудесах, которые, как она всегда верила, существовали лишь в сказках? Она была уверена, что там её поймут как никогда прежде. Она ошиблась. Ей не потребовалось много времени, чтобы понять: в этом мире она всегда будет на ступень ниже. Никто не собирался объяснять ей элементарные вещи, которые дети волшебников знали с пеленок. Одной беседы с Невиллом Лонгботтом хватило, чтобы осознать это. И хотя Гермиона практически залпом прочла все книги, купленные в Косом переулке, этого было недостаточно. Как бы она ни стремилась к знаниям, страницы книг никогда не объяснили бы ей, что такое соплохвосты и зачем они нужны в зельеварении. Никто не сказал ей, что «русалочий» — это не просто образное выражение, а настоящий язык водяного народа. Никто не объяснил, что кентавры одержимы чтением звезд, или что межвидовое скрещивание — это то, о чем знают все, но никто не говорит вслух. Помимо этого, проблема была не только в знаниях. Она не могла связываться с родителями так, как это делали обычные дети волшебников. Ей было одиннадцать, она оказалась в интернате на другом конце Великобритании, у неё не было друзей, и она отчаянно скучала по маме и папе, с которыми всегда была очень близка. Бывали дни, когда всё казалось… чересчур. Заклинания, магия, существа, бесконечное чтение. Она обожала это, но груз порой становился непосильным. К тому же… она была одна. По крайней мере, вначале. Было столько всего, чего она не знала, и казалось невозможным наверстать упущенное. Она бы ни за что и никому в этом не призналась, но причина, по которой она солгала в тот вечер, после истории с троллем на первом курсе… она сделала это, потому что отчаянно нуждалась в тепле и дружбе. Девочек с её курса не интересовала учеба, они только и делали, что болтали о вещах, которых она не понимала, и сплетничали о старшекурсниках. Мальчики обходили её стороной, считая заносчивой всезнайкой. Но в тот день ей представился шанс доказать, что она — своя. Что она заслуживает шанса. И у неё получилось. В ту ночь у Гермионы появились Рон и Гарри. Но это не значило, что она перестанет пытаться постичь этот мир. Что прекратит попытки сократить пропасть между собой и тем, чего не знала. Гермиона из кожи вон лезла, чтобы не быть той, кто чего-то недопонимает из-за своего магловского происхождения. Она действительно пыталась сократить дистанцию между собой и остальными — полукровками или чистокровными. Она поставила себе цель знать ответы на все вопросы, которые могут задать на уроках, дотошно изучала мельчайшие детали в старинных фолиантах и впитывала всё, что могло её затормозить. Гермиона решила стать лучшей — лучше тех, кому всё досталось по праву рождения. Она будет блестящей ведьмой. Конечно, многим это не понравилось. Первым был Снейп. Гермиона поняла это не сразу и всегда старалась относиться к нему с уважением, но в глубине души чувствовала… он видел в ней человека второго сорта. Вот так просто. Многие могли бы поспорить, мол, всё дело в том, что Гермиона с Гриффиндора, к которому Снейп питал неприязнь, или в том, что она напоминала ему Лили Эванс, его тайную любовь. Но Гермиона знала правду: от старых привычек не так-то легко избавиться. Каждый раз, когда Снейп обращался к ней, в его голосе сквозило высокомерие, отличное от того, что он проявлял к остальным. Словно Гермиона совершила нечто грязное, посмев знать больше, чем чистокровный. Больше, чем Малфой. Самое травматичное в оскорблениях из-за того, что ты не в силах изменить… это когда ты не сразу понимаешь, что именно из-за этого на тебя смотрят с брезгливостью в коридорах. Что именно из-за этого слизеринцы или хаффлпаффцы смеются над тобой, когда ты со смущенным видом шепчешь однокурсникам: «А что такое Банши?» Что именно это — эта деталь твоей личности, которая должна быть нормальной, — послужила причиной войны и бессмысленной бойни. Гермиона этого не знала. До второго курса она и понятия не имела о статусе крови, считая, что это просто классификация того, как проявляется магия. Малфой назвал её «поганой грязнокровкой» при всех, а её лучший друг пришел в ярость. Лишь позже она поняла, что больше года её унижали перед всей школой за то, что она не могла изменить. Ей было стыдно признаться, но если бы она могла, она бы это сделала. Если бы ей предложили выбор: родиться среди маглов или вырасти в магическом мире, она бы не раздумывая выбрала второе. Несмотря на любовь к магловским вещам — истории, науке, математике или технологиям — и несмотря на гордость за свои корни, Гермиона чувствовала себя самозванкой. Она всегда знала, что она «другая», но что если в итоге это было не так? Что если на счет нее ошиблись, и на самом деле ей здесь не место? Поэтому она и квиддич не любила. Даже ненавидела. Полеты на метле не давались ей так естественно, как детям, выросшим в магическом мире (за исключением Невилла). Для Гермионы было практически невозможно научиться летать безупречно… а она не могла позволить себе ошибаться. Гермиона не ошибалась, и поэтому заметив, что уроки полетов даются ей слишком тяжело, она просто решила, что презирает их. И в то же время был Гарри, который тоже вырос у маглов, но стал лучшим летуном своего поколения. Возможно, даже лучшим в истории Хогвартса. У него это получалось само собой, но Гарри родился от волшебницы и волшебника, а Гермиона — нет. Так действительно ли ей было суждено стать волшебницей? А что, если её «инаковость» была совсем другого рода, и здесь ей не место? Многие думали так же, как она. «Я просто буду работать усерднее, — думала Гермиона. — Буду исследовать больше, читать больше, узнавать больше, и у них не останется выбора, кроме как признать, что я такая же, как они. Что я даже лучше. Я могу быть такой же талантливой, несмотря на то, что мои родители — не волшебники». Проблема была в том, что этого не произошло. По крайней мере, с теми, кто её не ценил. Конечно, Рон и Гарри признавали её ум, как и профессора, знавшие её (кроме Снейпа). Но Малфой, Пожиратели смерти и даже само Министерство этого не видели. Гермиона была для них не человеком, а концепцией, идеей, которую можно использовать, растоптать и ненавидеть. В конце концов, не было никакого толку от того, что она назубок знала всех министров, все войны и даты. Было неважно, что теоретически она знала все возможные заклинания. Это не имело ровным счетом никакого значения. Это не спасло её от пыток в поместье Малфоев. Это не спасло её, когда Пожиратели смерти ради забавы лишили её двух пальцев на руке. Это не спасло её на площади Гриммо, когда они касались её снова и снова, просто потому что считали, что имеют на это право. Иногда Гермиона оглядывалась на те моменты и думала, что преувеличивает. Ведь ничего страшного не случилось, правда? Все прошли через ужасы. Она просто оказалась не в то время и не в том месте. И всё обошлось, ведь Гарри обо всём позаботился. Но потом она вспоминала то, что было после. Вспоминала Рона и то, как две недели не могла даже взять его за руку. Вспоминала мадам Помфри, которая не могла исцелить её раны, не введя её в искусственный сон. Вспоминала кошмары и то, как часами стояла под душем, надеясь, что так сможет смыть с себя ощущение этих пальцев, синяки, запах и тяжесть чужих тел. Вспоминала, как больше трех месяцев им приходилось застилать самую широкую кровать, чтобы Рон не коснулся её во сне, а потом она и вовсе попросила поставить раздельные кровати. Тогда она понимала, что тот момент стал переломным в её жизни. Она до сих пор это чувствовала. Тот день въелся ей в кожу, забился под ногти, застрял в зубах. Во сне она слышала голоса Пожирателей. Ощущала их дыхание у самого уха. Гермиону тошнило каждый раз, когда она вспоминала об этом, каждый раз, когда эти картины проносились перед глазами. Но, несмотря ни на что, она не могла отделаться от мысли, что всё это не так уж страшно. Что она преувеличивает. По крайней мере, она выжила. Ей не нравилось думать о плохом. Не хотелось осознавать, что она подвергалась насилию снова и снова из-за того, что было ей неподвластно. Её самое счастливое воспоминание было осквернено войной. Иногда ей казалось, что лучше бы она никогда не принимала это приглашение в Хогвартс. Ей хотелось иметь Маховик времени, чтобы вернуться назад и умолять родителей увезти её подальше отсюда, прежде чем опустошение уничтожит всё, чем она была. Она бы не встретила Гарри и Рона, не узнала бы магии… но неужели это было бы настолько ужасно? Стоили ли несколько мгновений счастья всех этих страданий? Стоили ли того пытки, смерти, издевательства? Стоили ли того площадь Гриммо и унижения? Стоило ли это того, чтобы потерять всё в один день? Гермиона думала, что нет. Поэтому она не любила вспоминать. Поэтому, как только прошли похороны Рона, на которых хоронили лишь жалкие фрагменты его тела, она уехала в Австралию на поиски родителей.

