Desolación / Опустошение

~***~

«В конце концов, всё, что у нас осталось, — это ты и я».

У окна стоял мужчина. Драко никак не мог разглядеть его как следует, но он казался знакомым. Даже больше — родным. Мужчина смотрел на улицу, его дыхание было размеренным, но каким-то надрывным. Шёл снег. Несмотря на то, что явной угрозы он не чувствовал, Драко не смог сдержаться и резким движением, от которого всё тело протестующе заныло, вскочил с кровати и схватил палочку с тумбочки. Она привычно легла в руку, как родная, но, взглянув на неё, он понял… это не так. Его палочки из боярышника нигде не было. — Ты помнишь меня? Драко вскинул голову, услышав хриплый и надломленный голос мужчины. Незнакомый. Тот всё еще не оборачивался, но, казалось, тоже был начеку. Драко не думал, что этот человек причинит ему вред, но… всё было слишком запутанно. Он не доверял своему чутью. — Кто вы? — спросил Драко, крепче сжимая палочку. На несколько секунд воцарилась тишина. Кулаки мужчины сжались с такой силой, что вены, словно корни, обозначились на его кистях. Драко почувствовал, как внутри всё леденеет: вместо того чтобы успокоиться, напряжение в незнакомце лишь нарастало. Это был всего лишь вопрос. Затем мужчина обернулся. Это был Гарри Поттер. Драко подавил рвущийся из горла крик. Первой реакцией было кинуть в него проклятие, но Поттер отразил его легким движением руки и замер, изучая Драко. Его взгляд был… опустошенным. Драко просто не верил своим глазам. Ком в горле мешал дышать. Это был Гарри Поттер. Но он был старше. Морщины избороздили его лицо, а ярко-зеленые глаза казались совершенно безжизненными. Драко чудилось, будто он смотрит на незнакомца и одновременно на того, кого видел каждый день своей жизни. Инстинктивно он потянулся к нему, но в следующую секунду опустил руку. Что он делает? — Я думал, ты мертв, — прошептал он дрожащим голосом. — Я… я думал, что ты умер. Поттер настороженно смотрел на него, обдумывая каждое слово, в то время как Драко позволил чувству потери захлестнуть себя. Сбить с ног. Словно каждая косточка в его теле просто расплавилась, заставляя осесть. Глаза защипало, а грудь сдавило так, будто сердце вот-вот разлетится вдребезги. Он не понимал, почему. Драко вообще ничего не понимал. — Что произошло? — выдохнул он. Свет, падающий из окна, размывал контуры фигуры Поттера. — Волдеморт… — Не произноси его имя! Драко резко развернулся и вскинул палочку, в ужасе ожидая, что Пожиратели смерти ворвутся в дом из-за того что кто-то произнес «Волдеморт» вместо «Темный Лорд». Но ничего не произошло. Драко не понимал почему. К этому моменту они уже должны были быть мертвы или переносить худшие пытки от рук этих чудовищ. Обернувшись, он увидел, что Поттер отошел от окна и приблизился к нему. Бесшумный. Бдительный. Драко направил на него палочку, заставив Поттера остановиться и поднять руки. Тот вовсе не выглядел напуганным. — Он убил тебя! — выплюнул Драко. — Я видел, как ты умер. — И что ты при этом чувствуешь? Драко понял, что его бьет дрожь и ему хочется кричать… кричать, пока в горле не пересохнет и легкие не перестанут сокращаться. Но он промолчал. Вместо этого он сделал глубокий вдох и попытался успокоиться. — Что случилось? Лицо Поттера исказилось от боли. Он нахмурился, а губы сжались в тонкую линию. Драко затаив дыхание ждал его ответа. — Все мертвы. Пульс Драко сбился. — Что? — Все мертвы. Их всех убили. По крайней мере, большинство. Драко почувствовал, как будто нож вонзился в его сердце. Он не смог сдержать слезу, скатившуюся по щеке, но не обратил на неё внимания. Он не знал, кто такие «все». Не знал, почему это должно иметь значение. Подбородок Поттера дрожал, и по какой-то причине Драко едва не поддался безумному желанию сократить расстояние и обнять его. Но он остался на месте, не опуская палочку и не теряя бдительности. — Почему не ты? — прошипел он, и теперь в его голосе слышались горечь и яд. Слова поразили Поттера, и болезненное выражение вернулось на его лицо. — Потому что должен был спасти тебя. — Что за чушь ты несешь? Поттер опустил взгляд и провёл рукой по спутанным волосам. Раздраженно. Печально. — Ты не помнишь меня. Драко не ответил, потому что не понимал, что именно он должен был помнить. Поттер был мертв, он это знал. Это было всё, что он знал, а теперь они стояли лицом к лицу, болтали о какой-то ерунде и смотрели в окно… где они вообще? Это Англия? Почему идет снег? Сейчас Рождество? Когда Драко очнулся от своих мыслей, он заметил, что Поттер снова подошел ближе и теперь их разделяло чуть больше метра. Драко снова обрушил на него проклятие, но луч отрикошетил от щита, который Поттер поставил, даже не произнеся ни слова. — Отойди. Как ни странно, Поттер послушался и отступил на шаг. Выражение его лица было застывшим, и только опустошение в глазах выдавало тот факт, что произошло нечто ужасное. Осколки личности Поттера были идеально подогнаны друг к другу, фасад был безупречен. Но Драко знал: одно слово — и всё это рухнет. Откуда он это знал? — Поттер, — Драко, наконец, опустил палочку. Дрожь не прекращалась. — Поттер, что произошло? Плечи Поттера поникли, он стиснул зубы. На мгновение Драко показалось, что тот не ответит, потому что не хочет этого делать. Но затем... — Волдеморт победил… У Драко всё поплыло перед глазами. — Я не понимаю… — Волдеморт победил. — Что?.. Драко почувствовал, как падает. Падает. И падает. — Волдеморт победил нас в Битве за Хогвартс… Чужие руки подхватили его, когда колени коснулись пола, и он перестал сопротивляться. Боль накрыла его, словно ураган, унося с собой всё. Всё, что оставалось. Драко издал всхлип, обжегший горло. И всё погрузилось во тьму. Когда он пришел в сознание — кто знает, сколько времени спустя, — Поттер сидел, прижавшись к нему сзади, а перед глазами Драко, словно где-то вдалеке, мелькали образы. Его мать. Крики. Смерти. Заклинания и грязь. Труп Поттера. Это была битва? Он видит ту самую битву, в которой победил Волдеморт? — Я… я не понимаю… — прошептал Драко, и в горле снова встал ком. Что он здесь делает? Что здесь делает Поттер? Где его семья и друзья? — Что последнее ты помнишь? Драко услышал голос прямо у своего уха и осознал, что это Гарри Поттер обнимает и утешает его. Несмотря на всё замешательство, это прикосновение, эта близость все равно вызывали у него отвращение. Он резко вскочил, отстраняясь, и отвернулся от него. Пытаясь унять сбивчивое дыхание, он судорожно вспоминал. Мама, смотрящая на что-то. Смеющиеся Пожиратели. Полувеликан, рыдающий над телом. — Мне было… мне было семнадцать, — ответил он, не глядя на Поттера. — Вы отступали. Последовало недолгое молчание, прежде чем тот ответил: — Да. Волдеморт выиграл в Битве за Хогвартс девять лет назад. Услышав это, Драко почувствовал, как его сковывает ледяной ужас. Он обернулся и посмотрел Поттеру в глаза. — Девять лет?.. Морщины на его лице теперь казались отчётливее, и, успокоившись, Драко смог разглядеть седые пряди в его черных волосах. Несмотря на то, что это было то самое лицо, которое он помнил с детства — те же зеленые глаза, тот же нос, та же родинка на шее — это был не тот мальчик из его воспоминаний. Это был чужак. Драко коснулся собственного лица, ощутив неровности, которых раньше не было. Ему было чертовски страшно. Где он был все эти девять лет? — Что случилось? — спросил он, пытаясь унять дрожь в теле. — Где мои родители? Почему я здесь с тобой? Ему не приходило в голову ни одной, даже самой пугающей причины, почему он сейчас с Поттером, а не с родителями, Гойлом, Тео, Блейзом или Панси. Даже Дафной. Кто угодно из них был бы уместнее. С любым из них он чувствовал бы себя дома. Поттер вздохнул и поднялся с пола, где еще пять минут назад держал его в объятиях. Драко не хватало тепла его кожи, и от этого он возненавидел Поттера еще сильнее. Словно мало было того, что он почти шесть лет жизни провел, довольствуясь крохами внимания, которые Поттер ему давал. Тот стоял, выглядя неуверенно. Драко сосредоточился на изгибе его губ, на линии бровей и понял, что то, что он сейчас скажет, не сулит ничего хорошего. — Нарциссу схватили за то, что она не выдала меня в Запретном лесу во время первой Битвы за Хогвартс. Твой отец попал под Империус. Это длилось восемь лет. Драко подумал о матери. Попытался представить её в Азкабане, лишенную свободы… и не смог. Его мать не была создана для такого. А отец? Под Империусом? Он никогда не видел чтобы Люциус поддавался этому проклятию, что бы там ни говорили. Малфои не преклоняют колен. Он посмотрел на Поттера с недоверием. — А я? — спросил он. — Что стало со мной? Почему я здесь? Мужчина поднял руку, словно хотел коснуться лица Драко, но они оба отпрянули прежде, чем это случилось. Поттер сглотнул. Слова давались ему с трудом, будто отвечать было физически больно. — Ты стал… Астаротом. Членом Нобилиума Волдеморта. Драко знал латынь, но эти слова мало что ему говорили. Он — часть элиты Волдеморта? Под другим именем? Это было совсем не похоже на него потому, что ему не хватило бы духу, и потому, что он гордился тем, что он Малфой. Он не доверял Поттеру. Не доверял тому, как отчаянно тот хотел к нему приблизиться, будто расстояние между ними причиняло ему боль. Драко боялся, что тот нападет на него, что всё это — заговор, чтобы… чтобы, возможно, одержать победу в войне. — Где мои родители? — решился спросить он, его голос слегка дрожал. — Что вы с ними сделали? Что произошло? Лицо Поттера снова исказилось, и когда в этот раз он шагнул вперед, Драко позволил ему это, боясь того, что могло означать это выражение лица. Боясь того, что может случиться, если Поттер будет слишком далеко, когда произнесет это. Он чувствовал эту пропасть каждой клеточкой своего тела. Словно умолял позволить прикоснуться. — Погибли. Слово упало между ними, как гильотина. Драко отшатнулся, несмотря на то, о чём только что думал. Он пытался найти подвох в этой комнате, искал на лице Поттера признаки того, что он шутит, но ничего не нашел. Он не знал, что он здесь делает, не знал, почему этот человек говорит с ним, но… глубоко, в самом нутре, возникло странное тянущее ощущение. Предчувствие. Он чувствовал… что тот говорит правду. Поттер не лгал. — В попытке спасти тебя? — выпалил он, думая о матери. Поттер не ответил. И Драко, несмотря на то, что узнал об этом секунду назад, не чувствовал, будто только что потерял Нарциссу. Казалось, он это уже знал, просто ему напомнили. Боль утраты всё еще была здесь, хоть и не ощущалась свежей. Почему? Прошли годы. — Почему я здесь с тобой? — снова спросил он. Поттер вздохнул. — После той первой Битвы война затянулась на девять лет. Ты стал шпионом Ордена, когда Нарцисса погибла. Резкая вспышка боли принесла с собой образы, которые он не мог привязать ко времени. Запах моря. Женщина в его руках. Зеленые глаза под капюшоном. Стычки. Споры. Поцелуи. Объятия. Кровь. Боль. Так много боли. — А Тео? — Драко снова огляделся. — С Тео всё в порядке? Лицо Поттера было красноречивее любого ответа. — На него напали. Я не знаю, что с ним. — Гойл? — В тюрьме. — Панси? — Мертва. — Блейз? Поттер вздохнул. — Мертв. Несмотря на то что Поттер не был груб и, казалось, не хотел причинять ему боль, каждое слово ранило. Всплыло воспоминание о Гойле, о том, как он бежит с охапкой сладостей из Хогсмида, а Крэбб пытается его поймать. Воспоминание о Панси, о том, как она гладит его по волосам, планируя свою свадьбу, а Драко дает ей советы насчет платья. В его голове они всё еще были детьми. Как давно они мертвы? — Как это случилось? — спросил Драко, предполагая, что этот человек повинен в страданиях его близких. — Почему? — Из-за войны, — ответил Поттер. Драко посмотрел на него. Ошеломление от всей этой информации было настолько велико, что он чувствовал лишь головокружение. Все, кого он знал, были либо в тюрьме, либо ранены, либо мертвы. Казалось глупым и нелепым, что он сам всё еще здесь, да еще и под крылом Поттера. Поттера, который оставил шрамы на его груди. Который ненавидел его. Который никогда его не уважал. — Но я жив… как? — прошептал Драко, касаясь своего тела. — Почему? — Потому что я тебя спас. Серые глаза встретились с зелеными. Уязвимость на лице Поттера была такой явной, что у Драко перехватило дыхание. Поттер выглядел так, словно с него заживо содрали кожу, выставив кровоточащую плоть на всеобщее обозрение, и эта фраза, казалось, вскрыла новые раны. Поттер сделал еще шаг к нему, и на этот раз, когда он поднял руку и положил её на предплечье Драко, тот не отстранился. Пожалуйста, — говорил его взгляд. — Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Драко не понимал, о чем он просит. Неужели он — единственный, кто остался из всех знакомых Поттера? Поэтому тот так отчаянно цепляется за него? — Ты меня ненавидишь. Я тебя ненавижу, — выплюнул Драко каждое слово, и хотя Поттер выглядел раздавленным, он не отпустил его. — Я понятия не имею, какого черта мои родители погибли, спасая тебя, но я хотел бы, чтобы они этого не делали. Пальцы Поттера сжали его запястье, и Драко почувствовал прилив ярости: из всех людей, которых он любил, не осталось никого. У него остался только этот кусок дерьма, который в жизни не сделал ему ничего хорошего. Он чуть не убил его, когда им было по шестнадцать. Его мать гнила в Азкабане до самой смерти из-за него. — Ты просто пустое место, — сказал Драко, снова начиная дрожать. Выражение лица Поттера не изменилось, оно всё еще молило: «Пожалуйста». — Каждый умерший человек в моей жизни мертв из-за тебя, и я хочу, чтобы ты страдал за это больше всех. Я хочу, чтобы ты сдох, потому что это единственное, что сделало бы меня счастливым. Поттер ничего не ответил, и Драко грубо стряхнул его пальцы. Рука Поттера безвольно упала. Он не выглядел рассерженным — только измождённым, словно из него высосали всю жизнь. Драко не помнил, чтобы когда-то видел его таким, и ему было плевать. Все были мертвы. — Ты что, не слышал меня?! — крикнул ему Драко прямо в лицо. Поттер закрыл глаза. — Я хочу, чтобы сдох ты, а не они! Боль была явной, проступающей в каждой черте лица Поттера, и Драко было всё равно. Он хотел, чтобы тот плакал, чтобы страдал и сожалел обо всем, что сделал и чего не сделал. Он считал, что тот этого заслуживает. Ему нужно было, чтобы Поттеру было так же больно, как ему сейчас от этой правды. От того, что это единственное… Единственное, что осталось. — Почему ты меня спас?! — спросил он, сдерживая слезы. Поттер покачал головой. — Какого черта ты меня спас?.. — Потому что я не мог вынести твоей потери. Драко замер, отвернувшись, чтобы Поттер не видел, что эти слова с ним сделали. Удушье, желание обнять его и никогда не отпускать; желание убить его на месте. Драко хотелось всего и сразу, но в то же время — ничего. Он хотел, чтобы всё это было неправдой. Мертвы. Все мертвы. По крайней мере, большинство. — Что ж, надеюсь, ты проживешь остаток своей жалкой жизни, зная, что я ненавижу тебя за то, что ты меня спас, — выплюнул он. Поттер снова шагнул к нему. — Думаю, тебе нужно ещё поспать, Драко. Драко дошел до кровати, но лишь сел на неё, глядя в пустоту. Ему хотелось расхохотаться тому в лицо, потому что сон ничего не решит. Голова раскалывалась, у него не было ни одного свежего воспоминания, и для человека с такой хорошей памятью это было кошмаром. Драко обхватил себя руками, краем глаза видя, что Поттер пытается подойти ближе. — Уходи. Он не понимал, почему он здесь. Почему Поттер говорит такие вещи. Почему он просто не дал ему… умереть. Драко не хотел такой жизни. Какой в ней смысл? В чем суть? Он будет заперт с Поттером до конца своих дней? — Пожалуйста… Драко поднял взгляд, услышав его голос. Дрожащие губы. Напряженная челюсть. Раны на лице. Спутанные волосы. Молодой. Он уже не казался таким взрослым. Он казался на десять лет моложе. — УХОДИ! — закричал Драко. — УБИРАЙСЯ С МОИХ ГЛАЗ! Но даже когда тот ушел, даже когда Поттер выглядел так, будто его снова ранили, Драко не почувствовал удовлетворения. Его плечи поникли. Одежда была грязной. Какая-то часть Драко хотела броситься за ним и попросить прощения за всё, через что тому пришлось пройти. За всё, через что он сам заставил его пройти. Однако он лишь смотрел перед собой. Смотрел перед собой и плакал, потому что не мог вызвать в памяти ни одного отчетливого воспоминания. Все мертвы, а что если я их забуду? Что, если я больше никогда не вспомню лица своей матери? Что с ними будет, когда никто уже не сможет рассказать, что они сделали? Как Драко сможет доказать, что они вообще существовали? Чувствуя себя маленьким ребенком, Драко встал и направился к ещё одной двери в комнате. Он предположил, что это ванная. При первом же шаге его пронзила вспышка боли, словно его тело только что очнулось от транса. Драко сглотнул, сердце подскочило к горлу, и он посмотрел вниз, слегка приподнимая одежду на животе. Торс, руки, всё… Всё было в бинтах. Холодный пот прошиб его с головы до пят, и он поспешил в ванную комнату, понимая, что его сейчас вырвет. Каждое движение, каждый глубокий вдох ощущались так, будто к коже прижимали что-то раскаленное. Драко не понимал, как не чувствовал этого раньше, но отсутствие Поттера усиливало боль. Усиливало осознание своих ран. Почти не раздумывая, Драко стянул с себя футболку и посмотрел в большое зеркало в старой ванной комнате. Он не знал, где находится, место не выглядело роскошным; на стенах была плесень, а снаружи завывал ветер. Но не это заставило его замереть и перестать дышать. Если раньше он думал, что не узнает Поттера… это было ничто по сравнению с тем, что он увидел в отражении. Из зеркала на него смотрел мужчина, который мог бы быть худшим кошмаром Люциуса Малфоя. Тем, кем стал бы Люциус Малфой, если бы захотел уподобиться жестокости Темного Лорда. Через всё лицо тянулся шрам, челюсть была тяжелой, а в глазах не было ни капли эмоций. Плечи были широкими, мощными, и казалось, что Драко обитает внутри какой-то конструкции — брони, которая не имела к нему отношения. Он шагнул вперед, касаясь носа, чувствуя под пальцами грубый шрам. А затем, когда отстранился, увидел, что из-под бинтов на руке виднеется кусочек кожи. Обожженный. — Нет, — пробормотал Драко, видя, что отражение в зеркале не кажется и вполовину таким потрясенным, каким он был на самом деле. — Нет… нет. Он почти яростно начал сдирать повязку, дюйм за дюймом обнажая запястье, предплечье и плечо. Драко с ужасом смотрел, как под тканью открывается истерзанная кожа: местами заживающая, местами кровоточащая, а местами — совершенно черная. Он чувствовал себя запертым в кошмаре. Это обязан был быть сон. — Проснись, — шептал он, продолжая разматывать повязки, оголяя торс и вторую руку. — Проснись. Проснись. Проснись. Но сколько бы он ни повторял, ничего не происходило. Дыхание учащалось, давление в груди становилось невыносимым. И наконец Драко остался полностью обнажённым по пояс, увидев, что вся его кожа… Ну, не вся, на самом деле. Его взгляд упал на левое предплечье. Там, яркая и четкая, красовалась Темная Метка. Черная и нетронутая. Она была там как напоминание о том, кем он был, кто он есть и кем он будет всегда. Драко снова посмотрел в зеркало. Большая часть его груди тоже не была обожжена, но это не делало картину лучше. Пальцы инстинктивно потянулись к выпуклым шрамам на животе, к ещё не до конца затянувшимся ранам. Драко не мог дышать, он пытался сделать судорожный вдох, но от этого легкие только сильнее горели. Комната сужалась. Он не мог дышать. Не мог дышать. Не мог дышать. «Трус», — гласила его кожа. Прямо рядом со шрамами, которые он получил в шестнадцать, когда впервые проявил эту самую трусость. Возможно, потеря памяти была благословением, потому что он не хотел помнить, как получил эту рану. Не хотел знать, за что её заслужил. Не хотел признавать, что, вероятно, это было справедливо. Или что Поттер сумел поймать его и снова ранить, оставив еще один «подарок» на всю жизнь. А если и не он, то какая, в сущности, разница? Шрамы от Сектумсемпры белели рядом. Кто бы ни вырезал «Трус» у него на груди, хотел ранить его так же, как и Поттер. Они ничем не отличались, так что проще было винить его. «Хочу, чтобы он сдох», — подумал Драко, заходясь в неконтролируемых рыданиях, чувствуя тошноту и боль в животе, терзающие его хрупкое тело. — «Хочу, чтобы он сдох. Хочу, чтобы он был мертв». Драко почти не осознавал, когда рухнул на кафельный пол ванной, закрыв лицо руками, чувствуя, как горят его ожоги, наказание, через которое он прошел. Слезы катились по щекам; он всё еще не мог дышать. И он всё ещё желал ему смерти, когда потерял сознание. Всё еще желал смерти гребанному Гарри Поттеру.