~***~

Гарри был то ли в Японии, то ли в Румынии, то ли бог знает где ещё, в ожидании момента для возвращения в Англию, и Гермиона, если быть до конца честной, даже не думала звать его с собой на поиски родителей. Гарри видел похороны Рона ее глазами, с помощью того же заклинания, что они использовали на Эдриане для слежки в Министерстве. Это означало, что если он не мог лично присутствовать на похоронах лучшего друга, то не мог и шагу ступить из своего укрытия. И хотя Гермиона плакала от того, как сильно он был ей нужен… как ей хотелось, чтобы он был рядом и она могла на него опереться… она знала, что Гарри не оставит Малфоя одного. Будь она чуточку… великодушнее, возможно, она бы не возражала против его компании. Но она возражала. Гермиона видеть не могла этого подонка. Вместо Гарри с ней отправились Кингсли и мадам Помфри. Они не спрашивали — они потребовали права сопровождать её в Австралию, где Гермионе предстояло найти родителей. За те годы, что она провела в исследованиях, пытаясь выследить Нагайну, Гермиона наткнулась на множество методов, заклятий и ритуалов. И если их было недостаточно, чтобы воздействовать на животное (и уж тем более на крестраж), то для того, чтобы вернуть родителей, они вполне годились. Так она и поступила. Спустя две недели после Битвы за Хогвартс они отправились в Австралию с помощью портключа. Там, в самом сердце главного магического леса, Гермиона провела ритуал на крови, который должен был указать ей путь к родным. Это работало почти так же, как Темная Метка у Пожирателей смерти. Все события того времени слились в размытое пятно в памяти, лишенное смысла, потому что сам мир потерял смысл. Волдеморт был повержен. Рон был мертв. Гарри был далеко. Артур и Билл были тяжело ранены и нуждались в лечении. Магическая Англия осталась без правительства, всё шло кувырком, а люди всё еще убирали тела жертв и палачей с улиц и из поместий, разыскивая погибших, чтобы с достоинством предать их земле. Поэтому Гермиона не помнила, что именно она делала и как. Только ощущения: магия, касающаяся её кожи и шепчущая, что она полна тьмы. Магия, твердившая, что она должна исцелиться, обязана исцелиться; кричащая, чтобы она не игнорировала знаки. Магия, воспрянувшая, исполняющая её просьбу, просочившаяся в каждую клетку её тела, а затем через корни и знаки самой земли указавшая, где её семья. Когда всё закончилось, дрожащая Гермиона вышла из круга, буквально ползком добираясь до того места, где её ждали Поппи и Кингсли. Она знала, что большинство этих ощущений… то, что она слышала во время ритуала… она должна была прислушаться. Голоса, магия — они были правы. Вот только Гермиона не хотела исцеляться. Не хотела переставать чувствовать, как её грудная клетка медленно разрывается от всего, что она потеряла в тот день. Было бы несправедливо по отношению к Рону пытаться его забыть. Гермиона не обязана была залечивать рану, оставленную кем-то, кто значил для неё так много. Когда она вернулась к мадам Помфри и Кингсли, она уже могла идти сама, хотя слабость была настолько очевидной, что они подхватили её с двух сторон, помогая двигаться дальше. И Гермиона позволила им. Она шла, шла и шла, казалось, прошли годы, прежде чем они достигли вершины холма. — Я знаю, куда идти, — произнесла она. — Я аппарирую нас, возьмите меня за руки. Они подчинились без единого слова. Гермиона на мгновение закрыла глаза, чувствуя утренний ветерок, пение птиц, надежное присутствие двух людей рядом и кровь, бегущую по венам и тянущую её туда, где был её дом. Они аппарировали. Она не чувствовала ни восторга, ни волнения от того, что снова увидит родных спустя столько времени. Гермиона могла думать лишь о том, что Рона нет рядом, что он не скажет ей слов поддержки, не будет строить догадки о том, как пройдет встреча с теми, по кому она плакала в свои дни рождения, праздники и просто в плохие дни. Гарри не сжимал её руку, придавая сил, и не пытался разрядить обстановку шутками о целующихся Роне и Гермионе. Её жизни и её сердца здесь не было. Именно поэтому Гермиона ничего не почувствовала, когда оказалась перед симпатичным домом в симпатичном австралийском городке. Она знала, что через дорогу — дом, где живут её родители, и гадала, сильно ли они изменились. Появилась ли у них седина? Завели ли они собаку? Родился ли у них еще один ребенок? Счастливы ли они? Всего несколько шагов — и она узнает. Несколько шагов — и она увидит их снова. Это была единственная мечта, которую она позволяла себе в те мрачные годы. — Не торопись, — мягко сказал Кингсли, положив руку ей на плечо. — Спешить некуда. Гермиона сглотнула, разглядывая деревянную дверь. Белый дом. Маленькую террасу на втором этаже. — Я готова. Я всегда готова. Мадам Помфри поцеловала её в висок, отчего Гермиона вздрогнула. — Мы и не сомневались. Гермиона кивнула и, пошатываясь, высвободилась из их рук. Всё её тело протестующе кричало, и на мгновение Гермиона захотела отступить, попросить их дойти с ней до самого крыльца, сказать, что она не справится в одиночку… но первый шаг уже был сделан, и она не собиралась отступать. С ощущением, похожим на тревогу, она подняла руку и постучала в дверь — медленно, словно спешка могла разрушить этот хрупкий момент. Она прождала несколько секунд, сцепив руки перед собой и пытаясь поправить волосы, пряча при этом отсутствующие пальцы. К тому моменту, когда за дверью послышались шаги, Гермиона уже нацепила на лицо мягкую, но фальшивую улыбку. — Здравствуйте, — сказала женщина, появившаяся на пороге. Несколько секунд Гермиона могла лишь смотреть на мать, замечая, что та выглядит точно так же, как в 97-м. Та же стрижка, те же добрые глаза, тот же стиль одежды. Появилось несколько морщинок, но ничего существенного. Она была такой же. Её мать ни капли не изменилась. А вот Гермиона стала совершенно другим человеком. Она так скучала. Теперь, когда мать была прямо перед ней, сила этого чувства ударила её под дых. Она так в ней нуждалась. Всё, что произошло, всё, через что она прошла… всё было бы легче перенести, будь мама рядом. Если бы по возвращении с очередной битвы она обняла её и пообещала, что всё будет хорошо. Боже, как же сильно она скучала. — Здравствуйте? — снова сказала женщина. — Я могу вам чем-то помочь? Гермиона знала, что сама это сделала, что у неё нет права на эту боль от того, что мать её не узнает, и чувствовала себя еще более жалкой из-за того, что втайне надеялась на чудо. Глубоко вздохнув, Гермиона достала палочку и направила её на женщину. Прежде чем та успела что-либо предпринять, она произнесла: — Finite Incantatem. Женщина отшатнулась, вцепившись в дверь с такой силой, что костяшки её пальцев побелели. Её взгляд на несколько минут стал расфокусированным. Из глубины дома Гермиона слышала звук включенного телевизора. Её саму трясло, теперь она это чувствовала. Она смотрела на мать, умирая от страха, что совершила ошибку. Но когда женщина пришла в себя и её взгляд сфокусировался на Гермионе, не последовало ни упреков, ни оскорблений, ни чего-то похуже. Только лишь тихое: — Девочка моя… Гермиона почувствовала, как подгибаются колени, как бешено колотится сердце и перехватывает горло. Мать сделала шаг вперед и, не колеблясь, обняла её за плечи. От неожиданности Гермиона вздрогнула. — Девочка моя. Моя красавица… Гермиона подавила всхлип, понимая, что она уже давно не девочка. Она оставила их, будучи ребенком, а вернулась женщиной. Она изменилась. За эти годы она превратилась в версию самой себя, которую её родители больше не знали. Она и сама себя не знала. — Я так скучала, — выдохнула она, прижимаясь к матери. — Я так скучала. Так скучала. Моя жизнь была пустой. Мне так жаль. Прости за всё, что я сделала. Прости, что отослала вас так далеко. Я… — Ты здесь. Ты вернулась к нам. Ты здесь… Мать говорила так же бессвязно, как и она, словно действительно все эти десять лет ждала её возвращения. Гермиона позволила себе опьянеть от аромата маминых духов и её объятий, которые казались одновременно такими чужими и такими родными. Мать запустила пальцы в её волосы и начала поглаживать, распутывая пряди — точно так же, как делала в детстве. — Прости. Прости. Прости за всё, прости, что не… прости… — Тише, тише, Миона… — Мать немного отстранилась, но не отпускала её совсем, будто боялась, что, если она это сделает, Гермиона исчезнет. — Что случилось? Что случилось? Гермиона на несколько секунд позволила всплыть воспоминаниям, которых старалась избегать. Поиски крестражей. Площадь Гриммо. Скитания в палатке по всей стране. Первая Битва за Хогвартс. Бегство. Жизнь в подполье. Смерть Джинни. Смерть всех, кто был ей дорог. То, какой безвкусной и никчемной казалась победа по сравнению со всем, что они потеряли. Как она могла объяснить ей, что произошло? — Я временно стерла вам память, чтобы вы захотели уехать в Австралию, потому что знала: иначе вы бы ни за что не согласились, а мне нужно было остаться в Англии. В магическом мире разразилась война. Я бы хотела уехать с вами. Я бы хотела забрать Рона и Гарри с собой. Я бы сделала это, будь у меня чуть больше смелости. — Война в магическом мире затянулась на десятилетие, и… и… Говорить о тех временах… казалось, они принадлежали другой жизни. Гермионе было восемнадцать, а Рону и Гарри едва исполнилось семнадцать. Дети, играющие в войну. Дети, взвалившие на себя бремя ответственности, которое им не причиталось. Гермиона стерла память родителям, веря, что через год или два всё закончится и жизнь вернется в норму. Но вот они здесь. Прошло десять лет. У них была своя жизнь. А Гермиона… — Прости. Мне так жаль. Мать проигнорировала её слова и снова обняла, позволяя Гермионе уткнуться носом в изгиб шеи. Казалось, она хотела стать совсем маленькой. Отчасти так и было. — Ты так выросла… — прошептала мать. — Ты теперь совсем взрослая. Гермиона зажмурилась, потому что не хотела быть взрослой. Она отчаянно хотела, чтобы ей снова было восемнадцать и мама могла её утешить. Она чувствовала, что потеряла половину жизни на этой войне. Она не хотела быть женщиной. Гермионе казалось, что она так и не выросла. Но по-настоящему слёзы, которые она сдерживала с самых похорон Рона, хлынули по другой причине. Мама продолжала гладить её по волосам. Она наклонилась, поцеловала её в висок и прошептала на ухо самым ласковым своим голосом: — А где твои друзья? Тот мальчик в очках и рыженький? Почему их нет с тобой? Лавина воспоминаний о Роне обрушилась на неё, как ураган. Звук его смеха. Точный оттенок его волос. Веснушки. То, что он шептал ей. Его поддержка. Их общие моменты. Мечты. Всё. Всё. Всё. И Гермиона наконец сломалась, заходясь в рыданиях, крича и умоляя больше никогда не оставлять её одну. По крайней мере, теперь она знала, что мама рядом и будет её держать.