~***~

Гарри был раздавлен. И это было правдой. Не прошло и суток с окончания битвы, а спокойствие уже казалось искусственным. Тонким и хрупким, словно нить. В его жизни никогда не было места покою, судьба никогда не была к нему столь благосклонна. Казалось, в любой момент кто-то придет и скажет, что Волдеморт не побежден и Гарри нужно немедленно вернуться в Англию. Впрочем, в этот раз он не был уверен, что послушается. В этот раз он не находил достаточно причин, чтобы продолжать разрушать свою жизнь. Смерть Астории, ранение Тео, гибель Рона — всё это казалось каким-то наваждением. Гарри не мог думать об этих событиях как о реальных, потому что… как? Мир без улыбки Астории не мог считаться миром. Это было почти так же немыслимо, как сказать, что звёзды больше не светят или луна скрылась. Астория была умнее его, так что её отсутствие должно быть ошибкой. Кто-то или что-то совершило страшную ошибку, забрав её, потому что это просто не имело смысла. С другой стороны, он не знал, что случилось с Тео, но мысль о том, что тот так и не... так и не был с Полумной, что он провёл почти десятилетие, отрекаясь от этой любви из-за… моральных устоев или какой-то ерунды… было смешно. Как он мог быть таким идиотом? А Рон… Это было самым нелепым. Рон пообещал, что всё будет хорошо. Он сказал, что они посмеются над этим, но Гарри эта шутка не казалась смешной. Ему хотелось крикнуть чему-то там наверху, что можно уже перестать играть, потому что это не смешно, но ничего не происходило. Часы шли, а Рон не… Рон не появлялся. Гарри не понимал, как он сможет смеяться над этим в будущем. Над этим мгновением. Как сможет оглянуться назад и улыбнуться, вспоминая последние минуты с ним. Гарри не мог представить жизнь, в которой он смирился бы с этой смертью и пошёл бы дальше, как это было с другими погибшими. Потому что Рон был другим. Рон был половиной его души. Гарри не был уверен, что сможет объяснить кому-либо, что значил для него Рон, и не верил, что кто-то вообще способен это понять. Это был особый тип отношений, связь, которую Гарри был уверен, что никогда не найдёт в другом человеке. Никогда. Любовь превыше той любви, которую все стремятся испытать, — вроде той, что он чувствовал к Драко или Рон к Гермионе. Их связь была совершенно электризующей, иной, пьянящей. Гарри Поттер встретил Рона Уизли в возрасте одиннадцати лет, и хотя это случилось не сразу, со временем он почувствовал, как все его клетки сливаются с клетками этого рыжего мальчишки с кривой улыбкой, который верил, что заслуживает меньше, чем на самом деле заслуживал, и жаждал больше, чем кто-либо мог понять. Гарри усвоил, что несмотря ни на что, Рон всегда возвращался. Люди приходили и уходили, трудности становились невыносимыми, ссоры казались фатальными, но Рон? В конце концов, Рон всегда оказывался рядом. Рон возвращался к ним. Поэтому нет, Гарри не мог вспоминать протез, который, рыдая, сжимала Гермиона, и думать: «О да, Рон мертв», потому что был уверен — тот вернется. В любой момент. Гарри ляжет спать, а потом проснётся, и Чарли войдёт в комнату вместе с его другом и скажет, что всё это было недоразумением и что (ха, как забавно) он аппарировал на другой конец страны, и всё просто неправильно истолковали. Рон вернётся. Нужно только подождать. — Гарри? Гарри вздрогнул, обернувшись на голос, раздавшийся сбоку. И из всех ситуаций, это была, пожалуй, самая нелепая. Драко, забывший его. Забывший всё, через что они прошли. Драко приподнялся на кровати и взял Гарри за руку, отчего тот вздрогнул снова. Предполагалось, что Драко его ненавидит и не знает, кто он такой. Гарри ничего не понимал, кроме того, что его переполненный мыслями разум внезапно прояснился. Ты здесь, — запела его кожа, ощутив его близость. Ты здесь. Ты вернулся. Понимаешь ли ты, что я сравнял бы этот мир с землей, чтобы найти тебя? Не уходи снова, пожалуйста. Не бросай меня. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Привет, Драко. Драко, с затравленным взглядом, притянул его ещё ближе, словно изголодавшись. Гарри оказался лежащим на боку на матрасе, лицом к лицу с ним. Он был прекрасен. Гарри так сильно по нему скучал. Больно было осознавать, что мысль о его потере была даже хуже того, что случилось. — Гарри… — произнес он. У Гарри перехватило дыхание, когда Драко начал отчаянно разглядывать его лицо. Он взял его в свои ладони, проводя большими пальцами по щекам, векам, губам, не веря, что видит его перед собой, что он здесь. Глаза Драко наполнились слезами, когда он улыбнулся, глядя на Гарри как на чудо. — Гарри… ты жив. Ты… ты жив. Его голос звучал так, будто это было единственным, чего он желал. И выдержка, которую Гарри так старательно поддерживал, рухнула в один миг. Его лицо исказилось в гримасе боли — сильнее, чем когда погибла Макгонагалл, — он начал хватать воздух ртом, слишком глубоко, слишком резко, словно ему внезапно стало нечем дышать. Он не хотел этого. Хотел, чтобы это прекратилось, ведь ничего плохого не случилось. Ничего. Война окончена. Битвы позади. Жизнь в подполье, словно у крыс… пророчество исполнилось. Им удалось выбраться из страны благодаря Кикимеру, и теперь они в Румынии, в одном из домов Чарли при заповеднике драконов. Всё было хорошо. Но не ощущалось так. Сердце, голова, легкие — всё болело так, будто его разорвали надвое. Ему нужно было, чтобы кто-то вырубил его, чтобы Драко остановил его, потому что он не имел права плакать. Не было причин. Ничего плохого не случилось. Ничего плохого. Ничего… Драко обхватил Гарри за затылок и притянул к своей груди, заставив его уткнуться в неё лицом и вцепиться в Драко. Словно в спасательный круг. — Прости, — прошептал Драко, пока Гарри выдыхал всхлип за всхлипом. Он не мог остановиться. — Прости, милый. Прости. Теперь ты здесь, ты со мной. С тобой ничего плохого не случится. Я позабочусь о тебе. — Не могу. Это… всё кончится… всё… всё рухнет… — Я здесь. Мы справились, — сказал Драко, игнорируя его бессвязную речь. — Мы оба выжили. Мы сдержали обещание. Гарри не понимал, почему теперь Драко его помнит, почему помнит обещания; но он не мог сосредоточиться ни на чём, кроме жгучести этих слов, потому что они были одновременно и благословением, и карой. Гарри не знал, что бы он делал, если бы Драко умер, но он также не знал, что делать сейчас. Остаться в живых не казалось наградой. Гарри вспоминал Рона. В конце концов, они с Гермионой всегда считали, что стоит доверить свою жизнь Гарри, который чувствовал, что способен отдать им своё сердце, лишь бы их сердца снова забились, а Рон отдал бы ему свои лёгкие, чтобы он мог дышать. И в итоге он отдал гораздо больше. Рон отдал ему свои последние слова, свое тело. Рон отдал ему свою жизнь, чтобы избавить Гарри от мучительного выбора между ним и Драко. Так что да, он сдержал обещание. Но какой ценой? — Прости, — прошептал Драко, видя, что его слова сделали только хуже. — Прости. Прости. Про… Он больше ничего не мог ему сказать, и Гарри вцепился в него изо всех сил, словно веря, что если достаточно сильно постараться, то они с Драко станут одним целым, смешав свою кожу, кости и клетки. Гарри сжимал его футболку в кулаке. Вжимал подбородок в грудь. Драко обнимал его так, будто надеялся собрать воедино все его разбитые части. Это то, что он искал девять лет. Почти десять. Это. Этот момент, когда всё заканчивается, опасность угасает и Гарри наконец может… жить. Просто жить. Ощущалось как вход в новую преисподнюю. — Прости, — без устали шептал Драко. — Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Ты не виноват. Ни в чем нет твоей вины, Гарри. Мне так жаль, любимый, прости, прости, что тебе пришлось нести это в одиночку, что ты чувствовал, будто это твой долг. Гарри чувствовал себя маленьким ребёнком. Он чувствовал острую потребность в защите, в объятиях, в том, чтобы ему сказали, что всё наладится, хотя он не мог заставить себя поверить в это. Ему нужна была Молли и её поцелуи в волосы. Ему нужна была Гермиона и её объятия. Ему нужен был Рон и его легкие касания, говорившие: «я здесь». Но ничего этого больше не было. Всё исчезло. И Гарри исчез вместе с этим. — Сколько ты помнишь? — спросил Гарри, отчаянно пытаясь думать о чём-то другом. — Сколько?.. Что ты знаешь? Драко попытался отстраниться, чтобы увидеть его лицо, но Гарри только сильнее вжался в его грудь, желая исчезнуть. Кожа горела — Гарри полагал, что это из-за заживающих ожогов. Драко, казалось, пытался восстановить события в памяти. Он осторожно коснулся своей Метки поверх головы Гарри. — Есть что-то, что я должен знать? — Мы победили, — сказал Гарри сорванным голосом, чувствуя всю пустоту этих слов. Он попытался произнести их снова: — Мы победили. — Я помню, что слышал это, но не видел. — Ты знаешь… знаешь, что случилось в… в последней битве? Драко ответил не сразу. — Нет. — Значит, нет… ты не помнишь. — Только до того момента, как мы отправились в Особняк Поттеров, — признал он, снова гладя Гарри по волосам. — Сколько времени прошло с тех пор? — Астория мертва, — выпалил Гарри, желая перестать плакать, и начать смеяться. — Рон мёртв. Тео тяжело ранен. Я не знаю, кто… я не знаю, что ещё. Голос звучал жестко и безжалостно, словно если произнести это быстро и грубо, это смягчит удар. Гарри подумал об Астории. О её улыбке, которая, казалось, исцеляла любые беды. О её уме, её храбрости и о том, как она хотела помогать. Он подумал о Тео, о его «у тебя есть я», когда он услышал, как Драко говорит, что у него никого не осталось. О его молчаливом, но надежном присутствии и любви, проявлявшейся в мелочах. Дыхание снова перехватило. Легкие сжались. Давление в груди, в животе, во всём нутре стало таким невыносимым, что Гарри почувствовал, будто только что снова их потерял. В очередной раз. Это уничтожит его, добьёт то немногое, что война оставила от него самого. И было очевидно, что Драко не знает, что делать, как предотвратить его крушение. Гарри и не ждал, что он сможет. — Прости, прости, — бессвязно повторял он, пока слёзы мочили ткань. — Гарри, мне так жаль. Скажи, что я могу сделать, и я сделаю. Что угодно. Что бы ты ни попросил… — Ты ничего не можешь сделать. И тогда он просто крепче его обнял.