~***~

Гермиона влюбилась в Рона Уизли с первого взгляда. Это могло прозвучать неправдоподобно. Подобное случалось только в кино, и она никогда не думала, что окажется такой же дурочкой, как экранные героини, которые едва узнав мужчину, тут же падали в его объятия… но с ней случилось именно это. Первого сентября 1991 года Гермиона села на поезд до Хогвартса, встретила Гарри Поттера, а рядом с ним — любовь всей своей жизни. Она вела себя так, будто в этом нет ничего особенного. Более того, она поучала его, потому что ей было всего одиннадцать и она не знала, как общаться со сверстниками и уж тем более с мальчишками, у которых грязь на носу, но которые всё равно казались ей симпатичными. После этого Гермиона пыталась сблизиться, завязать разговор так, как умела, но в итоге… в итоге она всё равно оставалась той самой «занудой», какой её считал весь остальной мир. Даже когда ей казалось, что у них с Роном и Гарри возникла если не дружба, то какая-то близость после того разговора в поезде. Но Рон высмеял её после урока Трансфигурации, когда она его поправила, и именно тогда она поняла, что возможно… всё совсем не так. В тот момент, закрывшись в заброшенном туалете и проплакав там весь вечер, она осознала, что Рон ей нравится, хотя и не хотела давать этому чувству название. Никогда еще ей не было так больно, а видит Бог, над ней смеялись чаще, чем она могла припомнить. Но в Роне было что-то такое, в самой мысли, что она кажется ему занудой… от этого в груди одиннадцатилетней Гермионы щемило так, как не щемило никогда прежде. И она просто знала, что Рон Уизли будет причинять ей эту боль всегда. Собственно, так оно и вышло. Даже после того, как они стали друзьями, каждый раз, когда они ссорились из-за самых глупых вещей, когда Рон игнорировал её, когда обращался с ней так, будто её не существовало… это ранило так же, как в тот первый день в заброшенном туалете. Еще больнее стало, когда он начал встречаться с Лавандой, и в три тысячи раз хуже, когда он бросил их в лесу Дин. Или когда они потеряли ребёнка, который должен был вырасти в её утробе. Или когда Рон потерял ногу. Та же боль. Снова, и снова, и снова. Любить Рона было больно. Но Гермиона ни на что и ни на кого в мире не променяла бы эту боль. Она знала, что не была родственной душой Рона, ею был Гарри, но всё равно он ощущался как её вторая половинка. Она знала его так, как никто другой. Знала звук его шагов в коридоре, ритм, с которым он приближался к её комнате. Знала точную температуру его тела; знала, что Рону нравилось касаться родинки у неё на пояснице и перебирать её волосы, когда ему было скучно. Гермиона могла узнать его голос за мили и была способна закончить за ним фразу прежде, чем он успевал это сделать. Знала, как он морщит нос, когда смеётся, и как при любой гримасе у него слишком сильно шевелятся губы. Впрочем, даже если бы Гермиона ослепла или оглохла, она всё равно смогла бы его узнать. Вот что значит быть с Роном. Вот что значит чувствовать его объятия ночью. Ссориться, а потом мириться в душе в пылу яростного секса. Слышать его голос прямо у своего уха, шепчущего, что он любит её, что скоро они выберутся отсюда, и что он благодарен вселенной за то, что она выбрала именно его, когда могла получить кого угодно. С ним Гермиона чувствовала себя цельной. Но Рон снова ушел. И теперь от неё осталась лишь половина. Он расщепился, когда попытался аппарировать одновременно с Гарри, чтобы спасти Малфоя. Недостаток практики из-за нового протеза, как решили позже. Его голова, руки и большая часть торса остались в огне, а его единственная нога и всё остальное превратилось в бесформенную массу, лежавшую рядом с ортопедическим протезом. Тем самым, который Гермиона была не в силах выпустить из рук, как и его Деллюминатор. На самом деле это было глупо. Протез не был Роном, он даже не проносил его и дня. В нем не было его запаха, его сути, его самого. И всё же сама мысль о том, чтобы с ним расстаться, заставляла Гермиону задыхаться. Словно подсознание твердило ей: «Нужно сохранить его, потому что Рон без него не сможет». Это было все, чего она хотела. Это было все, чего ей не хватало, чтобы снова улыбнуться. А ведь он улыбался. В ту последнюю ночь, прежде чем всё полетело к чертям. Они лежали в постели, рука Рона обнимала её за талию, Гермиона выводила узоры у него на груди, а его волосы отросли настолько, что почти лезли в глаза. Когда он заговорил, Гермиона ожидала совсем не этого: — Я не хочу умирать. Его голос прозвучал так тихо, так слабо, что на мгновение Гермионе показалось, будто ей почудилось. Но взглянув на Рона, она увидела на его лице улыбку. Мягкую. Искреннюю. Он, кажется, сам не замечал, что улыбается, и именно поэтому Гермиона знала, что это было по-настоящему. — Почему ты выглядишь счастливым, говоря такие мрачные вещи? Рон посмотрел на неё, и, как всегда, ей показалось, что она видит в его глазах целую вселенную. Рон заставлял её чувствовать себя именно так: будто сам факт её существования делал её ценнее всех звезд на небе. — Наверное, потому что… я счастлив, — ответил он. — Мне было трудно привыкнуть к протезу, который мы купили, но я думаю, что с практикой… всё может стать как прежде. Я больше не чувствую того, что было вначале, когда я только потерял ногу… будто моя жизнь закончилась и никогда не вернется. Я верю, что мы сможем извлечь из этого что-то действительно хорошее. Ты и я. — Я? — Когда война закончится. Гермиона не смогла выдержать его взгляда и вместо этого сосредоточилась на веснушках у него на груди. Один из минусов излишней рациональности заключался в том, что мечты редко казались ей обнадеживающими — скорее наоборот. Чем нереальнее они были, тем хуже она себя чувствовала. Рон же был мечтателем. — Думаю, когда всё закончится, мы сможем уехать куда-нибудь подальше, — продолжал Рон, не обращая внимания на её молчание. — В лес, может быть. Наша жизнь станет такой, какой мы всегда хотели. — А если бы у тебя не было этого протеза, она бы такой не стала? — Если бы у меня не было протеза, я бы не чувствовал себя таким счастливым, как сейчас, потому что не познал бы ограничений на собственной шкуре. Было больно осознавать, насколько сильно на него повлияла потеря ноги. И еще больнее — чувствовать себя эгоисткой из-за этих мыслей. Гермиона не должна была так думать. Тишина растянулась на несколько минут, в течение которых Гермиона пыталась представить себя в доме посреди леса, в деревне, живущей с Роном той обыденной жизнью, которой у них никогда не было. Она пыталась представить, как сидит на диване с книгой в руках, в камине горит огонь, а Рон сидит в другом углу и играет в шахматы с Гарри. Она пыталась представить себя счастливой. И не смогла. Всё, что Гермиона видела, чем дышала и что могла вообразить — это война. Кровь. Руки. Крики. Возможно, она просто разучилась чувствовать что-то другое. — В любом случае, моё счастье ничего не значило бы без тебя, — снова заговорил Рон, и Гермиона подняла глаза. Его взгляд был нежным. — Если тебя не будет рядом — это всё, включая протез, не имеет смысла. — Я думала, именно он дал тебе силы хотеть жить дальше, — сказала Гермиона, стараясь скрыть обвиняющий тон. Тон, который говорил: «Это помогло тебе, а не я и твоя семья». — Это было лишь пять процентов — толчок, который мне был нужен, чтобы не хотеть умереть. Всё остальное поделено между Гарри, моей семьей и тобой. Тобой — прежде всего. — Не нужно говорить такое из жалости, Рон. Нам не по тринадцать лет. — Я говорю это не из жалости. Ты — моя сила, Гермиона. То, как он это сказал… Гермиона не знала, что ответить. Каждая любовь уникальна: бывает