~***~

Похороны Рона состоялись через несколько недель после битвы, и Гарри не смог на них пойти. Он даже не подумал попросить Кикимера отвести его. Не потому, что не хотел (хотя в глубине души действительно так и было), а потому, что Драко не мог ступить на землю Англии без того, чтобы над его головой не вспыхнул сигнал к аресту. К тому же, Кингсли как раз занимался организационными делами, а Чарли не было с ними в убежище, так что если бы Гарри отлучился на день посмотреть, как хоронят останки его лучшего друга, Драко остался бы один, а он был слишком нестабилен, чтобы Гарри мог доверять, что к его возвращению не случится какой-нибудь беды. Так что же он сделал? Он смотрел церемонию глазами Гермионы. Её устроили на одном из кладбищ неподалёку от прежней Норы, там же, где была похоронена мать Полумны Лавгуд. Гермиона стояла в первом ряду, а перед ними высился гроб длиной не больше метра — в нем лежало всё, что удалось опознать как останки Рона. Людей было немного: Уизли и еще от силы человек десять. Многие погибли, и в те дни похороны шли одни за другими. Глядя на то, как Молли поднимается на помост, Гарри задался вопросом: хоронят ли сегодня и Симуса? Нашелся ли кто-то, кто опознал его тело в Особняке Поттеров и похоронил там, где лежал Дин, — там, где Симус говорил, что хотел бы упокоиться навечно. После тех часов после битвы Гарри больше не срывался. Он выплакал всё, что мог, в обьятиях Драко и пообещал себе быть сильным. Рон умер не для того, чтобы Гарри был несчастен. Он почти слышал его голос, велящий перестать ныть. И всё же, глядя, как Молли выходит на помост, Гарри знал, что, вероятно, находится на грани очередного срыва. — Я даже не знаю, что должна говорить, — произнесла она, глядя на собравшихся. Никто ничего не сказал и не прокомментировал — они и до этого все молчали. И Гарри, и они воспринимали похороны как нечто повторяющееся и в то же время душераздирающее. Что тут говорить? Что Рон теперь в лучшем месте? Что ему пришлось умереть, чтобы там оказаться? Молли дрожащими руками сжимала листок с речью. Гарри хотелось обнять её и сказать, что он понимает. Или что хотя бы разделяет её боль. Что они оба в тот день потеряли половину своей жизни. — Рон… Рон… — запинаясь, начала она. Голос её тоже дрожал. — Я не знаю, почему он здесь… это… это не имеет смысла… По крайней мере, теперь он знал, что не один так думает. То, что происходило, было неправдоподобно. Гарри никогда не думал, что переживёт Рона, никогда не представлял себя в этой ситуации. Он всегда верил, что если это случится, то он уйдёт вместе с ним. — Мы были в самой гуще битвы, когда ты погиб, — снова заговорила Молли. Для Гарри эти слова были как кол в сердце. Она смотрела прямо на гроб с останками своего сына. — Билл и Артур только что попали под проклятие. Гермиона указала мне, где ты должен был быть — под щитом, защищавшим от огня. Остальные из нас сражались, и хоть я и волновалась, но на несколько секунд… мне стало всё равно, понимаешь? Мне было всё равно, что ты в смертельной опасности. Я знаю, как это звучит, но нет... причина в том… хочешь узнать, почему? Гарри закрыл глаза, представляя сцену в голове. Билл и Артур на земле. Гермиона кричит Молли, что Гаррми с Роном под защитой Протего. Все уверены: несмотря ни на что, беспокоиться особо не о чем. — Хочешь знать, почему мне было всё равно? Кто-то в толпе всхлипнул. Молли разорвала листок с речью, которую она всё равно не читала. Это было жестоко. Это бесчеловечно заставлять мать прощаться с третьим ребенком, и всё же она держалась с достоинством — в отличие от него. Гарри хотел, чтобы Молли одолжила ему немного своей силы. — Потому что ты всегда выживаешь, Рон. Гарри тяжело осел, прижав кулак ко рту. Его сердце снова разбилось. — Ты всегда выживаешь. Ты всегда возвращаешься. Ты всегда доказываешь мне, что волноваться за тебя бессмысленно, потому что ты выживаешь там, где это невозможно, и заставляешь меня иначе смотреть на риски. Ты даёшь мне понять, что твоя сила простирается дальше, чем я могу осознать. Мне даже в голову не пришло, что с тобой могло что-то случиться, потому что ты был с Гарри, Гермиона была рядом. Что такого ужасного могло произойти? Ты бы вернулся ко мне. Хотя Молли откровенно плакала, во взгляде её всё ещё была женщина, готовая идти дальше, не сдаваться, и Гарри наконец понял, почему Дамблдор говорил, что сила любви так велика. Он имел в виду не любовь вообще, а любовь матери. Женщины. Ни один мужчина никогда не сможет этого понять, никогда не сможет сделать то, что сделала Молли. Женщины рождаются с болью, прибитой к их спинам, словно крест, и учатся носить её как оружие, позволяющее им идти по жизни. В конце концов, кто остановил первую войну? И какая женщина помогла им выиграть вторую? Мужчины не умеют любить так безусловно. Гарри вытер слёзы рукавом футболки, вздохнул и посмотрел на лицо Молли — той, которую он так хотел называть мамой, — на то, как оно ломается и вновь собирается на его глазах. Ему хотелось сказать ей так много. Прости. Мы были вместе, и я бросил его. Он сказал мне, что выживет, я поверил ему, и теперь я никогда не смогу это изменить. Никогда не смогу вернуться в тот момент и придумать способ спасти их обоих. Драко и его. Предполагалось, что мы будем вместе, а когда мы были вместе, с нами ничего не случалось. Ничто нас не трогало. Мы были неуязвимы. Нас ранили только тогда, когда мы разделялись. — Ты всю свою жизнь только и делал, что отдалялся. Отдалялся от меня, от своих братьев и даже от друзей. — Молли пошатнулась, глядя на ящик с останками. Её голос был тоньше нити. — Ты вечно оставлял нас всех позади. Быть с тобой означало вечно догонять тебя. Но несмотря на то что ты уходил, Рон, ты всегда возвращался. Ты всегда возвращался. Всегда… Джордж что-то уронил на другом конце и вышел, не в силах больше оставаться там. Артур и Билл едва соображали, их будто и не было здесь. Перси не переставал дрожать. Чарли был в белом. Молли закрыла лицо руками. — Это слишком много... попросить тебя сделать это сейчас? Гарри почувствовал, как эти слова врезаются в его грудь, в кожу головы, в кишки. Горло сжалось. Молли рухнула на пол, уткнувшись в ладони. — Я никогда ничего у тебя не просила по-настоящему, но сейчас я прошу... пожалуйста. Пожалуйста, мальчик мой, мой прекрасный мальчик — вернись. — Плечи стоящей на коленях Молли непрестанно вздрагивали. — Прости, что никогда не говорила тебе... Я никогда не говорила, что в ту ночь, когда ты родился, небо было таким звездным, что казалось, оно обрушится на нас. Ты знаешь это, Рон? Младенец. Двое взрослых. Плач и две улыбки. Новая жизнь. Надежда. Звёзды засияли, и тьма отступила. — Ты родился в звездную ночь, и мы могли сосчитать все созвездия. Ты особенный. Мой мальчик — мой сын. Моя... моя жизнь. Пожалуйста, Рон, что я должна сделать? — Молли сидела на помосте. Наконец она отняла руки от лица и посмотрела вниз. Гарри дрожал вместе с ней. Он чувствовал её отчаяние как своё собственное. — Что мне делать? Не оставляй меня. Только не ты. Пожалуйста!.. Она зашлась в рыданиях. Гарри казалось, он никогда в жизни не слышал, чтобы она так плакала. Гермиона двинулась, и изображение сместилось на землю — Гарри был благодарен за это. — Вернись… Пожалуйста. Однако не смотреть было недостаточно, чтобы спастись от этой безысходности. Гарри закрыл глаза, зажал уши, сделал шаг назад — и всё равно крики Молли были такими громкими, наполненными такой болью и беспомощностью, что он не мог перестать их слышать. Не мог перестать слышать, как она умоляет Рона вернуться и сказать, что всё это было ложью. Или вернуться чудом. Гарри хотел перестать её слышать — и перестать плакать тоже. Он чувствовал себя бесполезным, чувствовал себя лицемером. Ведь он, Рон и Гермиона отдалились друг от друга во время войны — но по его вине. Гарри сам воздвиг барьер, слишком боясь потерять их, боясь создать те глубокие связи, которые в итоге разрушили бы его. Он даже не осознавал этого, но лишил себя человечности до такой степени, что его мотивация в войне даже не была связана со спасением мира. Не ради общего блага. А просто чтобы победить Волдеморта и Пожирателей. Отомстить. Ничего больше. Он перестал интересоваться именами беженцев, перестал узнавать их жизни, истории, семьи, страхи и мечты, — он сосредоточился только на поиске Нагайны. Возможно, часть его воспринимала это как паузу в жизни. Когда всё закончится, можно будет вернуться к нормальности. Но осталась лишь река крови. Он не знал Рона во время войны. Не заметил, в какой момент тот повзрослел, в какой момент увидел Драко другими глазами. Он никогда не спрашивал, как чувствует себя его нога после создания первого протеза. Никогда не спрашивал о его инвалидности и последствиях. Гарри не было рядом в тот день, когда Рон впервые полетел после своего несчастного случая, — он был занят попытками победить Волдеморта. И вот теперь он победил. Но где было то воспоминание? Гарри предпочёл бы иметь его. Когда Гермиона перестала смотреть в землю и снова подняла взгляд, Молли всё еще рыдала. Она сделала шаг вперед и среди бумаг вытянула один особенный лист. Заламинированный, чистый, блестящий. Гермиона сосредоточилась, пытаясь разглядеть его. Гарри услышал только звук собственного падения, когда узнал его. Это был рисунок, который он подарил ей на Рождество. Последний раз, когда он видел их всех счастливыми. Последний раз, когда видел их искренние улыбки. И Гарри, как всегда, не был частью этого воспоминания. Хотя и присутствовал.

~***~

Первые недели после битвы были самыми тяжёлыми — и для Гарри, и для Драко. До того момента они не знали, насколько сильно Волдеморт повредил его рассудок, но Гарри каждый день сталкивался с новым Драко. С тем, кто помнил только первую битву. С тем, кто знал всё, через что они прошли. С Астаротом. С тем, кто застрял в воспоминаниях о пытках Нарциссы. С тем, кто не осознавал себя и думал, что живёт с матерью. Гарри не знал, как с этим справляться. Это было слишком. Особенно учитывая, что он только что проиграл. Потому что они проиграли. Гарри был не в силах видеть в случившемся победу. Волдеморт был мёртв — да, но какой ценой? Если все мертвы, если большинство тех, кто был ему дорог, уже ушли, как можно было назвать случившееся «победой»? МакГонагалл всегда говорила ему, что нельзя сдаваться, потому что это проявление неуважения; потому что это значит, что все смерти были напрасны. Но Гарри чувствовал именно это, даже когда Волдеморт стал не более чем растерзанным толпой телом. Он не мог избавиться от мысли, что всё, что произошло, было… напрасным. Затишье казалось призрачным. «После» было не наградой, а наказанием. Стены убежища сжимались. Бывали дни, когда Драко ненавидел его и не помнил. Гарри до тошноты тосковал по Рону. Мысленно он постоянно возвращался в Хогвартс, осознавая, что эти воспоминания принадлежат другому человеку и другой жизни. Как однажды сказал ему Драко: может, Хогвартс и был сном. Гарри не мог перестать думать, не мог перестать пытаться вспомнить свою спальню в замке, стараясь восстановить в памяти каждую деталь, которая тогда казалась такой незначительной, а теперь ощущалась как целый мир. Разбросанные у кровати носки. На половину собранный сундук Рона рядом с его собственным. Вещи Невилла, разложенные в идеальном порядке в другом углу. Вещи Симуса и Дина, которые перемешались так, что казалось уже стали общими. Если Гарри закрывал глаза, он иногда слышал, как Рон, Дин и Симус спорят о «Пушках». Как Невилл робко высказывает мнение о тактике игроков. Если он концентрировался достаточно сильно, то видел, как Рон поворачивается к нему и, положив руку ему на колено, спрашивает: — А ты что думаешь, Гарри? Не из вежливости, не чтобы завязать разговор или дать ему почувствовать себя частью компании, а потому что ему действительно было важно, что думает Гарри. Ему всегда было важно. Каждое действие Рона, каждое его слово — ему всегда хотелось знать, что Гарри думает об этом, даже если он не всегда выражал это словами. Гарри видел Большой Зал. Каждый стол на своём месте: Слизерин, Хаффлпафф, Рейвенкло и Гриффиндор. Он почти чувствовал аромат пиршеств, слышал дружеский гул, шум. Гермиона, читающая газету, Рон, поедающий три блюда одновременно, весь их курс, заходящийся смехом. Малфой на другом конце зала, рассказывающий какую-то историю настолько громко, что Гарри мог разобрать каждое слово. Но когда он просыпался, ничего этого не было. Иногда он думал и о Хагриде. Гарри задавался вопросом: не совершил ли он ошибку в какой-то момент, мог ли он изменить исход его преданности? Возможно, если бы он действовал иначе, Хагрид никогда бы не предал его, посчитав, что за него стоит сражаться. Гарри прокручивал в голове каждое их взаимодействие, не понимая, что из этого было правдой, а что — ложью. Или всё было ложью? Он предпочитал этого не выяснять. Тем не менее, стоило признать: как бы много он ни фантазировал о Хогвартсе, в большинстве случаев, просыпаясь, он чувствовал облегчение от того, что рядом нет никого, кроме Драко. Иногда спящего. Иногда смотрящего на него. Иногда целующего его в лоб, словно это могло исцелить. Иногда — находящегося как можно дальше от него. Но здесь. Живого и невредимого. И Гарри — с чувством вины, ярости и отвращения — не мог не думать о том, что, в конце концов, не вся война была лишь резней, кровью и пытками. Не всё было плохо. Потому что он нашел Драко. Этой ночью, Драко проснулся на другом краю кровати, и увидел Гарри, который сидел поверх одеял, прислонившись спиной к изголовью. Позже Драко скажет ему, что смотрел на его профиль в лунном свете и думал о том, что тот выглядит опустошенным и в то же время сокрушительно прекрасным. Он мог бы часами любоваться грубой линией его челюсти, цветом волос, тенью ресниц. Он знал его наизусть. Каждый изгиб и дюйм его кожи был выжжен где-то внутри него. Драко чувствовал себя отчаянно счастливым, просто глядя на него. Но он не знал почему. Гарри тогда посмотрел на него в ответ, не имея ни малейшего представления, о чем тот думает. Драко казался загипнотизированным. Он много раз смотрел на него так во время войны. Словно в нём были заключены все секреты вселенной, словно Гарри самое драгоценное, что у него есть. Но сейчас было что-то иное. Его глаза сияли иначе. Это была смесь изумления и благоговения, неверия в то, что он видит перед собой. И одновременно — страха. — Драко? — спросил Гарри, заранее чувствуя, как разбивается его сердце. Драко одарил его нежной улыбкой. Улыбкой, совсем ему не свойственной. — Привет, — ответил он. — Почему я здесь? Гарри почувствовал, как эта фраза ломает его, но в этом не было ничего нового. Неважно, сколько раз он слышал это — то, что Драко не помнил, продолжало ранить так же сильно, как и в первый раз. — Потому что Волдеморт победил почти десять лет назад… — Волдеморт? Драко сел на кровати, всё еще глядя на него. Словно только что нашел сокровище, потерянную драгоценность. Гарри не был уверен, что Драко способен смотреть на него так — не после всего, что они пережили. Глаза защипало, словно их опалило огнем. — Прости, но… — сказал Драко, всё ещё улыбаясь, — кто ты? Гарри устало, побежденно выдохнул. Печально. Не ответив, он взял его за руку. — Я Гарри Поттер. — Это не проясняет ситуацию. Ты для меня незнакомец. — Драко посмотрел на их переплетенные руки. — Погоди, мы с тобой?.. Гарри резко отпустил руку, понимая, что для Драко это, должно быть, странно. Но тот перехватил его ладонь на полпути. — Нет, — прошептал он. — Не переставай касаться меня. Когда ты это делаешь, в моей голове всё успокаивается. — Да? — Да. Так что кем бы ты ни был, Гарри Поттер, считай себя счастливчиком. Гарри посмотрел на него. В груди все сжалось от одного лишь этого простого действия. Потому что Драко выглядел невинным, человеком без груза всех этих смертей, войн и боли. Это было его величайшим желанием и одновременно его погибелью. Гарри был окончательно и бесповоротно погублен, потому что он будет следовать за ним до скончания времён. Пока на земле не останется ни души. Это было так. К сожалению, это всегда будет так. — Я и есть счастливчик. Он нашел его. Они были друг у друга. Это было самым важным. Таков был вкус свободы.

~***~

В один из тех дней, когда рассудок Драко был в порядке, Гарри решился поговорить с ним о чем-то, что, судя по всему, мучило его уже несколько недель. Драко это чувствовал. После того как Гарри убедился, что Драко помнит, он весь день держался поблизости, словно набираясь смелости заговорить. В конце концов он решился — как раз когда Драко записывал то, что не хотел забыть. Тео ранен. Почти все мертвы. Всё разрушено. — Драко… — сказал Гарри, входя в комнату. Драко только что записал, что случилось с поместьем Малфоев. — Да? Лицо Гарри было бесстрастным, когда тот поднял взгляд. Драко не смог бы понять, что означает его выражение, даже если бы захотел. Что-то подсказывало ему, что не всё в порядке, но он просто ждал. Правда не заставила себя долго ждать. — Полумна беременна. Фраза повисла в тишине. Драко не знал, что сказать. Он невольно подумал о Тео, задаваясь вопросом, что бы тот почувствовал, узнай он о том, что Полумна нашла кого-то вскоре после последней битвы. Что, возможно, она обретет свое «долго и счастливо» с кем-то еще. А что, если однажды он очнётся? Что, если они найдут лекарство от его болезни? Что подумал бы Тео, увидев её с ребёнком, который не от него? — Ох. О, это… это здорово, — выдавил Драко, проглатывая подступивший к горлу ком, когда он невольно представил счастливую семью Полумны и Тео. Ему казалось, будто это он потерял её, а не его друг. — Ей пойдет это на пользу, к тому же рядом… Эвелина, ты сказал? Э-э… а кто… кто отец? — Драко. На несколько секунд хмурое лицо Гарри стало болезненным. Измученным. Он просто смотрел на него. И Драко понял, что тот хотел сказать. — Ох, — прошептал он, выпуская воздух. — О, Мерлин. Ох. Тео ничего не потеряет. Потому что Тео и был отцом. Драко не знал, что хуже: то, что Полумна нашла бы кого-то другого, или то, что она ждет ребенка от Тео — человека, которого больше нет. Драко не видел травм своего друга, но если это было хоть отдаленно похоже на состояние Люциуса, на то, каким стал его отец после Империуса… — И она… оставит его? — спросил он, мысленно поздравляя себя с тем, что голос звучит спокойно. Гарри кивнул. Драко протянул руки, и Гарри, не раздумывая, шагнул к нему, заключая в объятия. Драко уткнулся лицом ему в грудь, впитывая дурманящий запах, а Гарри с характерной ему преданностью принялся гладить его по волосам. На мгновение они растворились в этом объятии, и покой разлился по мышцам. — Думаю, Кикимер им нужнее, чем нам, — тихо сказал Драко. — Можешь сказать ему, чтобы возвращался только тогда, когда мы его позовем. — Да, — выдохнул Гарри с улыбкой, которую Драко мог почувствовать. — Я скучал по тому, что ты был голосом разума из нас двоих. Драко задался вопросом: как давно у Гарри не было возможности просто поговорить с той версией его, которая не балансировала на грани безумия. — Я здесь, — ответил он с щемящим чувством в груди. Гарри поцеловал его в лоб. — Всегда буду здесь. Даже если на следующий день он ничего не вспомнит, не всё было безнадежно. С течением времени разум Драко восстанавливался. По крайней мере, он перестал просыпаться каждый день с абсолютно разными воспоминаниями. В голове всё еще царил хаос: он путал хронологию, не знал точно, когда случились те или иные вещи и случались ли они вообще, но это определенно было лучше, чем в первый день. Постепенно разные версии его личности сплавлялись в одну новую — это уже не был тот Драко, каким он был до окончания войны, но и не тот, что в её начале. И всё благодаря мадам Помфри. Гарри написал Уизли о том, что происходит, и Молли взяла ситуацию в свои руки, умоляя мадам Помфри навещать их раз в десять дней, чтобы помочь Драко вернуть рассудок. Магический мир лежал в руинах. Сотни раненых. Не было восстановлено и половины. Но мадам Помфри всё равно приходила. Каждые десять дней она навещала Драко. Помогала ему восстанавливать разум. Драко знал, что она делает это не ради него — у неё были свои мотивы, — но был благодарен. Гарри был благодарен еще больше. Возможно, поэтому она и приходила. Ради Гарри. Если кто и заслуживал счастья в этом мире, так это Гарри. В тот день Драко проснулся шестнадцатилетним. Его отец был в Азкабане. Он только что принял Метку. Накануне вечером мать заходила к нему в комнату поговорить и убаюкивала его, как маленького. Утром он увидел рядом спящего Гарри, который выглядел почти на двенадцать лет старше, — и Драко потерял голову. А потом вспомнил. Не всё. Не то, что следовало бы. Он вспомнил отчаяние, слезы, паническую атаку, грязное зеркало. Драко увидел себя: он думал, что умрет, и хотел этого, но в то же время жаждал жить. А потом — зеленые глаза. Потом — парень, сражающийся с ним. Потом — заклятие. Сектумсемпра. Драко вспомнил, как лежал на полу, шепча Гарри, что не хочет умирать. Вспомнил Гарри, стоящего на коленях рядом с ним с таким выражением лица, будто это была величайшая ошибка в его жизни. Он вспомнил это и отпрянул, словно обжегся. Гарри произнес кодовое слово, и до Драко смутно дошло, что ему не шестнадцать, но он всё еще не помнил ничего, кроме этого последнего эпизода. Гарри ответил на часть его вопросов, а затем ушел обедать в другую комнату, потому что Драко не переставал дрожать, когда тот был рядом. Сам же Драко всё время думал о том, что стало с его родителями и почему он оказался именно с Поттером — и почему его сердце так переполняется чувствами при одном взгляде на него. Однако какая-то часть его души советовала не спрашивать. Есть вещи, которые лучше не знать. Мадам Помфри пришла через час после завтрака. Они сидели в гостиной их дома (ну, или того, что он считал их домом). Драко помнил её по тому времени, когда она выхаживала его после Сектумсемпры — того случая, который произошел давным-давно, но ощущался недавним. Словно это было вчера. Тогда мадам Помфри выглядела обеспокоенной, почти по-матерински: женщина, которая хотела помочь во что бы то ни стало. Та, что стояла перед ним сейчас, смотрела на него с ненавистью. — Простите, — пробормотал он, пока она проверяла его состояние. Драко не мог сдержаться. Он чувствовал, что должен извиниться. В чем бы он ни был виноват — он обязан был попросить прощения. Женщина не посмотрела на него, но резко замерла. — Я не… не до конца понимаю, что именно он совершил, — снова заговорил он, с трудом сглотнув. Не нужно было уточнять, что под словом «он» он имел в виду самого себя. Астарота. Человека, в которого он, по идее, превратился. — Но… простите. — Нет. Резкость, сила, с которой она выплюнула это слово, заставила его вздрогнуть. Казалось, она сдерживается из последних сил, чтобы не ударить его. Пальцы мадам Помфри с силой впились в его предплечья. Драко не сопротивлялся. — Я не доставлю тебе удовольствия приняв твои извинения, — прошипела она. Её глаза налились кровью. — Ты и так получил больше, чем заслуживаешь. И хуже всего было то... Что она была права. Драко смутно осознавал: что бы он ни совершил — это плохо. Очень плохо. Достаточно плохо, что Метка ныла всё утро, а ему хотелось содрать с себя кожу, лишь бы не видеть её. Настолько плохо, чтобы Гарри не мог смотреть ему в глаза, когда Драко спрашивал о своем прошлом. И при этом у Драко был Гарри. Он просыпался рядом с ним. Это действительно было больше, чем он заслуживал. — И всё же, мне жаль, — прошептал Драко. — Что ж, — отрезала мадам Помфри. — Так и должно быть. Сеанс с целительницей всё же помог, несмотря на враждебность. Не только потому, что Драко чувствовал, как его разум становится менее хрупким, но и потому, что он понял… одних извинений мало. Он совершил непростительные вещи. Простого сожаления недостаточно. И если он когда-нибудь хотел почувствовать, что выплатил долг, он не мог больше строить из себя жертву. От Гарри он знал, что Артур и Билл Уизли пострадали в битве от заклятий, похожих на то, что поразило Тео («Желейные мозги»), из-за чего они стали рассуждать как дети или скорее младенцы. Тео же получил черепно-мозговую травму в области левого полушария, как раз в зоне, отвечающей за речь; нечто похожее на то, что маглы называют афазией. Проклятие поразило всю его голову, словно вязкая масса, прилипшая к мозгу; но именно эта травма была самым опасным и одновременно тем, что Драко был полон решимости исправить. Ему нужно было выяснить причину: магия это или физический удар, — и вытащить друга из этого состояния. Драко собирался посвятить жизнь тому, чтобы обратить это заклятье. Зло нельзя отменить. Но он мог попытаться его исправить. Отталкиваясь от этих знаний, Драко поручил Кикимеру достать десятки книг о человеческом мозге — магловских и магических. Когда его воспоминания возвращались к нему целиком, Драко читал и выписывал полезное, применяя также свои знания биохимии и алхимии. Когда он помнил лишь частично, он пользовался своими заметками и продолжал исследования. Он чувствовал, что так он не только поможет Тео, но и почтит память Эрика. Всем хорошим, что он делал, он был обязан этому мальчику. Он надеялся, что где бы тот ни был, он не ненавидит его. Ему становилось лучше, да, но всё еще случались моменты, когда… всё шло прахом, в голове всё рассыпалось. Когда это случалось, Драко… Драко просто смотрел на заповедник драконов. Или вдаль, на море. Гарри не выносил сидеть взаперти, хотя и открытые пространства, где были волшебники, его не радовали. Драко полагал, что это из-за войны. Всё было из-за войны. Время от времени они выходили на прогулки, чтобы справиться с психологическими последствиями, которые она оставила. Они делали всё возможное, чтобы унять это чувство постоянной опасности и потребность вечно куда-то бежать. Отдых казался приглашением на казнь. Вот только некому было их искать. В тот день, когда срок изгнания почти подошел к концу, Драко чувствовал себя спокойнее и собраннее, чем обычно. Воспоминания были немного смутными, но они были. В тот день он чувствовал, что может идти вперед или хотя бы попытаться, не думая о какой-нибудь очередной жертве, изувеченной им самим. Он зажал Гарри на кухне и, словно нуждаясь в том, чтобы испить его до капли и впитать всё, что он олицетворяет, занимался с ним любовью, пока оба не выбились из сил. Что бы с ним ни происходило в тот момент, это помогало Гарри. Кто-то должен был быть сильным за двоих, а Гарри — его Гарри из плоти и крови — был слишком разбит для этого. Теперь Драко видел, каким маленьким был Гарри по сравнению с тем героем, которого он привык видеть раньше. Драко хотел спасти его от всей этой боли. Но он не мог. Драко не мог спасти даже самого себя. Единственное, что он мог — это обнимать его и шептать ему в волосы, когда тот просыпался. Позволять Гарри изливать ему всё, что требовало выхода. Позволять ему выплакать всё, что нужно было выплакать. Хотя Драко чаще всего не понимал, за что ему такая честь. Он определенно этого не заслуживал. Было слишком странно просто ходить рядом с ним, в точности запоминая следы, которые Гарри оставлял на песке. Странно пытаться жить новой жизнью, где они ужинали как обычная пара и спорили о бытовых мелочах вроде уборки. Отчасти это казалось искусственным, будто они делают не то, что должны: сражаться, планировать, быть мучениками или палачами… Но было приятно узнавать Гарри в контексте, не связанном с геноцидом. Под угрозой войны было невозможно считать их отношения «нормальными» или рожденными по здоровым канонам. Поэтому теперь, когда войны не стало, узнавать Гарри без груза ответственности за жизни невинных — и для Драко без ответственности за их смерти… это было завораживающе. Это делало его счастливым. Гарри любил летать и выписывать странные маневры в воздухе; смотреть на море вместе с ним, расспрашивая о его тайнах; покупать нелепые магловские вещицы, о которых ничего не знал и которые были совершенно бесполезны; напевать мелодии, которые запоминал случайно (и которые тоже были нелепыми). Его радовали готовка, рисование, поцелуи, разговоры с Драко, тепло и собаки. Драко заново учил его наизусть. — Смотри, — сказал Драко посреди улицы, указывая на вывеску «Канцтовары». — Давай зайдем. Гарри посмотрел на него, нахмурившись. По крайней мере, Драко вывел его из задумчивости. — Зачем? — Мне нравятся книги, — ответил Драко, переходя улицу. — А еще мне нравится оригами. — Да? Гарри переплел их пальцы. — Да, Гарри. Кикимер настаивал на том, что сам всё купит и принесет в убежище, но Драко считал, что им обоим полезнее пройтись. Просто прогуляться, вытащить Гарри из этого дома, как он уже говорил. И он знал, что он прав. Зайти в этот магазин, позволить ему выбрать бумагу и карандаши… что угодно, лишь бы он мог рисовать тех, кого любил. Драко купил набор бумаги, который, как он знал, пригодится для записей или оригами, а Гарри, не отпуская его руки, внимательно изучал карандаши и блокнот для набросков. Драко положил подбородок ему на плечо и вздохнул, придавая сил. Он не знал, нужны ли они Гарри, но если так — Драко был рядом, чтобы поддержать его. — Здравствуйте, добро пожаловать в… — начала девушка за прилавком, когда они подошли оплачивать покупки. Драко её не знал, но когда она увидела его, выражение её лица странно изменилось. — Драко?.. Драко Малфой? Он почувствовал, как Гарри напрягся одновременно с ним. Драко сжал палочку в кармане. Гарри шевельнул пальцами. Магия холодком пробежала по коже. — О боже мой, Драко… столько времени прошло. Я Мэри, помнишь меня? Я училась на курс младше, — продолжала она, не подозревая, что и Драко, и Гарри готовы атаковать при малейшем подозрении. — Я была лучшей подругой Астории, ты что, не знаешь, кто я?.. Драко внимательно рассматривал её. Волосы собраны в хвост, лицо выглядит гораздо дружелюбнее, чем в том смутном воспоминании, которое у него осталось. Если это вообще можно было назвать воспоминанием. Если его разум не пытался подсунуть несуществующие образы. — Да неважно, как ты? Как вы все? — затараторила Мэри, махнув рукой. У Драко мелькнуло слабое воспоминание о двух девушках, идущих за руку по Хогвартсу. — Сразу говорю, я хотела написать, но письма не доходят. В Великобритании все как сквозь землю провалились. Ну?.. Как вы? — Думаю, теперь ты можешь отправлять письма, Мэри, — спокойно ответил Драко. — О, это было бы чудесно. — улыбнулась Мэри, забрав и начав пробивать их покупки. Драко видел, как её улыбка становится шире. Её глаза слегка заблестели, словно от радости. — В любом случае, пока я не отправила письмо, мне хотелось бы узнать… как Астория? С ней всё хорошо? Я ничего о ней не слышала уже… годы. Как думаешь, не будет слишком странно написать ей сейчас? Драко ждал этого. Он ждал этого вопроса. И всё равно было больно. В памяти всплыл тот день, когда Астория рассказывала ему о своей сестре Элизабет. Он вспомнил ее упоминание о лучшей подруге-маглорожденной или первой любви, хотя не мог определить, когда это было сказано. Драко гадал, была ли женщина перед ним одной из причин, по которым Астория примкнула к Ордену. Одной из причин подставляться под удары, заклятия и раны. Умереть. Драко гадал, знает ли Мэри об этом. Не о том, что она умерла, конечно, а о том, что Астория сражалась против тех, кто хотел её уничтожить. Чтобы такие люди, как она, могли иметь будущее в Британии. Мэри с улыбкой приняла деньги, которые протянул ей всё еще напряженный Гарри. Она улыбалась так, будто в ней затеплилась надежда. Возможно, она уже подбирала слова для Астории, думала о том, что ей расскажет. Возможно, представляла встречу спустя столько лет, мечтая о жизни, которой, как Мэри еще не знала, у них никогда не будет. Астория никогда не ответит на это письмо, никогда не сможет развеять её сомнения или признаться во всём, что не успела. Астория не вернется. Астория и Мэри не увидятся в последний раз. Женщина вопросительно приподняла брови, упаковывая покупки. «Как думаешь, она мне ответит? — спрашивала она. — Ты, кто её знает, кто её видел, — думаешь, стоит ей написать?» Но затем Мэри подняла голову и встретилась взглядом с Драко. Её улыбка погасла. Дыхание перехватило. Словно она потеряла кого-то, кого на самом деле у неё уже давно не было. — Нет, — твердо сказала она. Драко старался сохранить бесстрастное лицо. — Мне жаль. — Нет. — Мэри улыбнулась. Улыбка вышла надломленной. — Это ведь ложь, да? — Астория… — Ты ведь лжешь? Она была… она чистокровная. Она… — Она погибла… — произнес Драко, сглатывая ком. — Погибла, пытаясь свергнуть Вол… Волдеморта. Мэри открывала и закрывала рот, выронив пакеты, которые собиралась им отдать. Гарри подхватил их магией. Драко понятия не имел, что она делает здесь, посреди магловского мира, и не смутит ли ее магия, но промолчал. Это было уже неважно. Мэри выглядела так, будто у неё вырвали сердце. Драко отнял его у неё. — Мне жаль, — сказал он, потому что больше сказать было нечего. Он почувствовал ладонь Гарри на своей пояснице — жест утешения, что было нелепо, ведь Гарри и Астория провели вместе больше времени, у них было больше общих историй. Хотя… Астория сумела понять Драко так, как никто другой. В буквальном смысле. Она смогла сопереживать ему и доверилась ему, когда никто другой этого не сделал; и Драко доверял Астории без тени сомнения. В голове промелькнул образ тела, разорванного пополам. Драко хотелось верить, что это лишь плод его воображения. — Можете?.. — прошептала Мэри. Ее голос звучал так, будто она рассыпалась на куски. — Можете уйти? Драко кивнул. Гарри тоже. Оба слегка поклонились, прежде чем выйти. Драко шел с высоко поднятым подбородком и расправленными плечами, стараясь не думать о той бездне раскаяния, в которую сейчас погружалась Мэри. Но всё равно оглянулся. Мэри спрятала лицо в ладонях, ее плечи сотрясались. — Пойдем домой, — пробормотал Гарри, беря его под руку. Драко не знал, что именно это значит, но раз Гарри был рядом, значит он уже дома.