любовь, где другой человек — твоя слабость. Такова была любовь Гарри к Малфою. Гарри, герой, Избранный, мог быть обезоружен лишь одним словом этого подонка. Малфой был его уязвимым местом. Точкой, в которую нужно ударить, чтобы причинить боль. Но Рон… Рон только что сказал, что Гермиона — его сила. — Ты всегда ею была. Моей силой, побуждающей к действию. Еще до того, как мы стали друзьями, еще до того, как узнали друг друга. Иногда мне кажется, что я всю жизнь любил тебя, даже когда не знал, кто ты. Я любил бы тебя, даже если бы мы никогда не встретились. Это был первый раз, когда Рон сказал нечто подобное, хотя с того поцелуя во время Битвы за Хогвартс прошли годы. Первый раз, когда он признался, что чувствует то же самое (или почти то же самое), что и Гермиона. И последний. Гермиона обхватила лицо Рона ладонями и поцеловала его в кончик носа, не зная, что еще можно ответить на это, кроме как: Я люблю тебя с того самого дня, как встретила. Я любила тебя в радости, в горе и даже тогда, когда ненавидела. Я буду любить тебя всегда. — Значит, ты хочешь жить, — заключила Гермиона, закончив целовать его улыбку. — Значит, я хочу жить, — ответил Рон, заправляя прядь её волос за ухо. — С тобой. И на мгновение Гермиона ему поверила. Поверила, что теперь, когда все близится к концу, они смогут получить это — свою маленькую фантазию. Разве это много — просить об обычной, спокойной жизни где-нибудь в глуши, просыпаться каждый день рядом с Роном и точно знать, что они в безопасности? Но затем случилась последняя битва. А вместе с ней — гибель этой мечты. Гермиона забыла многое из того, что происходило на войне, и знала, что так ее мозг справлялся с травмой. Конечно, она помнила, что с ней случилось, но в воспоминаниях то тут, то там зияли провалы. Однако тот момент… Тот момент был самым ярким из всего, что она пережила в жизни. Она не помнила, что сказала Рону напоследок. Не помнила и того, когда в последний раз говорила, что любит его. Обычно они этого не делали, ведь они и так это знали, но Гермиона должна была говорить это чаще. Каждый день. Каждую минуту, час или секунду. Не принимать как должное, что Рон будет рядом всегда. Но она точно помнила, как Рон вытолкнул её из огня, и как она аппарировала, почти не раздумывая. Она помнила, как на долю секунды ей показалось, что она потеряла Рона, потому что он пожертвовал собой ради неё, но затем увидела, что Гарри успел выставить щит и предотвратить его гибель. Гермиона помнила свое отчаянное облегчение, когда они начали отступать от пламени и двигаться в её сторону. Помнила, как мир онемел, когда голос Волдеморта зазвучал в их головах, угрожая Гарри убить Малфоя, если тот не придет. Её сердце пропустило удар, и она начала молить высшие силы, чтобы Гарри не шел за Драко, чтобы он вернул ей Рона, хотя и знала, что это бесполезно и что Гарри никогда бы не оставил Малфоя умирать. Гермиона с пугающей ясностью помнила момент, когда поняла, что Рон планирует аппарировать прочь от огня. Как она бежала, пока легкие не начало жечь, только ради того, чтобы секунду спустя обнаружить: Гарри больше нет внутри защитного купола, не все успели переместиться вовремя, а единственное, что к ней вернулось, — это ортопедический протез. Единственное, что от него осталось. Похороны Рона ничем не отличались от похорон остальных погибших в битве, и Гермиона не могла сказать, что по-настоящему присутствовала на них. Останки в гробу не были Роном, как не был им и протез, который она отказывалась отдавать. Так какой был смысл? Закрыть главу? Попрощаться? На самом деле Гермиона так и не успела этого сделать. В смысле, попрощаться. Слезы под траурные речи, в окружении любдей одетых в черное, ничего бы не изменили. Ничто из того, что она могла сделать, не отменило бы всех этих страданий и смертей. Но Гермиона все еще могла изменить будущее. База Макгонагалл стала пристанищем для всех, кто потерял кров за эти девять лет. Хогвартс же начал принимать детей, превращенных в рабов при режиме Волдеморта. Когда Гермиона вернулась из Австралии вместе с родителями, которые больше не собирались оставлять её одну, она шаг за шагом взялась за восстановление порядка в этом мире, где его больше не существовало. Люди всё ещё боялись и не верили, что не осталось выживших и скрывающихся Пожирателей смерти. Гермиона отчасти тоже так считала, пока не вспоминала, что видела их смерть в битве. Включая Хагрида. В первую же неделю после возвращения в Англию Гермиона отправилась навестить Гарри в компании Чарли, поскольку они остановились в драконьем заповеднике, где последний работал до войны. Гермиона специально попросила не устраивать ей встреч с Малфоем, поэтому Гарри и она встретились у вольера с одним из самых крупных драконов. Там они говорили о Хагриде, о том, что он сделал. Говорили о том, что пытки Волдеморта сотворили с рассудком Драко. Говорили о Роне, и Гермиона долгие, изнурительные минуты слушала подробный рассказ о последних мгновениях жизни своего парня. Она вернулась в Англию, чувствуя себя опустошенной как никогда. Понимая, что всё, во что она верила, большая часть её жизни — оказалась ложью. И снова из-за того, что она не могла изменить. Это стало еще одной причиной, по которой она с головой ушла в работу и восстановление магического мира. Смерть Волдеморта сочли справедливой. Тела Пожирателей выдали их семьям, а тех, у кого никого не осталось, похоронили на магловских кладбищах. Люциус Малфой был убит за несколько часов до финальной битвы, и хотя спросить было уже не у кого, Гермиона была уверена, что это дело рук Астории. Немногие выжившие Пожиратели смерти содержались под стражей на базе Макгонагалл, откуда их позже перевели в подземелья Хогвартса в ожидании суда. Большинство требовало для них смертной казни, но Гермиона была против. Смерть — слишком легкий способ искупить содеянное. И пока строилась новая тюрьма, она старалась донести эту мысль до людей. Она, Кингсли, Гарри и все, кто сражался на стороне Ордена, считались героями, а значит — единственными оставшимися авторитетными фигурами. К ним прислушивались, и прислушивались бы еще больше, будь Гарри рядом. Пока магический мир медленно восстанавливался, Кингсли после быстрого голосования назначили временным министром, а Гермиону — секретарём парламента по вопросам правосудия. Она выслушивала людей, их нужды и пыталась добиться справедливых решений. Именно так она добилась официального помилования для Драко Малфоя. Почти два месяца спустя после Битвы за Хогвартс, после того как Грегори Гойла приговорили к пятидесяти годам, а остальных Пожирателей — к пожизненному без права помилования, Кингсли пришёл в комнату Гермионы в Хогвартсе, где она проводила почти всё свое время. — Нам нужно поговорить, — сказал он, остановившись в дверях. И Гермиона, стараясь сохранять спокойствие, выслушала доводы Кингсли о том, почему магический мир должен помиловать Драко Малфоя за его преступления. Она была не согласна. От одной мысли об этом ей хотелось содрать с себя кожу, и она сомневалась, что люди примут такое решение. Они хотели, чтобы каждый Пожиратель смерти или их отпрыск заплатил по счетам, и имели на это полное право. Малфой был и тем, и другим. Он был Нобилиумом, палачом и психопатом. Он был Астаротом. — Я знаю, что ты скажешь, но я считаю тебя разумным человеком и знаю, что ты понимаешь: я бы не предлагал этого, если бы не верил, что Драко Малфой этого заслуживает. Наказание, которое он уже понес, достаточно велико. И нравится нам это или нет, без его помощи мы бы никогда не победили Волдеморта. Кроме того… — Гермиона зажмурилась, пытаясь сдержать гнев. — Гарри больше не ступит на землю Великобритании, если на имя Драко будет выписан ордер на арест. Ты приговоришь не только его, Гермиона, твой лучший друг тоже окажется под ударом. Гермиона ненавидела то, насколько он был прав. Она не хотела этого. Хотела, чтобы Малфой заплатил, чтобы он на своей шкуре испытал ту боль, которую чувствовала она. Она винила его в смерти Рона и считала, что он заслуживает всего самого худшего. Но Гарри — нет. Только поэтому она солгала общественности, заявив, что Драко Малфой сотрудничал с ними с самого начала. Именно поэтому она осыпала его похвалами, рисуя образ героя и жертвы того, что Волдеморт сотворил с ним в конце. Люди всё равно были в ярости, но когда немногие избранные члены Визенгамота проголосовали за помилование Малфоя, народное недовольство так и осталось просто недовольством. Малфой и Гарри вернулись неделю спустя, незадолго до того, как осужденных должны были перевести к месту отбывания наказания. Это была новая тюрьма, и хотя Гермиона не очень этого хотела, дементоры снова встали на стражу камер. Разница была в том, что на этот раз тюрьма предполагала реабилитацию, а не только наказание, и находилась не посреди моря. Это был первый шаг к лучшей жизни, но Гермиона на этом не остановилась. Она больше не плакала с того раза, когда рыдала в объятиях матери. По крайней мере, не так сильно. Хотя слезы нет-нет да и наворачивались на глаза каждый день, а по ночам она засыпала, подавляя всхлипы, когда просыпалась одна после очередного кошмара. Чтобы спастись от этого одиночества, Гермиона работала, работала и работала. Малфой и Гарри, несмотря на разрешение бывать в Англии, почти не появлялись там. Гарри приезжал на выходные, но не более. Остальное время они жили в домах, которые, как объяснил Гарри, Малфой приобрёл ещё во времена диктатуры Волдеморта. Это позволило Гермионе посещать их и заодно узнать, как другие страны видят то, что происходило и происходит в Англии. А видели они… совершенно искаженную правду. Чистокровная пропаганда Волдеморта была продумана до мелочей, распространена по всему континенту и была… просто гениальной. Серви рабами не были, а детьми магловского происхождения, принятыми в чистокровные семьи для «исправления» и наставления на «путь истинной магии» (именно это Гринграссы на самом деле делали с присланными им «рабами»). Нобилиум и Электис являлись группами по сохранению традиций, а их правительство — движением за спасение магии, во главе которого стояли «истинные волшебники». Орден всегда гадал, почему другие страны не вмешались в войну, и теперь ответ был ясен: они просто не видели причин для этого. Гермионе нужно было это изменить. Экономика магического мира была в руинах, она держалась лишь на немногих оставшихся порядочных чистокровных семьях. После отмены рабства гоблины тоже проявили готовность помочь, чтобы не допустить полного краха, но требовалось нечто большее. Нужен был прорыв, а он был возможен только если другие страны захотят помогать и заключать экономические союзы. Для этого требовалось создать мощный материал и распространить его в Европе. Именно тогда она и встретила Дафну Гринграсс, всё ещё занимавшей пост главного редактора «Ежедневного пророка». Гермиона обратилась к Визенгамоту за помощью в написании репортажа, и один из членов совета свел её с мисс Дафной, сказав, что та исключительна и они смогут отлично сработаться. Два дня спустя они договорились о встрече в Хогсмиде, одной из немногих деревень, уцелевших после взрывов. Так Гермиона наконец с ней познакомилась. Она не помнила её по Хогвартсу, но лицо казалось до боли знакомым из-за сходства с сестрой, только волосы у Дафны были светлыми. При одном взгляде на неё у Гермионы защемило в груди от внезапного напоминания обо всех потерях в битве, и о том, что среди погибших была Астория. Не то чтобы Гермионе было всё равно, она знала, как много Астория значила для неё и видела, как ту убил Грейбек, но собственное горе по Рону было таким огромным и чудовищным, что на мысли об остальных почти не оставалось сил. Господи, она едва вспоминала даже о Симусе. — Гринграсс? — спросила Гермиона, поднимаясь и протягивая руку. Та пожала её. — Нам нужно сделать репортаж международного уровня. Как думаете, у вас получится? Дафна вскинула брови, и Гермиона поймала себя на мысли, что ее тон прозвучал резковато и она даже не поздоровалась. Какая-то часть ее души испытывала неприязнь к этой женщине. «Она понятия не имеет, каково было жить на той базе», — шепнул внутренний голос. — Это просьба или приказ? — ответила наконец Дафна. И теперь уже Гермиона вскинула брови. — Нам нужны средства, чтобы сделать магический мир пригодным для жизни, воспринимайте это как хотите. С того момента Дафна и Гермиона начали встречаться в ее кабинете в Хогвартсе, чтобы составить репортаж, способный зацепить международную публику и заставить людей из других стран прислушаться. У Гермионы была на руках вся необходимая информация (законы и указы, одобренные Томом и прежним составом Визенгамота), к тому же около десяти человек согласились дать интервью и рассказать о своем опыте выживания при Волдеморте. Следующие несколько недель Гермиона почти не отдыхала. Она вставала в шесть утра и ложилась за полночь. За все то время, что они корпели над статьей, она почти не виделась ни с родителями, ни с Гарри, ни с Полумной, ни с Уизли, так что Дафна стала её единственной компанией. У Дафны был талант к коммуникации и ораторскому искусству, не зря она возглавила «Пророк» спустя всего пару лет после школы. Она была умна и прислушивалась к тому, как Гермиона хотела подать информацию, что делали далеко не все. Но было в ней что-то, что всё равно раздражало. Она немного напоминала Лаванду, а Гермиона никогда не была поклонницей Лаванды. И всё же Дафна не была невыносимой. Просто… Гермиона чувствовала, что они из разных миров. Во всех смыслах. Прошло около четырех с половиной месяцев с момента последней битвы, когда Дафна и Гермиона закончили статью. На публикацию и распространение материала уйдет еще несколько недель, но сейчас… главное, что самая сложная часть была позади. — Нам стоит это отпраздновать, — предложила Дафна, когда Гермиона начала складывать свои заметки в надежде больше никогда их не открывать. — Нечего праздновать, — отрезала Гермиона, не глядя на собеседницу. — Мы еще ничего не добились. — Мы закончили репортаж. — Это не достижение. Чего мы этим добились? Дафна на несколько секунд замолчала, пока Гермиона заканчивала собирать вещи. Она ждала, когда та уйдет. Ей хотелось спать. Хотелось побыть одной. Нет, на самом деле ты хочешь совсем не этого. — Если мы виним себя за то, в чём не виноваты, — наконец произнесла Дафна, — почему бы нам не отпраздновать то, что не является достижением? Гермиона замерла. Она была рада, что стоит к ней спиной, потому что не знала, как на это реагировать. Это были разные вещи. И в то же время — абсолютно одинаковые. — Я не собираюсь ничего праздновать. — Собираешься. — Мы не подруги, Дафна, — в конце концов бросила Гермиона, развернувшись к ней лицом. Дафна сидела на стуле и пристально смотрела на нее. — Не знаю, какое впечатление сложилось у тебя за это время, но это была просто работа. То, что принесет пользу нам обеим и всему сообществу. Мне жаль, если я дала тебе повод думать иначе, но это не создает между нами никаких связей, помимо профессиональных. Даже если эти слова задели её, Дафна не подала виду. Вместо этого она смотрела на неё несколько секунд — достаточно долго, чтобы Гермиона почувствовала себя неловко. Затем она встала, взяла жакет со спинки стула и набросила сумку на