~***~

Драко как никогда прежде утвердился в мысли, что дом — это не место, а человек, в тот день, когда им сообщили: помилование готово, и он может снова ступить на землю Англии. Уже несколько месяцев он вел дневник, где описывал всё, что произошло за последние девять лет, на случай, если однажды проснется и ничего не вспомнит. Драко открывал его каждый день, даже когда чувствовал, что он — это он. Ему всегда казалось, что он что-то забывает. Утром, когда портключ перенес их в Англию, их встретил Кингсли Шеклболт. Он предложил им свой дом, пока они не найдут подходящее жилье, и Гарри, не раздумывая, согласился. Другими вариантами были Гриммо или наполовину отстроенная Нора. Лучше было остаться в месте заброшенном, но лишенном старых воспоминаний, в которых можно было потеряться. Гарри и Драко заняли самую большую комнату, и Кингсли сказал, чтобы они обращались к нему по любому поводу — он всегда будет в конце коридора. Драко смотрел на дом, на старые стены, и хотя понимал, что это временно — ведь как только восстановят другие районы магического мира, им придется уехать и обустроиться в другом месте, — не это казалось ему временным. Временной казалась... сама Великобритания. Это не ощущалось как возвращение домой, скорее как остановка в пути; передышка перед отправлением в другой пункт назначения. — Хочешь чем-нибудь заняться? — спросил Гарри, когда они закончили разбирать вещи. Он всё еще пользовался палочкой, которая когда-то принадлежала Драко, несмотря на то что был хозяином Бузинной палочки. Драко взял блокнот и в тысячный раз пробежал глазами по написанной там унылой истории. — Где тело моего отца? Гарри, направлявшийся к нему, замер на полпути. Драко поднял взгляд. Он ненавидел видеть Гарри таким: беспомощным, уязвленным, словно тот не знал, что делать. Драко шагнул вперед, сокращая разделявшее их расстояние. — Всё в порядке, — прошептал он, беря его за руки. Он смутно задался вопросом, говорил ли он ему это раньше и не забыл ли записать ответ. — Всё хорошо, ты можешь мне сказать. Гарри вздохнул, прислонившись своим лбом к его. Драко закрыл глаза. Мысли успокоились, пока кожа нагревалась от близости. — Его похоронили. Гермиона сказала мне об этом несколько дней назад. — Драко заставил себя игнорировать тяжесть в груди, мешавшую дышать. — Он... на территории поместья. Малфой Мэнора. — Но это ведь хорошо, правда? — Драко глубоко вздохнул, почувствовав слабое облегчение. — Там есть склеп. Так и положено. Там мама… — Драко. — Гарри с трудом сглотнул. — Ты не помнишь, что случилось с Мэнором? Драко отстранился, чтобы открыть блокнот. Пальцы дрожали. Он перелистывал страницы, пока не нашел фото другого особняка, напомнившего ему его собственный. Там изящным почерком было выведено объяснение. Его разрушили. Волдеморт сделал это, чтобы убить его. Орден сбросил первые бомбы, но это он разрушил твой дом, чтобы навредить тебе, обойдя защиту поместья. Драко опустил блокнот и снова закрыл глаза. Гарри коснулся его щеки так осторожно, что он едва почувствовал его прикосновение. — Ты можешь отвести меня туда? — спросил он. Спустя всего несколько минут Гарри перенес их обоих на пустынное поле — полностью выжженное и пропитанное темной магией. Повсюду были руины. Трупы. Или то, что Драко принял за трупы. Стояли лишь несколько уцелевших деревьев, остальное... было уничтожено. Единственное, что выдавало присутствие здесь дома в прошлом, — это разбросанные бетонные блоки; в остальном можно было сказать, что здесь никогда не жила семья, не рос мальчик, веривший, что мир принадлежит ему, и не рождалась любовь пары, не надеявшейся её найти; здесь никогда не было дома, ставшего свидетелем счастья, любви, несчастья и страданий его родителей. Можно было с уверенностью сказать, что Малфоев никогда не существовало. Драко глубоко вздохнул, гадая, что говорит о нем самом тот факт, что он смотрит на это место и не думает ни о войне, ни о Волдеморте, ни о людях, погибших здесь; о людях, которых он сам пытал. Он всегда верил, что Британия станет лучше, когда Малфой Мэнор исчезнет. Он ненавидел одиночество, которое тот ему приносил, и понимание того, что он больше не может называть его своим домом — не по-настоящему. Но теперь, глядя на поместье, разрушенное и превращенное в прах, он мог думать лишь о том, что здесь он был счастлив и принимал это счастье как должное. Он принимал как должное родителей, семью и будущее. Разрушенный особняк был физическим воплощением того, что ушло и никогда не вернётся. Он на мгновение задумался, не было ли оно физическим воплощением его собственного разума. Драко потянул Гарри за руку, давая понять, что хочет увидеть могилу отца, и Гарри молча повиновался. Драко было тяжело, он не стал бы лгать, но он всё еще держал себя в руках. Он мог сдержать эмоции, грозившие разорвать его на части. Он мог. По крайней мере, до тех пор, пока не увидел могилу отца. Это даже не было могилой в привычном смысле слова. Просто несколько кирпичей, очерчивающих место захоронения, расположенное в случайном месте на участке. Драко смотрел на нее. Его отец был там, в нескольких метрах под землей. Он был здесь, а мать — далеко, погребенная под обломками. Он так и не смог попрощаться с ними обоими. Не смог устроить им похороны и сказать, что благодарен за всё хорошее. У Драко так и не случилось момента прощания. В голове вспыхнули обрывки детства. Его пятилетие. Первый день в Хогвартсе. Чемпионат мира по квиддичу. Отец, говорящий, что гордится им. Позволяющий ему спать в своей постели, когда Драко снились кошмары. Гарри попытался подхватить его, когда он упал на колени. Но Драко вырвался. Он вонзил ногти в землю и начал копать. Он пытался вырыть отца, потому что это было неправильно — неправильно, что он лежит здесь. Люциус Малфой не должен был покоиться в заброшенном, разоренном месте; он заслуживал склепа и гроба. Драко плакал, задыхался, рыдал и кричал, пока Гарри пытался его оттащить. Но он не мог. Драко хотел увидеть отца, убедиться, что тот хоть немного счастливее, чем был при жизни. Компенсировать годы его страданий, время, проведенное в плену собственного разума. Но он не смог. Гарри схватил его за плечи и резко аппарировал обратно в дом, прежде чем Драко продолжил рыть землю. Его ногти кровоточили. Лицо было в грязи. Одежда — в ужасном состоянии. Гарри пытался встряхнуть его, но Драко... Драко не мог дышать. Что с ним происходит, Мерлин? Что заставляет его так поступать? Почему, черт возьми, его разум — такое же опустошенное место, как и поместье, где он вырос? Сколько бы он ни спрашивал, ответа не было. Ничему не было рационального объяснения. Возможно, он просто сломан. Всё. Всё было сломано. — Кингсли! — слышал он крики Гарри, пытаясь глотнуть воздуха. Горло перехватило. — Кингсли! В коридоре раздались поспешные шаги. Каким-то образом Драко оказался на полу, свернувшись в позе эмбриона, и задыхаясь. Перед глазами всё плыло. Голова шла кругом. Возможно, от слез. А возможно, потому что он умирал. Он это заслужил. Заслужил смерть. После всего, что он сделал, после всех, кого он обрёк. После убийства Эрика и того, что его лучшие друзья умерли под его защитой… Это было меньшее, чего он заслуживал. — …и я н-не знаю, что делать, я не хочу беспокоить Поппи, и я… — Эй, Драко. Драко закрыл глаза, почувствовав, как мужчина опустился перед ним на колени. Он не хотел этого, он хотел, чтобы его оставили в покое, дали утонуть в собственном дерьме, и чтобы никто его оттуда не вытаскивал. Гарри мог бы быть счастлив, быть с кем-то, кто действительно сделает его счастливым. Не с ним. Драко причинит ему боль. Он разрушал всё, к чему прикасался. — Эй... всё хорошо, — заговорил Кингсли, положив руку ему на голову. — Всё в порядке. Ты помнишь меня? Драко приоткрыл один глаз и увидел Кингсли совсем близко. Мужчина вежливо улыбнулся ему. Он дышал глубоко, слишком глубоко; Драко не мог не обратить на это внимание. — Вот так, — прошептал он. — Вдох... выдох... У Драко было два варианта: позволить панике окончательно поглотить себя или повторять за Кингсли. И как бы нелепо это ни звучало, он хотел умереть так же сильно, как хотел дышать. Поэтому Драко сделал вдох. А затем выдох. Снова и снова, следуя за ритмом грудной клетки Кингсли. — Я знал тебя, когда ты был еще ребенком, хотя вряд ли ты это помнишь, — начал он, пока Драко пытался успокоиться. — Отец привел тебя в Министерство и оставил побродить одного. По правде говоря, он потерял тебя из виду, и спустя несколько минут блужданий ты забрел ко мне в кабинет — по крайней мере, так ты мне сказал. Ты сел напротив моего стола в аврорате и велел мне объяснить, как тут всё устроено, потому что когда-нибудь ты будешь здесь работать и хочешь знать, как всё организовано. Драко этого не помнил. То ли этого никогда не было, то ли его нынешняя память вытеснила этот момент. Отец много раз брал его в Министерство, обучая политике и тому, что значит быть у власти. — Тебе было… семь? Восемь? — Кингсли выглядел добрым, но в то же время опечаленным. — Как бы то ни было, я посмотрел тебе прямо в глаза и спросил: что ты имеешь в виду под «работать здесь»? Знаешь, что ты ответил? Он почувствовал, как рядом опустился кто-то еще. Гарри взял его за руки, очерчивая на них узоры. Драко сжал его ладони. Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Прости, что я такой. — Что будешь моим боссом, — продолжил Кингсли с легкой улыбкой. — Что будешь лучшим аврором и Министром, какого только видели. Ты хотел исправить и исцелить всё зло, которое найдешь. Я спросил тебя — почему, и ты ответил... потому что хочешь быть героем. Драко судорожно вздохнул. Он услышал крик. Почувствовал, как чужая кровь заливает его лицо. Звук ломающихся костей. Жертвы. Его жертвы. — Ты сказал мне, что хочешь спасти столько жизней, сколько сможешь. Хотел спасти мир, если это вообще возможно. И я тебе поверил. — Драко почти горько усмехнулся. Кингсли что, пытается его утешить? — Я поверил тебе и сказал, что, думаю, ты станешь великим человеком. А ты ответил, что и сам это знаешь. Драко останется в учебниках истории как Астарот, член Нобилиума и палач Волдеморта. Создатель проклятий и зелий, служивших злу. Таково будет его наследие. И плевать на помилование. Когда люди будут думать о Малфоях, они не вспомнят смех у рождественской елки, не вспомнят, как отец и мать считали его веснушки. Они вспомнят всех тех, кто страдал от его рук. — И ты им стал, ты это знаешь? — Кингсли погладил его по волосам. Гарри сжимал его руки с такой силой, что было больно. Драко всхлипнул. — Своей службой ты спас мир. Спас поколения детей и людей, которым еще только предстояло родиться. Ты способствовал нашей победе. Без твоей помощи, без твоих зелий после битв более половины наших бойцов погибли бы. Мы бы никогда не собрали воедино те части мозаики, что привели нас к Нагайне в финале. Война продолжалась бы до сих пор. Ты помог нам, Драко. Ты принял много неверных решений, но в конце концов ты выбрал правильно. Это не стирает того, что ты сделал, но это помогает. Зло нельзя отменить, но веришь ли ты, что сможешь взять на себя ответственность за то, что будет дальше? За будущее? Драко подумал об Артуре Уизли, о Тео, о Билле. Обо всех раненых. О проклятиях, которые он создал. Он не мог их отменить, не мог вернуться в прошлое и запретить себе их создавать. Не мог вернуть к жизни мертвых. Но он мог изменить будущее, создавая контрзаклятия. Он мог спасти тех, кто еще остался. — Любовь превыше могил, — продолжал Кингсли, и Драко сфокусировал взгляд на его лице. — Она превыше традиций и всех этих символов. Твои родители уже вместе; их тела — лишь физическое воплощение того, чем они являются на самом деле, их духа. Погребение помогает нам, но им? Поверь мне, им всё равно. С ними всё хорошо, Драко, теперь с ними всё хорошо. Я могу это обещать. Могу поклясться. В глубине взгляда Кингсли сквозила печаль, но Драко всё равно ему поверил. Поверил, потому что ему это было необходимо. Когда это говорил Кингсли, это звучало как истина, это звучало уверенно. Он клялся с убежденностью человека, который знает, что там, за гранью, что-то есть. Знает, что его родители там вместе. Возможно, Драко пора было отпустить их. — Пойдем, — прошептал Гарри, помогая Драко подняться. — Пойдем. Драко подчинился. Кингсли на прощание улыбнулся ему. Гарри довел его до комнаты. — Прости, — пробормотал Драко ему на ухо. — Прости, что тебе приходится... терпеть... — Я люблю тебя, — прервал его Гарри. Сердце Драко замерло, хотя где-то внутри он... он уже это знал. — Я люблю тебя, и я здесь. Это не в тягость. Просто... я бы хотел, чтобы тебе не приходилось... чтобы ты никогда не был... — Я знаю, и всё равно — прости. — Всё хорошо. Гарри поцеловал его шрам, а Драко — его в щеку.

~***~

В Англии Драко нашел другого целителя разума, так как считал жестокостью заставлять мадам Помфри постоянно видеть его лицо, когда было очевидно, что ей этого совсем не хотелось. Женщина же, решившая взяться за его случай, относилась к нему так же, как и к остальным. Она была готова сотрудничать, и Драко чувствовал, что идет на поправку. Кингсли был добр, гораздо добрее, чем Драко того заслуживал, и он это ценил. Немногие могли смотреть на него и при этом не испытывать желания убить. Гарри, к примеру, никогда не упоминал Уизли или Грейнджер, так что Драко полагал: навещает он их или нет, самого Драко там не ждут. Ему в целом здесь не были рады. В тот единственный раз, когда он вышел на улицу подышать воздухом, как они делали это в Румынии, люди плевали ему вслед. Другие преследовали его. Даже присутствия Гарри было недостаточно, чтобы утихомирить их ярость. Драко особо не сопротивлялся. Он снова думал, что заслужил это. Из-за него люди теряли близких. С тех пор он больше не появлялся в общественных местах магического мира. Спустя несколько недель после их прибытия в Англию Гарри сказал, что Полумна прислала письмо: как они уже знали, она жила в поместье Ноттов вместе с Эвелиной и Тео. Гарри протянул ему письмо, в котором Полумна прямо писала, что ждет их в гости. Она верила, что это может пойти Тео на пользу. Так что вместе с Гарри они назначили день для визита. Позавтракав, они через пару часов отправились в поместье Ноттов. Защитные чары всё еще пропускали Драко, а Гарри они, должно быть, распознали как доверенное лицо, поэтому их пропустили. Они шли по длинной каменной дорожке, где почти десятилетие назад Драко передал Яксли в руки Тео, чтобы тот мог представить его Ордену. — Гарри, — сказала Полумна, когда они оказались перед входом. — Драко. Она снова отращивала волосы. На ней была темная одежда, скрывающая живот. Ее глаза потеряли былой блеск — даже больше, чем раньше. Драко не хотелось говорить. Казалось, если он заговорит, хрупкое равновесие Полумны разлетится вдребезги. — Драко пришел повидаться с Тео, — сообщил Гарри, чувствуя себя так же неловко, как и он сам. — А я — к тебе. Э-э... я рад, что ты... что с тобой всё... как ты? А малыш?.. — Хорошо, — коротко ответила Полумна. Драко вспомнил, что она, по сути, почти не разговаривала. Не так, как все остальные. — Тео — хорошо. Я — хорошо. Гарри сглотнул. — Да, Полумна. Она наконец развернулась и пошла вглубь поместья. Драко старался не смотреть по сторонам и не думать о ребенке, которого она вынашивала. У него было смутное ощущение, что он знает это место до мельчайших подробностей, и он не был уверен, что хочет это вспоминать. Женщина открыла одну из дверей в гостиную, и Гарри вошел туда. На стуле в углу сидела девушка; она смотрела в окно, завороженная чем-то, чего Драко не мог разглядеть. — Привет, Эвелина, — услышал он голос Гарри прежде, чем Полумна закрыла дверь. Он не думал о ее лице, не думал о том, как сильно она напоминает ему его самого, — просто последовал за Полумной по коридору туда, где, как он предполагал, находилась комната Тео. Он вспотел. Руки дрожали, словно от холода. Ему хотелось попросить Гарри пойти с ним, но он знал, что тот пытается дать ему пространство. Драко любил его за это и в то же время хотел броситься назад, чтобы остаться рядом с ним. Был ли он готов к этому? Был ли он готов увидеть Тео в «состоянии», о котором знал только из писем? Прежде чем он успел ответить на свои вопросы, Полумна подошла к массивной двери. Не дав ему ни секунды на раздумья, она открыла ее. И дыхание Драко застряло где-то в горле. Тео сидел на кровати. Он смотрел в окно, волосы спадали ему на лицо — совсем как много лет назад. Если бы Драко не знал... если бы он не знал, что случилось, он мог бы притвориться, что всё нормально... что всё осталось так, как было до того, как Волдеморт его похитил. По крайней мере, пока он не увидел, как глаза Полумны наполнились слезами, после чего она вышла из комнаты, словно само это зрелище причиняло ей физическую боль. — Эй... — произнес Драко, делая шаг навстречу другу. Посмотри на меня. Я здесь, Тео. Это всегда были только ты и я. Глаза Тео обратились к Драко, но взгляд был расфокусированным. Словно это было бессознательным рефлексом, а не осмысленным жестом. Драко понимал, что так оно и есть. Но, боже. Как же это ранило. Больно было думать, что, возможно, Тео заперт внутри своего разума и кричит, глядя на него, упрекая за то, что он так долго шел. — Тебе идут длинные волосы, — сказал Драко. — Помню, мне нравилась твоя короткая стрижка, но так тоже неплохо. Тебе… Тонкая ниточка слюны стекла из уголка рта Тео. Драко не смог продолжить. Это была пытка — всё это. Драко невыносимо было не знать: слышит ли его Тео, обрабатывает ли сказанное, или он вообще не осознает происходящего. Еще хуже было не знать, какой вариант предпочтительнее. Что было более жестоким? Пустая оболочка. Или быть запертым в собственной голове. — Пожалуйста, Тео, поговори со мной, — бессвязно прошептал Драко, коснувшись его руки. — Пожалуйста. В этом свете был виден шрам от ожога на его лице. Рот Тео был приоткрыт. Он моргал слишком медленно. И не двигал ничем, кроме головы. — Ты там? Он чувствовал себя эгоистом и ничтожеством, потому что… Тео был рядом, несмотря ни на что, и это делало его счастливым. Он не потерял его окончательно. И всё же его здесь не было. Драко старался не думать о том, что будет, если Тео никогда не придет в себя. Если он никогда больше не закатит глаза, глядя на него, не положит руку ему на плечо, чтобы успокоить, или просто не скажет, что они друзья. Что они есть друг у друга. Когда они были маленькими, Тео был единственным другом, которого Драко считал равным себе. Годы спустя он стал его любовником. Но все эти ярлыки не могли описать того, кем Тео был для него на самом деле. Как бы сильно он ни злился на Драко, как бы ужасно и отвратительно тот ни поступал, в его груди, рядом с самим сердцем, жила уверенность, что Тео останется рядом. Эта уверенность была жива и сейчас. — Я скучаю по тебе, — пробормотал он, сильнее сжимая его ладонь. Тео опустил взгляд. Драко отметил это про себя. Казалось, мир вокруг существовал для него только при прямом воздействии, но он понятия не имел, было ли это чувство самосохранения, попытка осознать действие или Тео понимал абсолютно всё. Его друг всегда был наблюдательным, он понимал всё раньше остальных. По крайней мере, то, что хотел понимать. Драко цеплялся за мысль, что тот Тео всё еще там. Он его найдет. — Кажется, ты был первым человеком, которого я полюбил, — признался Драко и стал ждать. Не последовало ни: «Так ты наконец признаешь свои чувства ко мне?» Ни: Я всегда знал, что это судьба. Ты невыносим. Но я тоже тебя люблю. — Тео. Пожалуйста. — Драко схватил его. Тот открыл и закрыл рот. — Она ждет тебя. Пожалуйста. Умоляю, поговори со мной. Разумеется, Тео не ответил. Он слегка дрожал. Его движения, обычно ловкие, теперь были медленными. Он открыл рот. Из него вырвался слабый звук. — Прости, что бросил тебя. Прости, что не заботился. Прости за... прости меня за то, что меня не было рядом. Надеюсь, он это слышит, эгоистично думал Драко. Надеюсь, он где-то там, в глубине своего разума, и знает, что мне жаль. Что мне так чертовски жаль. Что если бы я мог изменить прошлое, я бы сделал что угодно, лишь бы избавить его от этих страданий. — Тео... И, как всегда, Тео издал те же бессвязные звуки, что и в последние месяцы. Те, о которых Лавгуд писала в письмах. — А… м… — попытался выговорить Тео. Слюна потекла по подбородку. — М… Драко не мог этого понять. Он нуждался в его возвращении. — Прости, — сказал он, резко вставая. — Прости. Прости. Я вытащу тебя оттуда... обещаю. Я вытащу тебя. Он практически выбежал из комнаты. Коридор казался тесным. Он был измотан. Слезы обжигали горло. — Пойдем, — бросил он Гарри, когда столкнулся с ним у выхода. Драко схватил его за руку. — Пожалуйста, давай уйдем. Когда-то давно Гарри не послушал его, когда Драко умолял его бежать. Сейчас же он бросил короткий взгляд на обеих женщин, кивнул и поцеловал Драко в уголок губ.