плечо. Между ними действительно пролегали целые вселенные. — Ты мне нравишься, Гермиона, хотя причин для этого у меня нет. Ты не была со мной любезна, скорее наоборот, — сказала Дафна, и Гермиона лишилась дара речи. — Но ты страстная, умная и справедливая. У тебя есть цель, у тебя есть четкое видение мира. То, что всё это пережило войну… Я чувствую, что ты тот человек, с которым мне хотелось бы быть рядом. Но я понимаю, почему я тебе не нравлюсь. Знаю, что меня не было там, на твоей стороне, когда всё стало совсем плохо. Знаю. Поэтому я не буду заставлять тебя идти туда, куда ты не хочешь. Просто хотела, чтобы ты знала: я ценю то, чего ты добилась этой статьей. Гермиона снова не знала, что ответить. Это был первый раз за… пожалуй, за долгие годы, когда кто-то напомнил ей о её достоинствах. То, что это сказала женщина, которая толком её не знала… Гермиона не понимала, как реагировать, особенно учитывая, что Дафна была права: она вовсе не была образцом дружелюбия. Дафна кивнула на прощание, одарив её вежливой улыбкой. — Увидимся. Гермиона очнулась от своих мыслей лишь тогда, когда услышала, как захлопнулась дверь. Стены её комнаты в Хогвартсе словно начали сужаться, и Гермиона опустилась на кровать, одновременно желая сбежать и остаться здесь, позволив кирпичам рухнуть прямо на неё. Она взяла Деллюминатор Рона и начала вертеть его в руках. Нору только что отстроили с нуля, и Уизли на какое-то время вернулись туда жить, но для Гермионы было невыносимо видеть их в этом месте, зная, что за столом не хватает Рона и что, в отличие от ее снов, на этот раз он не вернется. Полумна, с другой стороны, безвылазно сидела в поместье Ноттов, приглядывая за Тео и Эвелиной, и хотя Гермиона знала, что та будет рада ее принять, ей не хотелось обременять ее своими проблемами в такой обстановке. О том где носит Гарри Гермиона не имела ни малейшего понятия, и, честно говоря, у нее не было сил просить его оставить Драко, чтобы они могли просто поговорить. Она могла бы поехать к родителям, это было бы самым логичным решением, если она не хотела оставаться одна в Хогвартсе. Но в словах Дафны было что-то такое, что заставило её замереть посреди комнаты. Дело в том, что та была права. Причина, по которой она ей не нравилась, заключалась далеко не в идеально уложенных волосах, накрашенных ногтях или элегантной манере речи. Дело было в обиде. В том, что Дафна была человеком, видевшим войну с более красивой и более благополучной позиции, чем все они. И все же… неужели Гермиона действительно хотела окружить себя только теми, кто прошел через то же, что и она? Теми, кто знал, каково это — гнить на той базе? Неужели она хотела разговаривать только с теми, кто напоминал ей о Роне и о том, каково это — потерять его навсегда? Действительно ли она хотела общаться только с такими же сломленными людьми, как она сама? Ответ был «нет». — Я бы не смогла написать эту статью без тебя, — вот что сказала Гермиона, когда покинула Хогвартс и пришла в «Три метлы», где Дафна сидела, потягивая пиво. Та подняла взгляд и мягко улыбнулась, отпивая из своего бокала. — Скажем так: это был вклад пятьдесят на пятьдесят. И с этого самого момента Дафна Гринграсс стала ее главной опорой посреди пучины ответственности и боли от утраты. Написанная ими статья быстро прогремела на международном уровне, и вскоре они начали получать гуманитарную помощь от соседних стран, которые чувствовали слишком большую вину за то, что бездействовали раньше. Европейские организации вложились в восстановление самых знаковых мест Англии, и благодаря заключенным экономическим соглашениям спустя год (или чуть более того) экономика Великобритании стала более-менее стабильной. Зарубежные магические советы также подписали мирные договоры. Были созданы новые благотворительные организации, чтобы ужас, подобный режиму Волдеморта, никогда не повторился. Запустились проекты по защите маглорожденных детей, их интеграции в новый мир, а также начальные школы для искоренения предрассудков. Бывших детей Серви возвращали родителям (если те были живы), они проходили длительную терапию у целителей разума. Шли разговоры о строительстве магического приюта и о многих вещах, за которыми Гермиона, как ни старалась, не всегда успевала уследить. Политика не входила в её планы на послевоенную жизнь. Конечно, в детстве она хотела освободить домашних эльфов, но с годами она привыкла думать, что когда всё закончится — закончится и она сама, будто её жизненная миссия будет выполнена. Но вот она здесь, и предпринимает всё возможное, чтобы сделать этот мир лучше, чем он был до того, как всё сгнило. Гермиона жаждала перемен, хотела создать место, в котором могли бы жить их с Роном дети. Она мечтала раз и навсегда стереть след, оставленный Волдемортом. И хотя близкие, и особенно Дафна, поддерживали её она понимала, что в какой-то степени… за всё придется платить. Предстояло сделать так много. Нужно было восстановить больницу Святого Мунго. Нужно было найти способ сохранить чистокровные традиции, чтобы их носители не чувствовали себя ущемленными и история не повторилась. Нужно было завершить реконструкцию Хогвартса, чтобы дети могли вернуться в то самое наполненное магией место, в котором училась она сама. Нужно было искоренить систему факультетов и найти другой способ распределения студентов, не разделяя их. Нужно было заново отстроить Косой переулок, Годрикову впадину и все разбомбленные места. Нужно было предоставить временное жилье тем, кто остался без крыши над головой. Нужно было… Список был бесконечным. Ее роль в войне всегда сводилась к исследованиям. Гермиона не могла сказать, что была плоха в бою, потому что это было не так, но ее сильной стороной всегда оставался поиск информации, улик и достижение целей, которые ставил Орден. Это началось еще десятилетие назад, когда Гарри противостоял Волдеморту в школе. Гермиона исследовала, собирала информацию и в большинстве случаев оказывалась права. В большинстве случаев именно её подход и интеллект помогали плану сработать. И этот раз не мог стать исключением. Гермиона не могла потерпеть неудачу. Она не могла подвести этих людей. Родители хотели забрать её оттуда, буквально умоляли об этом, но Гермиона не могла. Для неё было невозможным бросить миссию на полпути. Было невыносимо осознавать, что как только она перестанет концентрироваться на внешнем мире… она уже никогда не перестанет плакать из-за того, что Рон ее оставил. — Я не могу… не могу подвести их, — сказала она Дафне в один из дней, когда та спросила, почему она не сделает перерыв. Дафна взяла Гермиону за руки, заставляя подняться и посмотреть на неё. Физический контакт всё ещё доставлял ей дискомфорт, заставляя желать, чтобы никто и никогда больше к ней не прикасался, но в этот раз она по крайней мере не отстранилась. — Почему это так ужасно — потерпеть неудачу? — тихо спросила она, и Гермиона замотала головой прежде, чем та успела продолжить фразу. — Ты человек, Гермиона. Ты мучительно, до боли человечна. И мы обе знаем, что ты не совершенна. Ты была героиней, но сейчас ты не обязана продолжать ею быть. Ты имеешь право на провал, имеешь право ошибаться и подниматься снова, потому что ты человек. — Я не умею… я не знаю… я не знаю, как это делать… — Все хорошо, — произнесла Дафна, мягко притягивая её к себе и обнимая так, чтобы Гермиона могла отстраниться в любой момент, когда пожелает. — Мы можем научиться этому вместе. Впервые за долгое время она решилась обнять в ответ кого-то, кто не был членом её семьи. Неделю спустя, после того как на воскресном обеде у неё случился нервный срыв, родители увезли её подальше отсюда.

~***~

Гермиона ненавидела жить в глуши. Хотя годы спустя она признала, что это было к лучшему. За время работы в Министерстве она потеряла почти пять килограммов, из-за чего выглядела болезненно худой, а её кожа приобрела землистый оттенок. Родители увезли её к себе в деревню, поближе к лесу, и, вопреки её ожиданиям, разрешали ходить куда угодно, лишь бы она возвращалась до шести вечера. Тем не менее большую часть времени Гермиона проводила в доме или во дворе, почти не выбираясь в магический мир. В будни её навещал Кингсли; Время от времени заглядывала Молли вместе с мадам Помфри и уговаривала её отправиться в Нору; Дафна почти всё время была рядом, а Гарри приезжал каждые выходные. Ей было больно осознавать, что за эти месяцы их отношения с лучшим другом дали трещину (и ещё больнее от понимания, что это случилось уже много лет назад). Но сильнее всего ранило то, что их дружба, помимо этого надлома, превратилась в бесконечный поток вины. Гарри корил себя за то, что мало времени проводил с Роном и не смог его спасти. Гермиона винила его в том же самом, а потом чувствовала себя ещё более виноватой из-за таких мыслей, ведь разумом понимала, что это неправда. По крайней мере, не совсем. Впрочем, голос разума побеждал далеко не всегда. Их первая ссора на этой почве вспыхнула из-за Драко. Когда удалось добиться помилования Малфоя, ему выслали тело Люциуса, но у него больше не было семейного склепа, чтобы похоронить отца. Поэтому вопреки воле его родителей Министерству пришлось похоронить Люциуса прямо на территории поместья, там, где не было обломков. Гарри рассказал, что в один из дней Драко проснулся, не помня об этом, и спросил, может ли Гарри отвести его к могиле родителей, и Гарри пришлось объяснить ему, что произошло. После этого у Малфоя случился срыв. Реакция Гермионы была резкой и лишенной всякого сочувствия. — Так ему и надо. Они сидели на траве во дворе дома. Гарри рассеянно перебирал травинки, но когда поднял глаза после её слов, его лицо словно окаменело. Малфой был его слабостью. — Тебе не нравится, когда я говорю, что он это заслужил? — спросила она, вскинув брови. — Ты понятия не имеешь, через что он прошёл. Для Гермионы это прозвучало как чертов евфемизм. Потому что через что такого особенного прошёл Малфой? Потерял родителей, но у него всё ещё оставался Гарри и даже Дафна. Гойл был жив. Гермиона же лишилась пальцев и собственного достоинства. Потеряла Джинни. Подверглась психологическому и физическому насилию. Потеряла Рона — любовь всей своей жизни, в одно мгновение. Весь её мир рухнул, и теперь ей приходилось заново учиться жить с тем подобием человека, которое от неё осталось. И она должна была сочувствовать Малфою? — Через что он прошел? — недоверчиво переспросила она. — С какой стати меня это должно волновать? А как же то, через что прошли все остальные? — Его пытали, жгли, сводили с ума! — отрезал Гарри, стиснув зубы. — Он потерял всё, что делало его самим собой. Он потерял всех. Он… — И что?! — перебила его Гермиона. — И что?! Он это заслужил! — Гермиона… — А как же то, через что прошла я? Как же Рон? Гарри осекся. Боль, которую вызывало имя Рона даже спустя почти восемь месяцев после его гибели, отчетливо проступила на его лице. Это имя повисло между ними как лезвие гильотины. То, что раньше делало их счастливыми, теперь просто причиняло боль. Гермиона поднялась, отряхнула юбку и посмотрела на него сверху вниз. — Рон погиб из-за него, — отчеканила она со слезами на глазах. — Это не так. — Ты предпочел аппарировать, чтобы спасти его задницу, а не своего лучшего друга. Как это может быть не его виной? Она впервые высказала ему это настолько прямо и жестоко. Но слова, вопреки ожиданиям Гермионы, ударили по Гарри не сразу. Казалось, он сперва услышал их, проанализировал и лишь затем пропустил через себя. Было невыносимо наблюдать за этим медленным процессом, как эта фраза, это обвинение, зависает в воздухе, а затем наносит удар. Видеть, как Гарри осознаёт, что Гермиона думает о нём ровно то же, что и он сам. — Ты не считаешь, что это его вина, — глухо отозвался Гарри спустя мгновение. — Ты думаешь, что это моя вина, просто винить его легче, чем меня. Гермиона открыла было рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его, потому что теперь, когда он это озвучил… Гарри был прав. Да, она винила его, и ей было больно от этого, но она не могла понять, как он мог выбрать Малфоя вместо Рона. Почему не настоял, когда Рон сказал, что аппариует сам. Почему не боролся упорнее. Гермиона винила его за то решение, которое он не решился принять, и где-то глубоко внутри даже немного ненавидела его… и ненавидела себя за это чувство, потому что не понимала, почему Малфой должен был остаться в живых, а Рон — нет. Рон был добрым, он хотел для всех только лучшего. Он был рядом с самого детства. Они втроем провели лучшие моменты своей жизни. Почему Гарри не мог выбрать это? Почему Рон не остался в живых? Гарри тоже поднялся, отряхнулся и повернулся спиной. — Гарри… — Всё в порядке, Гермиона, — тихо сказал он. — Я знаю, что ты права. — Нет… — Пожалуй, я пойду, — перебил он её прежде, чем она успела договорить. — Увидимся на следующей неделе. Береги себя. И в отличие от того, как она поступила бы при других обстоятельствах, Гермиона не смогла пойти за ним. Неделю спустя она пожалела об этом как никогда в жизни. Она отправляла сов, умоляя Гарри вернуться и поговорить, хотя и понимала, что этого, возможно, мало, чтобы исправить содеянное. — Как думаешь, я ужасный человек? Дафна, перед которой она только что открыла входную дверь, удивлённо вскинула брови. — Ого. Привет, Гермиона. Как дела? Гермиона оставила дверь открытой, чтобы та вошла, и отвернулась. Всю неделю она чувствовала себя отвратительно из-за того, что наговорила Гарри, и из-за боли, которую причинила ему. Она жалела о своих мыслях и жалела, что не смогла хотя бы притвориться перед ним. Но сильнее всего она боялась потерять его из-за этого. — Что стряслось? — спросила Дафна, когда Гермиона так и не повернулась. — Ничего. Она опустилась в одно из кресел в гостиной. Родители в это время были на работе, а сама Гермиона без остановки писала проекты для Министерства, потому что иначе она плакала. Плакала, когда засыпала. Плакала, когда вертела в руках Делюминатор. Даже самые незначителные, обыденные действия были пронизаны мыслями о Роне. Еда, места, где она бывала, одежда, которую носила. Гермиона не могла прикоснуться ни к чему новому без ощущения, что прежде к этому прикасался он. — Нет, — наконец произнесла Дафна, садясь рядом и беря её за руку. — Я не считаю тебя ужасным человеком. Совсем наоборот. Гермиона вздохнула и осторожно опустила голову на плечо Дафны. Физический контакт всё еще был деликатной темой, но с Дафной это становилось всё проще. Это утешало её так, как не утешали объятия всех остальных. — Я поссорилась с Гарри, — призналась она. Дафна выводила пальцем узоры на её запястье. — Из-за чего? — Кажется, какая-то часть меня считает, что он виноват в том, что Рон… Гермиона сглотнула подступивший к горлу ком, не в силах закончить фразу, словно это слово произнесённое вслух сделает все окончательно реальным. В её снах это слово повторялось без конца. Каждую ночь она видела голову Рона, лежащую на земле и сгорающую у неё на глазах, пока она пыталась до него добраться. — И это так? — спросила Дафна. — Он виноват? — Я не знаю. Гермиона вздохнула, закрыв глаза и пытаясь хоть немного прояснить мысли. Лицо Гарри в тот момент, когда он её слушал, запечатлелось в памяти. Еще одна сцена, пополнившая копилку её кошмаров, еще одна причина, по которой у неё случился приступ паники в душе несколько дней назад. — Думаю, на самом деле ты знаешь, — прошептала Дафна. Гермиона чуть отстранилась от её плеча, чтобы заглянуть в лицо, и обнаружила, что Дафна уже смотрит на неё. Темные круги под глазами выдавали недостаток сна, а несколько прядей выбились из прически, обрамляя её резкие черты. Она тоже переживала траур, пусть и совсем иначе, и от этого Гермиона не чувствовала себя такой одинокой. — Если ты коришь себя за эти мысли, значит, глубоко внутри понимаешь, что вины Гарри тут нет. Что в этом не виноват никто, кроме Волдеморта, — закончила Дафна свою мысль, и Гермиона снова опустила голову ей на плечо. — Я много лет винила Асторию в том, что случилось с Элизабет, когда узнала, что она видела её последние минуты и ничего не сделала. Винила её, отдалялась и чувствовала себя из-за этого паршиво. Потому что в глубине души знала, что она не виновата. Гермиона на несколько минут задумалась об Астории. Та всегда казалась такой счастливой и полной жизни, даже с таким прошлым за плечами. Она не могла представить, что должна была чувствовать Дафна, так и не успев сказать, как ей жаль. И как сожалеет, что не успела всё исправить. Не успела поговорить с ней подольше. Хотя бы ещё на одну минуту. — И однажды ты сможешь это преодолеть. Сможешь простить его, — сказала Дафна, с трудом сглотнув. — Постарайся сделать это прежде, чем станет слишком поздно. Гермиона, не задумываясь, сжала её руку и почувствовала ответное рукопожатие. — Астория любила тебя, — тихо сказала она. — Так же, как Гарри любит тебя, а ты любишь его. Человеческие отношения — сложная штука. Гермиона закрыла глаза, а Дафна подняла свободную руку и принялась осторожно гладить её по волосам. Возможно, во время войны они были по разные стороны баррикад, но обе потеряли слишком много. Достаточно, чтобы понимать друг друга и поддерживать в минуты страданий, словно обе говорили на одном языке любви и утраты. В следующее воскресенье, когда приехал Гарри, Гермиона даже не стала ждать, пока он войдет или что-то скажет. Она взглянула на него, и вся та нежность и привязанность, которую она к нему испытывала, хлынула наружу, захлестнув её и заставив обнять его так крепко, как она не обнимала его уже много лет. — Прости меня, — сказала она, обвив руками его шею. — Разумом я понимаю, что ты не виноват. Это не твоя вина, Гарри. Рон сам принял это решение, и даже если бы ты попытался его остановить, это ничего бы не изменило, потому что этот идиот всё равно бы аппарировал. Он такой. Он никогда бы не заставил тебя остаться с ним ценой потери Драко. Ты слишком много для него значил. Я знаю, что он никогда бы тебя не обвинил. Мой разум это понимает. Гермиона на секунду замолчала, позволяя потоку слов раствориться в воздухе. Затем она почувствовала, как Гарри обнял её за плечи и уткнулся лицом в изгиб её шеи. Гермиона обняла его ещё крепче, почувствовав, как кожа намокает от его слез. — Но моё сердце — нет, — продолжила она дрожащим голосом. — Моё сердце этого не понимает, и я понятия не имею, как справиться с этой болью, которая твердит мне, что абсолютно каждый несёт ответственность за то, что он меня оставил. Молли и Артур — за то, что не заставили его остаться на базе. Джордж — за то, что не уберёг. Чарли и Билл — за то, что были слишком заняты другими делами. Я. Астория. Малфой. Все. Я знаю это, и хотя я хочу думать иначе, хочу, чтобы мы могли поддержать друг друга, я не могу. Я пока не могу тебя простить. Было больно говорить это. Больно знать, что это правда. И больно знать, что Гарри тоже это понимает. — Но ты сможешь? — спросил он. — Со временем? — Да. — Значит, мы справимся с этим вместе. Обязательно. Мы всегда справлялись. Гермиона закрыла глаза. По ночам она просыпалась, наощупь ища свою палочку, ища Рона, ища Гарри. Насколько всё могло быть иначе, будь её друг рядом с ней с самого момента окончания войны? — Я люблю тебя, — прошептала она. — И мне очень жаль. Гарри вздохнул. — Я тоже тебя люблю. И мне тоже жаль. Впервые Гермиону посетила мысль, которая её удивила: По крайней мере, я не потеряла ещё и брата.