~***~

Гарри понимал, что Драко имел в виду не просто уход из поместья Ноттов. Драко имел в виду отъезд из Англии. И, как ни странно, Гарри был с этим согласен. Перед отъездом он попрощался с Кингсли, мадам Помфри, Гермионой и Полумной. Поблагодарил их. Сказал, что будет навещать их каждые выходные. Мысль о жизни вдали от этого места приносила облегчение. Но это были не все важные для него люди. Гарри знал: перед тем как покинуть Англию, он должен провести один очень важный разговор. С семьей Уизли они почти не общались. Только сталкивались время от времени, но их беседы сводились к пустым словам и вежливым приветствиям. У Гарри щемило в груди, когда он видел их, когда видел состояние Артура и Билла, неспособных составить связное предложение; и он солгал бы самому себе, говоря, что не избегал их... что не избегал их на протяжении всего своего пребывания здесь. Гарри не мог и помыслить о том, как предстанет перед Молли в ожидании, когда она бросит ему в лицо все совершенные им ошибки. Однако он понимал: будет хуже, если он уедет, а потом всю жизнь будет жалеть, что не поговорил с ней. И вот он стоит у наполовину отстроенной Норы, полной пустот и брешей, которые уже никогда не будут восполнены. Дверь открыл Джордж — угрюмый, потухший; на Гарри тут же обрушилась лавина воспоминаний об этом месте. Он почти слышал, как Джинни носится по второму этажу, преследуя Фреда. Как Перси кричит, чтобы ему дали спокойно учиться. Как Рон, развалившись в кресле, жалуется, что его заставили выпроваживать гномов из сада. Артур читает газету. Молли готовит с помощью магии. Ничего этого больше не было. День был серый, и Гарри казалось, что он готов содрать с себя кожу только из-за этого. Артур сидел в кресле у окна, укутанный во множество одеял, его взгляд был отсутствующим. Билл лежал неподалеку, Флёр кормила его с ложечки. Молли сидела за столом с чашкой чая. Перси не было видно; должно быть, он у себя дома с Оливером. — Здравствуй, Гарри, — мягко сказала она, увидев его. Джордж ушел в другой конец комнаты. — Здравствуй, Молли. Ладони потели, в груди всё сжалось. Он только пришел, а уже хотел сбежать. Дом, который когда-то был для него оплотом уюта, где было тепло и где, как он чувствовал, все любили его — больше не был таким. Гарри здесь не место. — Хочешь пирога? — спросила Молли, когда он сел. — Да, спасибо. Она взмахнула палочкой и притянула тарелку из полуразрушенной кухни. Положила на нее заранее отрезанный кусок пирога и левитировала к его месту за столом. Гарри смотрел на тарелку. Последний раз она угощала его пирогом на Рождество. — Спасибо. Молли кивнула. Гарри начал есть, не поднимая глаз. Повисла неловкая тишина, в которой никто не знал, что сказать и как подступиться к «слону в комнате». К теме, которая касалась их обоих. К счастью, долго мучиться не пришлось. Когда Гарри съел половину своего куска (который от нервов казался ему на вкус как песок), Молли заговорила. — Значит, ты влюблен в него, — констатировала она без обиняков. — Всегда был влюблен. Гарри вздохнул, понимая: если и начинать разговор, то именно с этого. — Да. — Как с Джинни? Гарри подумал о Джинни. Подумал о ней впервые за несколько месяцев. Какая-то его часть была благодарна, что она ушла раньше, чем успела потерять человечность, раньше, чем оказалась заперта в этом «после». И хотя он любил ее — любил сильнее, чем считал возможным в том возрасте, — это было не то же самое. Это были две совершенно разные, но одинаково важные любви. Но он не стал бы говорить это Молли. — Да. — Он хорошо к тебе относится? — Да. — Он не принуждал тебя? — Нет, Молли. — Гарри вздохнул. — Это не… Драко совсем не такой, каким кажется. Она посмотрела скептически, почти недоверчиво. Тем не менее, медленно кивнула. — Хорошо. Голос ее звучал устало. Гарри полагал, что так оно и есть. Никто из них не стал развивать эту тему. — Не думаю, что мы останемся в Англии, — сказал он, пытаясь сменить направление разговора. — Я этого ожидала. — Просто... — Я знаю, Гарри, — заверила его Молли. — Я понимаю. — Прости. — Тебе не за что... — Нет... нет, не за это. Прости за Рона. Всё. Он это сказал. Убрал этот камень с пути. Движения Молли на мгновение замерли, подбородок задрожал. Гарри закрыл глаза, ожидая криков, обвинений. Он вспомнил Рона, покрытого грязью и кровью. Эй. Тебе не за что извиняться, Гарри. Вовсе. И никогда не думай иначе. Ты мой лучший друг. — Гермиона рассказала мне, что произошло, — ровным голосом произнесла Молли. — Прости, Молли. Я никогда не хотел. Никогда... он мой... мой лучший друг. — Даже когда слова срывались с его губ, Гарри чувствовал, что это описание ничтожно и банально; что оно не охватывает всего, чем был для него Рон, но он не мог остановиться, чтобы подобрать слова точнее. — Он мой брат. Я не знаю, что мне делать. Не знаю, как жить без него. Я не знаю... и мне жаль. Мне так жаль. Гарри хотел сказать Молли всё, о чем думал: что единственное, что дает ему ощущение смысла во вселенной — это Драко, и больше ничего. Хотел сказать, что его жизнь больше не кажется жизнью без Рона, потому что Рон был его гравитацией, той силой, что удерживала Гарри на земле. А его отняли. Рон был мертв. Гарри почти горько усмехнулся про себя. «Я скучаю по нему. Черт, я так по нему скучаю. Каждый день своей жизни. Каждую секунду, что я не сплю». — Это было его решение, — в конце концов ответила Молли, — не твое. — Но я мог... мог отказаться. Мог продержаться дольше. — Ты говоришь, что любишь этого мальчика так же сильно, как Джинни? Гарри сглотнул, сбитый с толку резкой сменой темы. — Да. — Значит, ты бы не смог, — заверила она его с полной убежденностью. — Это значило бы пожертвовать Малфоем, а ты бы этого не сделал. Гарри попытался представить это. Мир, в котором он решает пожертвовать Драко, чтобы спасти тех людей под щитом. Мир, в котором он решает, что, в конце концов, его смерть необходима. Мир, где Рон жив, счастлив и женат на Гермионе. А Гарри остается один. Снова. Гарри остается позади. Он вспомнил сегодняшнее утро. Волосы Драко рассыпались по подушке и даже по его лицу. Драко видел, как Гарри встал, и подарил ему улыбку, которая, казалось, осветила всю комнату. В другой жизни Гарри, возможно, не выбрал бы это. Но в нынешней он не мог представить, что не выбрал это. — Рон был готов пожертвовать всем миром ради Гермионы, так же как ты ради Малфоя. И ты, Гарри, сделал бы то же самое ради него. Ради Рона. — Гарри вышел из оцепенения и посмотрел на Молли; ее глаза были полны слез, и казалось, каждое слово причиняло ей боль. — Если бы роли поменялись, если бы похитили Гермиону и Рону пришлось бы спасать ее, ты бы избавил его от мук выбора. Ты бы сделал это за него, как Рон сделал это за тебя. Так вы устроены, вы всегда делали всё друг для друга. Рон. Рон сделал всё. Пошел за философским камнем в одиннадцать лет. Спустился в Тайную комнату. Со сломанной ногой сражался с предполагаемым серийным убийцей. Признал свою ошибку и поддержал его на турнире со смертельными испытаниями. Сопровождал его в Министерство на существе, которого даже не видел. Сражался с Пожирателями в шестнадцать. Пошел с ним за крестражами; вернулся, осознав ошибку. Следовал за ним на край света. Доверял Гарри. Слезы вовсю катились по лицу Молли. Она была слишком худой, худее, чем когда-либо. Под глазами залегли темные круги. Она казалась заживо погребенной. Гарри чувствовал себя последней сволочью из-за того, что изливал ей душу. Если кто здесь и страдал, так это Молли. — И всё равно... мне жаль... жаль, что из-за меня ты потеряла троих детей... жаль, что это я... — Гарри, — в ужасе перебила его Молли. — Ты тоже мой сын. Руки Гарри безвольно упали на стол. Он посмотрел на нее. Он не мог дышать. Слезы застлали глаза, он задрожал, не в силах осознать услышанное. Не в силах принять это за правду. Ты тоже мой сын. Горло окончательно перехватило, и Гарри почувствовал себя... жалким, потому что, в сущности, это было всё, что он хотел услышать. Всё, что он мечтал услышать на протяжении двадцати семи лет. Сначала он ждал этого от Петунии, а затем от Молли, зная, что это не так, что она никак не может считать его своим, потому что это неправда. Гарри знал, что это неправда. И всё же... Его сердце срослось. Та его часть, о которой он и не знал, что она разбита. — Ты тоже мой сын. Мой мальчик, — повторила Молли, поднимаясь со своего места и пересаживаясь на стул рядом. Она взяла руки Гарри в свои. — Мне жаль, если я заставила тебя поверить в обратное, но ты часть этой семьи. Я не могу винить тебя, Гарри. Рон не винит тебя, я знаю это. Никто не винит. Ты спас нас всех. Ты спас нас, ты убил его, и я горжусь тобой. Гарри практически рыдал, глядя на их переплетенные руки. Слова резонировали в каждой клетке его существа, и хотя многие повторяли ему это несчетное количество раз прежде, никогда они не казались такими значимыми, как в этот миг. В этот момент они обрели вес. Потому что Молли не умела лгать. Раз Молли говорит это — Гарри верит. — Ты спас больше жизней, чем, как тебе кажется, загубил, — повторила она еще раз. Мгновение спустя она притянула его к себе и обняла. Гарри уткнулся лицом ей в грудь, а Молли положила руки на его непослушные волосы. Гарри плакал, он не мог остановиться. Ему казалось, что ему снова четырнадцать, он в больничном крыле Хогвартса, и Молли утешает его после долгой ночи. Его мама. Мама, которая его выбрала. — Не забывай об этом, — сказала Молли, целуя его в макушку. Гарри просто позволил себе остаться в ее объятиях.

~***~

Оказалось, что земли, которые Драко приобрел, когда еще верил, что сможет спасти мать, всё же на что-то сгодились. Гарри и Драко обосновались в одном из его поместий в Латинской Америке — так далеко от Англии, как только было возможно. Особняк напоминал дом Макгонагалл, по крайней мере внешне, вот только база была насквозь пропитана опустошением и страданиями, застывшими в стенах. Иногда Драко заставал Гарри за тем, как тот слишком долго разглядывает фасад или дверные проемы, крепче сжимая палочку и позволяя магии омывать территорию. Это уже было верным признаком того, что они здесь надолго не задержутся. Впрочем, у Драко были десятки других домов, куда можно было переехать, так что он не беспокоился. Всегда поблизости с морем. Его мама обожала море. Возможность видеть его каждый день заставляла слишком много думать — больше, чем Драко хотел. Больше, чем его разум мог вынести. Драко всё глубже уходил в изучение колдомедицины. Он думал о Тео. Думал о Гойле и о том, что его тоже не смог спасти. Думал о Панси, о том, как сильно он оттолкнул ее и как мало в этом было смысла. Он думал об Астории. О ней он думал так же много, как Гарри думал о Роне. Драко любил Асторию — теперь он это понимал, хотя единственным человеком не из семьи, кому он признался в любви, был Гарри. В мире, где ты не знаешь, переживешь ли этот день, строить глубокие привязанности со многими людьми означало добровольно обречь себя на страдания. Драко устал страдать. Но Астория проникла ему под кожу, в мысли и в саму жизнь так незаметно для него самого. Она была рядом, понимала его и доверяла ему раньше всех. Драко так и не успел поблагодарить ее. Иногда он делал это во сне. Иногда видел её: она стояла перед ним и улыбалась, теперь уже умиротворенная. Счастливая. «Эй, — говорил он ей. — Прости, что не смог попрощаться». «Ты был занят — тебя похищали, Драко». Ее волосы блестели. Голубые глаза напоминали ему глаза матери. На Астории было белое платье, а волосы заплетены в ее любимую косу. И всё же Драко настаивал: «Я… мне нужно сказать тебе… что я люблю тебя… Я люблю тебя, Астория. И спасибо тебе за всё». «Я знаю». В других случаях сны были куда менее приятными. Астория казалась апатичной, лишенной радости. Такой Драко никогда не видел ее при жизни. «Я думал, самопожертвование — это только для Гриффиндорцев», — говорил он ей в этом сне. «Это не было жертвой, — отвечала она устало. — Я не думала, что умру». И тогда декорации сменялись: Астория уже лежала на полу, разорванная пополам, а рядом хохотал Грейбек. К тому моменту, как Драко просыпался, он никогда не мог вспомнить сон в подробностях. — Что случилось? — спросил Гарри, когда Драко сел в постели, обливаясь холодным потом после кошмара. Он мельком взглянул на него; Гарри уже сжимал в руке палочку. — Мне приснилась женщина, — пробормотал Драко, ныряя в раскрытые объятия Гарри. У Драко были отросшие волосы, и Гарри начал перебирать их. Обычно это делал Драко: он перебирал пряди Гарри, заплетал косички, делал прически и еще миллион вещей. Ему нравилось прикасаться к нему. Нравилось знать, что в каком-то смысле Гарри принадлежит ему. Было приятно осознавать, что Гарри чувствует то же самое. — Нарцисса? — осторожно спросил он. Драко закрыл глаза, вспоминая мать. То, что она совершила. Всё, что она вынесла. — Нет, — ответил он. — У нее были каштановые волосы и голубые глаза. «Панси», — подсказал разум. Но это не могла быть она, ведь у Панси глаза зеленые, а волосы черные, верно? Разве Драко не оттолкнул и ее тоже? Драко оттолкнул всех. Причинил боль всем. Сломал каждого, кто пытался к нему приблизиться. — Она сказала мне, что не думала, что умрет, — продолжил он. Гарри перестал гладить его по волосам, и Драко почувствовал, что его парень понял, о ком речь, или по крайней мере догадался. Возможно, ему было больно произносить это имя. Драко не стал давить. — Не думаю, что кто-то к этому готов, — ответил Гарри спустя какое-то время. — Ты был готов, — не подумав, бросил Драко. — И именно поэтому я всегда за тебя боялся. Услышав это, Гарри замер. Драко же сам не понимал, откуда взялись эти слова. Сразу после пробуждения в его голове всегда была путаница. Воспоминания и мысли перемешивались. Бывали и такие дни. Он всей душой желал забрать сказанное назад. — Не знаю, почему я это сказал, — пробормотал Драко. Гарри не ответил — вместо этого он отстранился, чтобы заглянуть Драко в глаза. Он обхватил его лицо ладонями, проводя большими пальцами по щекам, скулам, губам. — Я не умру, — твердо сказал Гарри. — Я знаю. — Я всегда найду тебя. — А я всегда вернусь к тебе. Я сделаю что угодно. Всё, о чем попросишь. Всё, что захочешь. Хочешь мое сердце? Хочешь мою жизнь? Я отдам тебе всё. Гарри выдохнул, находясь так близко. Завороженный, счастливый, притихший. Драко придвинулся, касаясь его губ, обнимая Гарри за талию, словно хотел удержать его так навечно. Он чертовски в нем нуждался. «Мерлин, — подумал Драко, сокращая расстояние между ними. — Он такой красивый. Я едва могу дышать, когда его нет рядом». Гарри поцеловал его так, будто думал о том же самом. Щетина царапнула щеку, ресницы коснулись кожи. Драко прижал его крепче, ему всегда было мало этой близости; он любил его какой-то отчаянной, жадной любовью. Гарри откинулся назад, и Драко принялся осторожно исследовать его тело. Это идеально помогало утихомирить кошмары. В тех краях, где они жили, почти не было цивилизации. Теперь, когда гоблины снова начали работать, Драко удалось забрать свои деньги из Гринготтса, включая средства, полученные по контрактам, заключенным во время правления Волдеморта (которые теперь были аннулированы). Но тратить их было особо не на что, кроме самого необходимого. Единственной «роскошью», которую они себе позволяли, были бумага и карандаши, которые Кикимер покупал по приказу Драко. Это было то, чем они пользовались больше всего. Гарри рисовал и писал. Драко — делал заметки и складывал фигурки. Если честно, большую часть времени он проводил, пытаясь собрать информацию, которая помогла бы вылечить Артура и Билла, пока те проходили другие виды терапии. А также Тео, к которому применяли легилименцию, чтобы понять, остался ли он там, внутри. Хотя Драко не видел в этом смысла. Единственной легилиментки, которая могла бы что-то изменить, больше не было. Иногда он натыкался на Гарри, который целыми вечерами смотрел на море из самого высокого окна особняка. Драко предполагал, что тот думает о Роне. Он не знал, что с ним случилось и как он погиб, и никогда не хотел спрашивать. Но он точно знал, что Гарри уже никогда не будет прежним: часть его умерла вместе с Роном. Иногда Драко вспоминал то, что сказал ему при их первой встрече. Что каждый раз, когда Уизли приближается к Пожирателю, это заканчивается его смертью. И Рон подошел слишком близко. В те дни, когда Драко чувствовал, что его разум слишком нестабилен, чтобы продолжать исследования и попытки снять проклятия, он присоединялся к Гарри у окна и думал о своем собственном мальчике с голубыми глазами, который погиб по его вине восемь лет назад. Эрику бы очень понравилось море, он был уверен. Ему бы понравилось, если бы Драко научил его делать оригами, когда остальное тело его подводило. Было нечто почти терапевтическое в этом постоянном складывании бумаги. Сотни и сотни фигурок. — Ты не устаешь? — спросил как-то раз Гарри, найдя его в кабинете. Услышав его, Драко не поднял глаз, продолжая складывать то, что должно было стать крылом журавлика. — Устаю. — Почему тогда продолжаешь? Гарри опустился на стул рядом с ним, и Драко почувствовал, как его тело напряглось: он не узнавал эту близость. Он не узнавал его самого. Это был один из тех дней. Драко с еще большим упорством принялся сгибать крылья журавлика. — Ты прислал мне такого посреди урока, когда нам было по тринадцать, — заметил Гарри, наклоняясь, чтобы рассмотреть фигурку. — Это тоже был журавлик. А внутри был рисунок. Мальчишка в очках. Драко смеётся. Мальчишка злится. Гарри. Он говорил о событиях нескольких дней давности? Нет. «Когда нам было тринадцать», — сказал он. Он что, выдумывает эти воспоминания? — Ты заколдовал его, — продолжал Гарри, пока Драко делал последний сгиб, превращавший бумагу в журавлика, и брал новый листок. Пальцы казались онемевшими. — Я никогда не придавал этому значения, но... — Чтобы не забыть. Его голос прозвучал резко, отрывисто. Гарри замолчал, и Драко был за это благодарен. Он не мог слушать эту историю, особенно с той нежностью, которой был пропитан голос Гарри. Не тогда, когда его голова, казалось, трещала по швам каждую секунду, пока он пытался оставаться в сознании, на поверхности; когда казалось, что его разум рухнет, если он попытается вспомнить. — Прости? — удивленно переспросил Гарри. — Поэтому я продолжаю их делать, — пробормотал Драко, снова складывая бумагу. — Они помогают мне помнить. Сгиб. Мама касается его пальцев. Еще один. Отец учит его заколдовывать журавликов. Еще. Драко, совсем маленький, отправляет такие письма. Или это было несколько дней назад? Или это всё — лишь плод воображения? — В моей голове нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, — прошептал Драко. — Всё смешалось. Я не знаю, когда что-то случилось, и случилось ли вообще. Я не понимаю, почему я здесь, и не знаю, реальны ли воспоминания об этом доме, о тебе, об этом... возрасте. Я не знаю, вдруг я всё еще в той камере с Волдемортом и просто... ...остался там жить. Что если я никогда не сбегал, никогда не возвращался к тебе? Что если я всё это выдумал, потому что вымышленная жизнь с тобой лучше, чем сама мысль о том, что я могу тебя больше не увидеть? Драко не мог ему этого сказать. — Это помогает мне помнить. Удерживает меня в настоящем, — продолжил он. — Помогает знать, что от меня еще что-то осталось. Гарри долго не отвечал. Что он мог сказать? Что Драко всё еще здесь? Но это было не так. Драко — того цельного и хоть на что-то годного Драко — больше не было. — Так ты помнишь то, что я рассказал? О том, что я только что сказал? Ты прислал мне журавлика в тринадцать, — произнес Гарри, подаваясь вперед и протягивая руку над столом. Драко на секунду перестал складывать бумагу и посмотрел на его руку. Шрам «Я не должен лгать» белел в свете лампы. Были и другие, пересекающие руку, — порезы, которые Гарри так и не залечил, потому что считал, что не заслуживает исцеления. Драко отложил оригами и переплел их пальцы. Магия отозвалась тихой, радостной вибрацией. Гарри был теплым, и их руки соединились, словно две половинки одного целого. Драко прижался поцелуем к его шраму, чувствуя, будто только что вернулся домой после десяти лет жизни где-то на окраинах Трои. — Да, — солгал он. Гарри выглядел счастливым. Возможно, они оба могли притвориться, что так оно и есть. Хотя всего через неделю после этого они решили уехать и оттуда. Спустя почти месяц Драко предложил прогуляться до ближайшего города, и Гарри согласился, достав карту, которую Драко не помнил, чтобы тот покупал. Они вместе аппарировали неподалеку от лавок и около часа бродили вокруг, оглушенные толпой, но спокойные. Настало время обеда. Драко выбрал ресторанчик, и, заказав морепродукты, они принялись неспешно есть. Рядом на полную громкость работала колонка. Радио, которое выдавало лишь статический шум. В заведении было тихо, официантка как раз забирала тарелку, и в этот момент... Кто-то на улице взорвал петарду. А из динамика раздался мужской голос. Драко и Гарри переглянулись, оба мгновенно потянулись к палочкам. Счет уже был оплачен. Драко был на грани слез и отчаяния; Гарри чувствовал себя ненамного лучше. Перед глазами проносилось всё, что они подавляли. Похищение Руквуда. Гриммо. Годрикова Впадина. Косой переулок. Магический мир. Всё. Всё. Всё разлетается в щепки. Оба рванулись к выходу, стараясь убраться оттуда поскорее, пока не совершили какую-нибудь глупость. Драко зажимал уши, пока Гарри переносил их обратно в дом. В голове был хаос. И вдруг он почувствовал, что снова на той базе, в поместье Макгонагалл. Что он снова почти на коленях, вцепляется в Гарри и умоляет. — Давай сбежим, — сказал он, задыхаясь. Драко больше не был в настоящем. Для Драко война всё еще продолжалась. И всё из-за одного короткого звука. — Я знаю, ты считаешь, что это твоя ответственность, что ты должен победить его, но... но давай уйдем, Гарри. Пожалуйста. — Драко схватил его за лацканы куртки. — Забирай Гермиону и Рона. Я — Тео и Полумну. Асторию. Соберем всех, кто нам дорог, и сбежим. Забудем всё это дерьмо. Пусть другие разбираются, пусть другие строят из себя героев. Мир не держится на тебе одном... ты об этом не просил. Драко увидел, как глаза Гарри наполнились слезами, и тот обхватил его лицо руками. — Драко, — прошептал он. Голос его дрожал. — Мы уже сбежали. Драко огляделся по сторонам. Что произошло? Где они были? Неужели это правда? Гарри крепко обнял его — так сильно, что Драко почувствовал слабость во всём теле. Он вдохнул его запах — запах, который, вероятно, был запахом его Амортенции, — и попытался успокоиться. Так они простояли несколько часов.