~***~

Шли годы. Рана, которую оставил после себя Рон, так и не затянулась. Но мир продолжал жить своей жизнью. Спустя год Кингсли ушёл в отставку с поста министра магии. Магический мир вернулся к стабильной экономике ровно в те сроки, что предсказывала Гермиона. Они с Гарри виделись каждые выходные. У Полумны родился сын, в котором Гермиона души не чаяла. Уизли и её родители проводили праздники вместе, а Флёр ждала девочку. Гермиона начала посещать целителя разума. А они с Дафной стали ближе, чем она когда-либо могла себе представить. Она не знала, как это случилось и в какой момент. Она даже не понимала, что их дружба переросла в нечто большее. Гермиона и не догадывалась, что ей могут нравиться девушки, но это было объяснимо: ведь всегда был только Рон, всю её жизнь существовал лишь он. Все её потенциальные ухажёры делились на «Рона» и «не-Рона», так что узнать об этом раньше у неё просто не было шансов. Но они были друг у друга. Прикосновения Дафны были единственными, которые Гермиона спокойно принимала, и, если день не задавался, она знала, что одно её слово заставит чувствовать себя лучше. Возможно, именно поэтому, когда они вернулись после прогулки по фруктовому саду во дворе, Дафна впервые поцеловала её, а затем спросила: — Всё в порядке? — Да, — ответила Гермиона. И поцеловала её в ответ. Шли месяцы, её родители переехали в дом, построенный в сотне метров на том же участке, и Дафна, в один прекрасный день, начала жить вместе с ней. Но она не любила Дафну. Не так, как должна была. Не так, как любила Рона. Она никого и никогда не полюбит так, как Рона. Он был её лучшим другом, любовью всей её жизни, её всем. Он был последним, о чём она думала перед сном, и первым, что всплывало в памяти утром. Даже после… после всего случившегося, это не изменилось. Гермиона думала о нём каждую секунду, гадая, как бы всё сложилось, будь всё иначе с самого начала. Был бы у них красивый дом? Родилась бы у них девочка, о которой он так мечтал? Как бы они её назвали? Лия, как хотелось ей, или Роза, как хотел он? Как бы сейчас Рон утешал её после кошмаров, будь он жив? Что бы он делал сейчас, чтобы двигаться дальше и жить в этом расколотом мире? Гермиона часами, как одержимая, думала об этом. Думала о нем. Впрочем, в конце дня ответы уже не имели значения, ведь она была уверена в одном: они были бы счастливы. Она возвращалась бы поздно вечером домой, уставшая после рабочего дня, а он ждал бы её с готовым ужином — слегка подгоревшим, потому что в этом был весь Рон. И Гермиона, сытая по горло всем миром, смотрела бы на него и понимала, что всё можно исправить… потому что они выжили вместе. Гарри как-то спросил её, когда они пили до тех пор, пока не забыли собственные имена, понимает ли она, что Рон не смог бы жить в мире, где нет Гермионы? Что сам Гарри в какой-то извращенной форме даже рад, что всё закончилось именно так. Потому что Рон никогда бы не оправился, и как бы эгоистично это ни звучало, сейчас их друг обрел покой. И Гермиона думала об этом годами в алкогольном тумане, чувствуя себя абсолютно, безнадёжно несчастной от того, что она всё ещё здесь, пытается как-то барахтаться в этом дерьме, зная, что его больше нет. Эта истина сидела в ней, как кинжал, вонзающийся под рёбра при каждом вдохе. Рона нет. Рона нет. Рона нет. Слышать слова Гарри и осознавать, что… Рон бы не справился, что он не пережил бы её смерть… В кого это превращало её? Зачем Гермиона вообще пытается? Разве Рон заслужил, чтобы она жила дальше? Нет. Рон заслужил, чтобы она оплакивала его каждый божий день до конца своих дней. Рон заслужил, чтобы Гермиона не могла думать ни о чём другом, чтобы она не могла даже желать кого-то другого или быть с кем-то ещё. Чтобы её мир рухнул окончательно и не подлежал восстановлению. Но в то же время она знала, что Рон бы этого не хотел. Он хотел бы видеть её счастливой, так же, как и она хотела бы этого для него, если бы всё было наоборот. Рон хотел бы, чтобы Гермиона исцелилась, выросла, чтобы однажды снова влюбилась и создала семью… Чтобы у неё было всё то, что они когда-то планировали вместе. Вот чего бы он хотел. Вот только Гермиона чувствовала, что не может сделать ни того, ни другого. Она не могла перестать двигаться вперёд, но и начать новую жизнь была не в силах. Она просто находилась в подвешенном состоянии… просто существовала. Чувствуя, что, хотя опустошение и лишило её всякого счастья, убить её оно не способно. Дафна знала о её чувствах к Рону и о том, что они ни капли не изменились. Её устраивало, что Рон навсегда останется любовью всей жизни Гермионы. И всё же Гермиона могла с уверенностью сказать, что Дафна её родственная душа. В том же смысле, в каком ими были Рон и Гарри. В конце концов, она слишком устала быть одна. Она не могла провести всю жизнь в одиночестве только потому, что знала: больше никогда и никого не полюбит так, как его. Прошли годы. Больше семи лет, но память о его смехе, его веснушках и его волосах в самые тяжёлые дни всё ещё вызывала у неё панические атаки. Порой ей казалось, будто она слышит его голос в гостиной, когда спускается по лестнице, или просыпается с полной уверенностью, что чувствует, как его пальцы перебирают её кудри, распутывая непослушные локоны. Хуже всего были сны. Рон появлялся в каждом из них. Он появлялся с самого первого дня. Иногда он благодарил её за всё, что у них было, и плакал из-за того, что не смог дать ей обещанного. Иногда просил её быть счастливой… быть счастливой ради него. В других снах он казался настолько реальным, что Гермиона просыпалась со вкусом его поцелуя на губах и чувством, будто она только что потеряла его снова. Она сидела на диване, читая одну из книг, подаренных мамой ещё в детстве, — иногда ей нравилось так делать. Рядом, на журнальном столике, лежали черновики новых законов для Визенгамота. В дверь постучали, и она подняла глаза, вглядываясь вглубь коридора. Снаружи качались деревья, а за стеклом входной двери стоял Рон. Он держал корзину с яблоками, собранными в саду, и когда Гермиона встала, чтобы открыть дверь, он, не медля ни секунды, шагнул внутрь и обнял её, говоря, что любит её и спрашивая, почему она так редко ходит с ним гулять. В тот миг Гермиона подумала о том же, что ей действительно нужно делать это чаще. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Затем Рон сказал, что приготовил кое-что для ужина на свежем воздухе, чтобы немного отвлечь её от работы и стресса. Гермиона улыбнулась, глядя на то, как сияют его голубые глаза, как свет из коридора падает на веснушки, на его растрёпанные волосы. Он улыбнулся ей в ответ. И в следующую секунду она открыла глаза. В доме было темно — она уснула днем. Она слышала музыку, которую родители включили на другом конце участка, и голоса из радиоприемника, который мистер Уизли подарил ей, когда Гермионе удалось восстановить радиовещание. Дафна была на кухне: было слышно, как она ходит туда-сюда, готовя ужин. В конце коридора, за стеклом входной двери, Гермиона видела лишь темный лес и листья, дрожащие на ветру. И наконец, опустив взгляд на свои колени, она обнаружила, что сжимает в руке Деллюминатор Рона. Гермиона никому и никогда не рассказывала, почему ей так важно держать его при себе. Он напоминал ей о том, как много лет назад, в лесу Дин, Рон смог вернуться к ней именно благодаря этой вещи. Только теперь Рон уже никогда не вернётся.

~***~

Гермиона так и не бросила терапию. Свою первую дочь, которую они с Дафной удочерили, они назвали Розой. И она поняла, что, возможно, у неё может быть две любви всей её жизни.