~***~

Гарри и Драко так и не обосновались окончательно ни в одной из резиденций, которые Драко скупал на протяжении многих лет. Когда погода портилась, они меняли дом; когда что-то напоминало им о войне — уезжали. Им было так комфортно. Гарри казалось, что это похоже на кругосветное путешествие. Исследования Драко в области колдомедицины продолжались, и хотя Гарри нравилось наблюдать за ним или просто находиться рядом — словно потерять его из виду значило потерять его навсегда, — его тело требовало действия. Он больше не прикасался к метле, чувствуя, что он не в силах этого сделать, но жаждал заняться чем-то еще. Сделать что-то со своей жизнью. Перестать чувствовать, что всё закончилось в том октябре 2007 года. Гарри совершал ужасные вещи во имя добра и справедливости. Он лишился тех частей себя, которые никогда не вернет. Всю свою жизнь он провел в борьбе, пытаясь достичь цели, финала, черты: убить Волдеморта. Теперь он это сделал. И что осталось? Гарри, как и Драко, как и все остальные, превратил себя в оружие, в простой инструмент для достижения конечной цели. Убивать, захватывать, пытать и побеждать. Убивать, захватывать, пытать и побеждать. В этот миг Гарри был жив, да, но стоял он на горе трупов. Все смерти под его началом, все те, кого он обрек на гибель своей палочкой... ведь Гарри был ничем иным, как оружием. Ему хотелось бы быть чем-то большим. Вся его жизнь заключалась в борьбе. В нападении, выживании и победе. Это всё, что Гарри делал, сколько себя помнил, всё, в чем он был хорош. Но теперь, когда Волдеморта не стало и когда не осталось никого и ничего, с кем можно было бы сражаться... казалось, что война закончилась, а Гарри угас вместе с ней. Его разум застрял в прошлом. Мысли постоянно возвращались к Макгонагалл и к тому, каково было ее потерять. Он думал об Астории. Много думал о Гермионе. Иногда Гарри просыпался посреди ночи с криком и хотел выйти на обход, чтобы убедиться, что с беженцами всё в порядке. Он думал о том, что было, и о будущем, которое могло бы быть. О возможностях. О Роне. Гарри тонул в самом себе и своих сожалениях. Он больше не хотел этого. Но каждый раз, когда он пытался двигаться дальше, он чувствовал себя лицемером. Он писал, писал очень много. Писал Джинни, Сириусу, Симусу, Астории, мертвецам. Он рисовал их в надежде, что так они смогут его отпустить. Гарри делал это постоянно, когда дело касалось Рона. За эти месяцы он накопил более двадцати писем, которые никогда не будут отправлены адресату, что никогда их не прочтет. Он рисовал его бесчисленное количество раз — набросок за наброском, и они никогда не были достаточно хороши, потому что Гарри чувствовал: он никогда не сможет уловить все детали его лица; того, каким видел его в последний раз. У них не было даже фотографии. На той базе они никогда не фотографировались. Это не ощущалось как смерть; казалось, будто Рон снова их бросил и вот-вот вернется — как человек, который забыл дома ключи, куртку или деньги. Рон оставил жизнь, которая ждала его возвращения. Вот только глубоко внутри Гарри знал, что это не так. — Он всегда нас бросал, — заметил Гарри однажды вечером, когда приехал в Англию навестить Гермиону. Они сидели в гостиной нового дома его подруги, одни. Пили на двоих ту самую бутылку спиртного, которую купили втроем в разгар войны. — Я про Рона. Рон всегда оставлял нас позади. На столе стоял лишний стакан. Никто из них ничего не сказал по этому поводу. Гермиона замерла, разглядывая дно своего стакана, а затем осушила его залпом. — Да. Догнать его было невозможно. Гарри снова провёл кончиками пальцев по рисунку, который принёс в тот день для Гермионы. Выражение Рона казалось ему ещё более детским. То выражение, которое он выучил наизусть почти за двадцать лет. Ему не верилось, что он больше никогда не увидит его вживую. Что теперь Рон существует только на бумаге. А вдруг Гарри неточно его передал? Вдруг не поставил нужное количество веснушек или не дорисовал ресницы? — Однажды он сказал мне, что тот, кто не готов ничем жертвовать, никогда ничего не изменит, — промолвила Гермиона резким, надтреснутым от боли голосом. — Что именно этим он восхищался в тебе больше всего — твоей готовностью пожертвовать всем. В её словах сквозила нотка упрека, Гарри чувствовал это. Невысказанное: Ты был готов пожертвовать столь многим, что пожертвовал им. Каково это — знать, что Рон восхищался тобой за это? Что он никогда не думал, что это в итоге убьет его? Гарри снова отпил. — Он как-то спросил меня, станем ли мы снова прежними, когда всё закончится. — Гермиона с такой силой опустила стакан на стол, что Гарри удивился, как тот не разбился. — И я ответила «да». Звучало красиво: мир, в котором после победы над Волдемортом Гарри, Гермиона и Рон получали награды. Преодолевали травму. Получали образование, строили карьеру. Красиво было думать, что, вероятно, кто-то из троих станет аврором, и они вместе будут расследовать преступления, как в Хогвартсе. Но на этот раз — в более счастливом и обнадеживающем свете. Вместе. Потому что им никогда не нужен был кто-то еще. — Я не хочу... не хочу тонуть в этом только потому, что его больше нет, — признался Гарри после нескольких минут напряженной тишины, когда воспоминания о Роне, о них троих, начали душить его. — Я хочу, чтобы он жил через меня, так же, как я жил бы через него. Рон бы посмеялся надо мной. Рон превратил бы память о себе во что-то радостное, а не в это... не в эти страдания... — Полагаю, мы никогда этого не узнаем, — прервала его Гермиона, опуская взгляд. — Потому что Рона больше нет. Фраза повисла между ними. Гарри долго не мог вымолвить ни слова. Грустно было осознавать, что клеем, мостом между ними был именно Рон. Всегда. В памяти всё еще был жив тот 1997 год, время после того, как Рон ушел в разгар ссоры. Гарри и Гермиона почти не разговаривали, почти не чувствовали себя живыми — они ждали его возвращения, думали, как он там, ели в тишине. Гарри любил Гермиону. Но она не была Роном. — Я скучаю по тебе, — сорвалось с губ подруги спустя какое-то время. — Я скучаю по тебе, Гарри. Его сердце разбилось. — Гермиона... — Я скучаю по тому, какими мы были, — перебила она сдавленным голосом. — Мне хотелось бы вернуться... туда. В тот день, когда мы познакомились. В день, когда мы все втроем сидели в том поезде... по воле случая. Я скучаю по тебе, Гарри. Ты мой лучший друг. Гарри не хотел плакать, не хотел. Ему казалось, что он уже выплакал достаточно, что они все уже достаточно отстрадали. Он не знал, что сказать или сделать. Гермиона не любила прикосновений без разрешения, её плечи были напряжены, и, как бы ему ни хотелось притвориться, общение между ними больше не текло так же естественно, как раньше. — Но я не знаю, станем ли мы когда-нибудь снова теми, кем были, — закончила она после минуты молчания. Гарри едва не закричал. Нет, Гермиона, я всё еще здесь. Я люблю тебя. Я люблю вас обоих. Не отталкивай и ты меня. Я не справлюсь без тебя. — Нам и не нужно ими быть, — сказал он почти в отчаянии. — Совсем не обязательно становиться теми, кем мы были раньше. Гермиона встретилась с ним взглядом. Она выглядела измученной. Гарри хотелось пообещать ей, что через что бы она ни проходила — это пройдет. Боль не может быть вечной. Это невозможно. — Мы можем... можем быть кем-то другим. Кем-то совершенно новым, если ты этого хочешь. Подбородок Гермионы задрожал. И затем: — Обними меня. Гарри обнял ее. Его отношения с Гермионой, как и с Уизли, были подорваны войной. До сегодняшнего дня это всё еще напоминало хождение по яичной скорлупе: осторожно, медленно, со страхом, что малейшее резкое движение всё разрушит. Но Гарри был полон решимости не пускать всё на самотек, не отдаляться больше; хватит с них. Ужасно было сознавать, что Рону пришлось умереть, чтобы он осознал, насколько они дороги. Кошмары тоже не прекращались. Ночь за ночью Гарри видел мертвецов, несмотря на то что Драко готовил зелья сна без сновидений. Гарри видел, как Джинни умирает у него на руках. Видел базу под Запретным лесом, залитую кровью, и обезглавленные тела, которые тыкали в него пальцами, говоря, что это он их убил. Взрывы; обугленные люди, разлетающиеся в воздухе; все те, кого он не смог спасти. Видел, как пытают Макгонагалл. Видел Робардса, когда рухнул Азкабан. Видел Симуса на земле. Видел Асторию. Видел Рона. Всегда. Он всегда видел Рона. Иногда тот спрашивал его, почему он его не спас. В другие разы — всё ли у него хорошо, доволен ли он своим решением. Случалось, что Волдеморт похищал Рона, а Драко решал пожертвовать собой ради него. Каждый раз Гарри просыпался в слезах, с палочкой в руке и ладонью Драко на сердце, в попытке успокоить его. Было ужасно не иметь возможности отдохнуть, закрыть глаза и не видеть лиц людей, которых он подвел... но ведь можно просто не спать, верно? В конце концов, Гарри можно разбудить; его можно успокоить. Но что делать, когда кошмары нападают средь бела дня? Бывали моменты, когда Драко, его Драко, вел себя нормально, разговаривал с ним или смеялся над чем-то, и вдруг — его разум снова оказывался в подземельях поместья. Внезапно он начинал кричать и царапать себя так, будто его жгли заживо. Будто на нем снова вырезают клеймо «Трус». Иногда он звал Гарри и кричал ему, что он не настоящий, что его здесь нет. Временами Драко не выносил его прикосновений. А временами он порывался сбежать куда подальше, твердя, что Гарри заслуживает лучшего. Несколько лет назад, думая о том, что будет «после», Гарри представлял мир, счастье и даже долгожданный покой. Он никогда не думал, что ему придется наблюдать за тем, как любимый человек порой не может его узнать, не может вспомнить. Как он иногда причиняет вред себе и ему. Гарри смотрел на него и вспоминал, что одно решение — такое маленькое решение, как не попрощаться в тот день, — привело к тому, что Драко потерял рассудок. Он хотел бы вернуться в тот момент. Хотел бы заставить его остаться. Всё, абсолютно всё было бы иначе. Гарри смотрел на Драко, видел его замешательство, ненависть, которую тот испытывал к самому себе, и всей душой желал, чтобы никто и никогда его не касался. Чтобы его никогда так не ломали, потому что Гарри не знал, как ему помочь. Большую часть времени он просто не знал, что делать. Однажды, после того как Гарри провел несколько часов за рисованием в другом конце дома, он решил пойти к Драко. Просто так... потому что ему это было нужно. Потому что его любовь была чем-то отчаянным и огромным, желавшим занять всё время и пространство. Он собирался поцеловать его, овладеть им прямо на столе и напомнить, насколько он для него важен. Но застал Драко за попыткой выжечь себе руку каким-то зельем. — Драко! Драко вскинул голову, вздрогнув, и часть жидкости пролилась ему на предплечье. Он закричал, кожа вокруг воспалилась еще сильнее, чем была, но Темная Метка осталась невредимой, гладкой. Гарри в ужасе бросился к нему. Драко начало трясти. — Драко, что ты... Драко поставил флакон на стол и закрыл лицо руками. Его плечи содрогались. Гарри опустился на колени и вцепился в его бедра, пытаясь понять. Зачем он калечит себя еще больше? Разве ему было мало боли? — Пожалуйста, Гарри... — пробормотал Драко. Гарри слышал слезы в его голосе. — Пожалуйста, убери это с меня. Пожалуйста... — Драко... Гарри посмотрел на его руки, которые Драко редко оставлял открытыми, как и торс — наверняка из-за ран, полученных за помощь Ордену. Окинул взглядом стол: журавлики, заметки по колдомедицине, все те контрзаклятия, что он нашел, возможные решения для Артура, Билла и Тео. Гарри посмотрел на него — человека, который когда-то выглядел таким властным и сильным, — и его сердце разлетелось на куски, грудь сдавило, ребра отозвались болью. Драко был человеком. Всего лишь человеком. Человеком, который совершил ужасные ошибки сначала по незрелости, а затем ради матери. Человеком, который творил невообразимые вещи, который потом искал мести и который в итоге обрел лишь муки совести. Тем, кто сожалел и стремился стать лучше, потому что его жизнь не закончилась. Потому что он хотел, чтобы мир стал лучше теперь, когда он всё осознал. Драко был просто человеком. И Гарри понимал его лучше, чем кто-либо другой. Он взял его руки и осторожно опустил их. Прекрасные серые глаза были полны слез, всё лицо покраснело. Гарри любил его. Обожал. Он бережно взял его руку и мягко запечатлел поцелуй прямо на черепе метки. Драко прерывисто выдохнул. И если это было грехом, Гарри был готов спуститься в ад, лишь бы не отходить от этого человека. — Я бы душу отдал за то, чтобы ты смог увидеть себя моими глазами. Драко опустил голову и медленно убрал руку от губ Гарри, чтобы обхватить его лицо. — Гарри... Гарри закрыл глаза, чувствуя, как Драко гладит его по лицу. Он хотел, чтобы боль прекратилась. Он был сыт по горло. Он устал просыпаться и чувствовать, что жил только для того, чтобы страдать за то, что не умер вместе с остальными. Он хотел наслаждаться этим, хотел иметь возможность наслаждаться этим вместе с Драко. — Я тебя не заслуживаю, — прошептал тот. Гарри игриво улыбнулся, пытаясь прогнать горечь момента. — Никто не заслуживает. На этот раз, когда он поднял взгляд, в уголках глаз Драко собрались морщинки, а на губах заиграла слабая улыбка.

~***~

Каждую неделю, когда Гарри уезжал в Англию навестить Грейнджер, Уизли или Лавгуд, Дафна навещала самого Драко. Драко не знал, было ли это соглашением между ней и Гарри, или между ней и кем-то еще, чтобы присматривать за ним, но жаловаться не собирался. Дафна была самым близким другом из его прошлого, и хотя Тео был всё еще жив, Драко не мог сказать, что это то же самое. Те редкие разы, когда он навещал его, заканчивались для него еще более тяжелым душевным состоянием, чем прежде — особенно при виде живота Полумны, теперь уже заметного. Так что общество Дафны, которая его узнавала, было своего рода облегчением. Однажды вечером, когда Гарри, по расчетам Драко, не должен был вернуться (или вернулся бы только под утро), он присел рядом с Дафной у огня. Чаще всего они молчали, просто наслаждаясь приятной тишиной — комфортом, которого Драко не мог испытать ни с кем другим. Это напоминало ему об Астории. Напоминало о Панси. О том, что когда-то было. — Я сказал ей, — спокойно произнес он, глядя на камин. Дафна оторвалась от письма и подняла глаза. Ее волосы были заплетены в косу. Что-то внутри Драко болезненно сжалось от знакомости этого образа. — Астории, — уточнил он ровным голосом. — Я сказал ей, что ты ее любила. Дафна снова не ответила. Ее пальцы крепче сжали перо, а во взгляде промелькнуло нечто нечитаемое. — Я вспомнил об этом, — снова сказал Драко. — Хотел... хотел, чтобы ты знала. — Спасибо, Драко. Внешне Дафна казалась идеально собранной, но от Драко не укрылось, как дрогнули ее руки и какой грустью наполнились глаза. Он решил ничего больше не добавлять. Когда Гарри вернулся тем утром, его мучили сильные кошмары. Его всегда преследовали тяжелые сны после возвращения из Англии, словно там раскапывались его худшие воспоминания. Драко знал, как его успокоить, даже когда сам чувствовал себя другим человеком, а не тем, кто любил Гарри, как его истинное «я». — Ты сейчас здесь, — повторял он всегда, кладя ладонь ему на сердце и чувствуя его биение. — Ты... ты здесь, Гарри. Это реально. Однако в ту ночь Драко не стал молча ждать, пока Гарри успокоится. Он всматривался в его измученное лицо, в боль, которая, казалось, преследовала его каждую секунду бодрствования. И просто сказал: — Почему бы тебе не найти целителя разума, Гарри? Гарри напрягся под его рукой, но не отстранился сразу. Драко лечился уже почти год; его целительница разума раз в неделю добиралась к нему портключом, и сказать, что её лечение помогало — значит ничего не сказать; только благодаря ей его психика приходила в норму. Гарри тоже этого заслуживал. — Тебе не с кем поговорить о том, что с тобой происходит, — продолжил Драко. — Ты не можешь обсудить это с Грейнджер, тем более с Полумной или Уизли, и уж точно не со мной. Всё, что ты чувствуешь... ты выплескиваешь это в письмах людям, которые никогда не смогут тебе ответить. Почему бы не попробовать? Прошло больше года, и то, что ты всё держишь в себе, явно не помогает. Гарри вздохнул. Драко видел: он согласен. Недавно прошла годовщина поражения Волдеморта, и Гарри напился почти до беспамятства. Они оба забыли о собственных днях рождения, хотя Драко обещал себе, что с Гарри такого больше не случится. Так продолжаться не могло. Они не хотели предавать мертвых, но погружение в пучину горя никак не помогало хранить о них память. — Хорошо, — прошептал Гарри, и Драко с облегчением выдохнул. — Спасибо. Гарри повернулся спиной к нему, и Драко обнял его сзади. Прижал к себе. «Не уходи», — не мог не думать он. «Никогда не уходи». И если у Гарри еще оставались сомнения в том, что ему нужна помощь, они испарились через пару дней, когда во время поисков специалиста через Кингсли и мадам Помфри, у него случился приступ паники из-за сущего пустяка. В то время они были в Азии, жили в нескольких кварталах от пляжа. Гарри и так ненавидел пасмурные дни, поэтому они переезжали всякий раз, когда в место их пребывания приходила зима. Однако до сих пор они так и не видели по-настоящему солнечного дня; или, по крайней мере, он никогда не ощущался таким, каким был до победы Волдеморта. Предполагалось, что сейчас лето, но тем утром Драко проснулся от прерывистого, тяжелого дыхания Гарри, который смотрел в окно. Снаружи небо было таким темным, будто вот-вот наступит ночь. Перед глазами самого Драко пронеслись воспоминания о жизни, которую они пытались оставить позади. Магический мир в изоляции — темный и мрачный. Магловский мир — полная его противоположность. Казалось, война вернулась, и в любой момент придется снова идти сражаться, терять, выживать. — Гарри? Гарри его не слышал. Он хватался за горло, пытался вдохнуть, но воздуха не хватало. Драко вскочил, не зная, что делать. У Гарри никогда не было панических атак при нем — по крайней мере, из того, что он помнил. Он набросил куртку поверх пижамы. Гарри уже был одет. В отчаянии Драко не придумал ничего лучше, чем аппарировать его подальше от окна. Нелепо: столько изучать медицину и не знать, как применить знания на практике. Несколько дней назад они гуляли и нашли уединенный утес с прекрасным видом на море. Драко перенес их к скамейке в паре метров от обрыва. Гарри всё еще судорожно цеплялся за его куртку, всё еще часто дышал, но, кажется, начал успокаиваться, глядя вниз на пляж, на город и людей, живущих своей обычной жизнью. Драко сомневался, что Гарри видел море во время войны. — Всё хорошо, Гарри. Иди сюда. Это реально. Гарри закрыл глаза и снова обнял его. Он всегда так цеплялся за него. Словно только Драко мог не дать ему утонуть. Словно только он мог заставить его поверить своим словам, когда сам Драко в них не верил. Гарри обнимал его так, что в этом жесте читалось всё, что он к нему чувствовал. — Иди ко мне, — Драко крепко обхватил его руками. — Теперь всё в порядке. — Я люблю тебя. «Я знаю», — тут же подумал Драко. «Это единственное, в чем я сейчас уверен». Разумеется, он не сказал этого вслух, но притворяться, что любовь Гарри не сквозит в каждом его действии, было невозможно. Потому что это было единственное осязаемое, единственное истинное в этом жестоком мире. Единственное, что заставляло Драко верить, что жизнь и вселенная — это не чья-то злая шутка или наказание, а возможность. — Когда я был совсем маленьким и мы были на каникулах, мама водила меня на пляж, чтобы я мог прокричаться, когда злился, — пробормотал Драко ему в волосы, поглаживая по пояснице. — Я бы хотел, чтобы вышло солнце. — Ненавижу, когда эти тучи портят мне день, — бросил Гарри уже гораздо спокойнее, но всё еще с раздражением. — Я пережил войну, а теперь пугаюсь гребаного облака... Гарри вздохнул, прижимаясь еще сильнее. Всегда сильнее. Драко усвоил это в нем: Гарри не умел быть деликатным, не умел любить вполсилы или действовать сдержанно, если ему было не всё равно. Поэтому Драко бережно хранил эти моменты, когда Гарри сжимал его так, будто он — единственное, что имеет значение; когда целовал его жадно и властно, вжимая в матрас; или когда сжимал его ладонь мертвой хваткой. В каждом из этих жестов было написано: «Ты мне дорог». — Мы можем остаться здесь? — спросил Гарри. — Мы можем отправиться куда угодно, стоит тебе только попросить. Гарри ничего не ответил. Драко даже не почувствовал его улыбки. Он тоже ненавидел пасмурные дни — они напоминали ему о тех временах, когда он видел солнце в мире маглов и думал, что в его собственном мире его больше не существует. Девять лет он не видел солнца. — Мне нравится думать, что во вселенной есть разные версии нас самих, — пробормотал Гарри спустя какое-то время. Драко перестал смотреть на волны, разбивающиеся внизу, и взглянул на Гарри, отступив на шаг, чтобы лучше его рассмотреть. Его глаза были прикованы к горизонту, туда, где должно было показаться солнце. — Ты имеешь в виду... ну, вроде как мы проживаем разные жизни? — спросил Драко. — Да. Гарри полностью отстранился и сделал уверенный шаг вперед, присаживаясь на край обрыва. Драко, помедлив, сделал то же самое. Только потому, что он был с Гарри и верил, что они останутся целы. Сев, он попытался представить историю, отличную от той, что ему досталась, и это казалось... невозможным. Даже жестоким — пытаться об этом думать. — Должна же быть вселенная, где Волдеморта никогда не существовало, верно? — снова заговорил Гарри. Он так сильно сжимал колени, что костяшки пальцев побелели. — Или другая, где ты быстро его побеждаешь, — сказал Драко. Гарри ответил не сразу. — Да. Драко посмотрел вперед и подумал: а что бы случилось, если бы Гарри одолел Волдеморта тогда, 2 мая 1998 года? Он и Джинни наверняка бы поженились, и Гарри официально стал бы членом семьи Уизли. Рон и Гарри служили бы в аврорате, а Грейнджер проводила бы с ними всё время. Они были бы большой семьей, на этот раз по-настоящему. Сам Драко женился бы на Панси или на какой-нибудь чистокровной дуре, которой хватило бы глупости связаться с Пожирателем смерти. Его бы меньше презирали. Его родители были бы живы, как и остальные его друзья. Тео никогда бы не покинул его. И действительно ли он предпочел бы ту жизнь? Гарри взял его за руку, переплетая пальцы. Он не смотрел на него, когда заговорил снова: — Должна быть другая жизнь... другая жизнь, в которой Рон всё еще здесь. Должна быть другая жизнь, где мы сидим плечом к плечу и смеемся над тем, что существует вселенная, где мы потеряли друг друга. Боль в его голосе была почти осязаемой, и Драко с силой сжал его ладонь. Он сам почти чувствовал, как сжимается сердце Гарри, как ему трудно дышать при мысли о жизни... о версии самого себя, которая не теряла Рона. Версии себя, которая смотрела бы лучшему другу в глаза и считала бы нелепой саму мысль о том, что они могут быть не вместе. О том, что они не станут братьями во всех смыслах этого слова. Гарри выглядел обнадеженным этой мыслью. Почти голодным и окрыленным, думая об этой вселенной. Драко же, напротив, хотелось закричать. Ему была ненавистна эта мысль. Ненавистна мысль о другом «себе», который мог бы прожить приятную жизнь — или, по крайней мере, не такую ничтожную, как та, что досталась ему. Он ненавидел думать, что в этом уголке вселенной он был проклят, пока у других Драко были возможности. Существовали другие версии его самого, у которых были мать и отец; те, кому никогда не вдалбливали чушь про чистоту крови; те, кому Гарри действительно пожал руку в одиннадцать лет; были Драко, у которых всё еще были Тео, Панси, Астория, Крэбб и Гойл... В другой жизни Гарри мог навсегда остаться его врагом. В этой же он стал частью его сердца. Кто знает, кем бы он был в других мирах? Драко не желал знать, счастливее ли они там. Гарри повернулся к нему. Морской бриз растрепал его волосы, а мельчайшие брызги осели на ресницах. Он ждал ответа. — Я тоже на это надеюсь, — солгал Драко с комом в горле. — Мне нравится эта мысль. — Думаешь, это возможно? — Да... Гарри кивнул и положил голову ему на плечо. Драко позволил морю заглушить их печали. Или само их существование. Пусть оно поможет им забыться, хотя бы ненадолго. Будто он и так забывал недостаточно.

~***~

Спустя несколько месяцев после того, как Гарри начал ходить на терапию и почувствовал, что раны могут затянуться, Драко нашел исцеление для Артура и Билла. В тот день они оба отправились в Англию. Драко — чтобы передать свои наработки и формулу обратного заклинания другим целителям, а Гарри — чтобы быть рядом, когда спустя почти два года часть его семьи наконец вернется к жизни. Драко решил навестить Тео и впервые познакомиться с его сыном. Гарри хотел дать ему возможность побыть наедине, или так он говорил сам себе, но в то же время был благодарен, что Драко не пошел с ним в Нору. Потому что... это было похоже на окончательное завершение цикла — видеть, как сознание возвращается в глаза Билла и Артура, видеть, как они плачут и обнимают своих жен и детей, очнувшись после долгого сна. — Я думал, что заперт в собственной голове навсегда, — прошептал Артур, уткнувшись в волосы плачущей Молли. — Думал, что никогда не смогу говорить, как раньше. Гарри чувствовал, что часть его долга была выплачена. И всё это благодаря Драко. В ту ночь, после того как Драко вернулся, бледнее обычного (встреча с ребенком, который был вылитым Тео, далась ему нелегко), Гарри перехватил его, едва они вошли в дом. В то время они жили в Таиланде, и передний двор особняка выходил прямо на пляж. Гарри поцеловал его, пробуя на вкус морскую соль на его коже, и Драко ответил тем же, растворяясь в этом контакте. Они спотыкаясь дошли до кровати, и Гарри едва остановился, чтобы снять с него одежду. Драко, в отличие от других раз, не прикрывался, не пытался сделать вид, что на его теле нет меток, что война не выжжена на его коже. И Гарри целовал его с еще большей страстью — его шрамы, его следы, всё, что делало его самим собой. Гарри целовал его так долго и нежно, надеясь, что каждый раз, глядя в зеркало, Драко будет вспоминать не те ужасные моменты, а его — Гарри, шепчущего, что он прекрасен, что он любит его и обожает каждый его сантиметр. Гарри занимался с Драко любовью, медленно, ведь теперь у них была вечность. Он бережно сохранял в памяти его стоны и вздохи. Ласкал каждую чувствительную точку. Драко отвечал тем же. Гарри обожал его. Обожал. До безумия. Он благодарил его за то, что он здесь. И он чувствовал, что Драко отвечает ему с той же силой. Словно они жили только ради того, чтобы найти друг друга. Они уснули в обнимку, ожидая рассвета. Ну, или Гарри так думал, пока посреди ночи не проснулся и не обнаружил, что Драко рядом нет. Он сел в холодной постели и схватил палочку; сердце забилось со скоростью тысячу ударов в минуту. Разум уже рисовал худшие картины, воображая, что он потерял его навсегда. Однако когда он вышел на балкон, чтобы осмотреться в предрассветных сумерках, он увидел лишь одинокую фигуру, сидящую на песке у самой кромки воды. Гарри с шумом выдохнул весь воздух из легких. Накинув куртку и захватив еще одну для Драко, он вышел в сад и направился к нему. Было холодно. Море разбивалось о берег в нескольких сантиметрах от того места, где сидел Драко. Тот дрожал, и когда Гарри сел рядом, он заметил, что Драко беззвучно плачет, и слезы катятся из его глаз. Гарри вздохнул и обнял его за плечи, согревая. Он не знал, о чем тот думает и что вызвало такую реакцию. Он знал лишь, что хочет быть рядом — это было всё, что он мог сделать. Они молча смотрели на море, на то, как волны формируются и разбиваются о скалы. Он думал о том, как песок холодит их кожу. Гарри видел, как на горизонте занимается рассвет. Он гадал, о чем думает Драко и видит ли он его тоже. — Значит, мы сбежали? — внезапно спросил Драко. Гарри перевел взгляд с волн на него. В темноте он едва мог его различить. Отросшие волосы, впалые щеки. Гарри любил его так сильно. Он коснулся его волос, стараясь игнорировать смятение, вызванное вопросом. Тем самым вопросом, что постоянно крутился в голове. Вопросом, который, возможно, определял, насколько иным могло быть их будущее, если бы Гарри тогда послушал его. Если бы они ушли. Гарри должен был забрать всех, кого любил, и уйти далеко-далеко. Прочь от этого мира, где даже месть не могла восполнить потери. — Когда я сказал тебе… когда просил тебя уйти… мы это сделали? — снова спросил Драко. Он всё еще беззвучно плакал, не глядя на него. — И я только сейчас это осознал? — Что значит «только сейчас осознал»? — Не знаю... Мне кажется, я только что проснулся от очень долгого сна. Дыхание Гарри перехватило. Легкие словно сжались. Пульс подскочил. Драко выглядел таким хрупким, словно его душевная стабильность висела на волоске. Такой хрупкости Гарри в нем еще не видел. Казалось, он умоляет Гарри солгать ему. Умоляет хоть раз позволить ему пожить в этой фантазии. — Да. Мы сбежали. Драко подтянул колени к груди и обхватил их руками, положив на них подбородок. Гарри едва видел его, различая лишь силуэт в слабом лунном свете. Наверняка его глаза были красными, а кожа — влажной от слез, что не переставали литься. — Тогда почему я так себя чувствую? — Как «так»? — Мы счастливы? Они проиграли. Оба лишились огромных частей своей жизни. Бывали дни, когда Гарри казалось, что он не заслуживает этого мира, и дни, когда Драко жалел, что выжил. Бывали дни, когда Драко ничего не помнил, и Гарри казалось, что он не сможет двигаться дальше, не сойдя с ума. Но он был здесь. Гарри наклонился к нему и поцеловал его в волосы, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему живым. Они существовали, и он был благодарен за то, что не умер, если это значило, что у него есть шанс существовать рядом с Драко. — Да, — ответил он. — Думаю, да. В конце концов… Они были свободны. Драко положил голову ему на плечо и замер, словно очищаясь, выпуская из себя абсолютно всё, что накопилось внутри. Слезы намочили куртку Гарри, и он укрыл их обоих второй, той, что принес для Драко. И они сидели так, пока наконец не наступил рассвет.

~***~

Как и говорил Драко, терапия оказалась эффективной. По крайней мере, Гарри чувствовал, что она ему помогает. Он обсуждал это с Гермионой, которая тоже посещала специалиста; по крайней мере, они оба уже могли шутить о том, как сильно они «покоцаны», потому что чувствовали, что не смогут бросить сеансы до конца своих дней. Гарри ощущал, что мало-помалу начинает видеть всё в новом свете, под углом, который раньше был ему недоступен. Тем не менее, он всё еще чувствовал, что задолжал этому миру. И этот долг он решил оплатить, открыв приют и школу имени Рона. Гермиона рассказывала ему о том, сколько сирот оставила война, о травмах детей-Серви, о трудностях, с которыми до сих пор сталкиваются маглорожденные при интеграции в общество, и о том, что детям нужны места, где они могли бы встретить таких же, как они, еще до поступления в Хогвартс. Гарри воспринял это как прямое руководство к действию и начал выяснять, что для этого нужно. Денег от его наследства всё еще оставалось предостаточно, а у Драко их было столько, что они могли бы прожить три жизни и всё равно не потратить всё до конца. Так что пока Драко записывался на курс колдомедицины в Америке, Гарри погрузился в изучение бумаг, необходимых для открытия этих учреждений в Великобритании, которая всё еще не до конца восстановилась из руин. С другой стороны, он перестал рисовать и писать письма исключительно мертвым. Он начал с малого — с вещей, которые, по словам его целительницы (именно она это посоветовала), свидетельствовали о большом прогрессе. Время от времени он рисовал Полумну, Гермиону, Молли, Артура — словом, всех, кто был ему дорог — и писал им. Это были короткие письма, своего рода эмоциональная разрядка, которая, тем не менее, очень ему помогала. И каждый день он писал записки для Драко. Он оставлял их под подушкой, рядом с завтраком, в его кабинете или на рабочем столе. Каждый день. Драко делал вид, что не читает их, хотя Гарри всегда понимал, что тот прочел, потому что Драко целовал его иначе. Целовал так, будто был счастлив. Несмотря на то, что разум Драко еще не полностью восстановился, несмотря на то, что он просыпался с перемешанными воспоминаниями и смутным осознанием того, кто он такой, Гарри больше не чувствовал той давящей тяжести в груди. Возможно, это была привычка. А возможно, теперь ничто не казалось ему таким окончательным, как смерть, чтобы впадать в уныние, когда наметилось улучшение. — Драко! Однажды ночью, спустя месяцы после последнего эпизода амнезии Драко, Гарри проснулся как раз вовремя. Лицо Драко застыло в выражении, которое Гарри считал давно забытым: лицо смертоносного, жестокого, беспощадного человека. Челюсть напряжена, брови сдвинуты, шрам придает облику угрожающий вид. И палочка всего в паре сантиметров от глаз Гарри. Гарри крепко держал его за запястья, не давая Драко вонзить этот инструмент ему в глаз, как тот явно намеревался сделать. По телу пробежал холодок. Драко, судя по всему, совершенно его не узнавал. — Ты же сдох, кусок дерьма, — выплюнул Драко, продолжая налегать всем весом. — Ты был мертв. Почему ты до сих пор жив? — Драко, — выдохнул Гарри. — Драко, ты меня не помнишь. — Что я, по-твоему, должен помнить?! Что?! — Я люблю тебя, — перебил он. — Вот что ты не помнишь. Воспользовавшись тем, что убийственное выражение лица Драко сменилось крайней уязвимостью, Гарри повалил его на кровать, нависнув сверху. Драко попытался сопротивляться, но было поздно. Гарри с трудом дотянулся до палочки на прикроватной тумбочке и приставил ее к его виску. И, как это часто случалось во время войны, воспоминания вернулись. — Гарри... Этот жест запечатлелся в его подсознании; Драко сам просил его об этом. Если Гарри когда-нибудь столкнется с... с Астаротом, ему нужно просто приставить палочку к его виску, и Драко вспомнит. По крайней мере, почти всё. — Где все? — спросил он, часто моргая. — Где мы? Это не база. Что произошло? Гарри вздохнул и осторожно опустился на него, уткнувшись носом в его шею. — Драко, ты помнишь последнюю битву? Драко напрягся. Несколько секунд он молчал, словно пытаясь восстановить события. Гарри протянул руку, взял блокнот Драко с тумбочки и положил ему на грудь. — Мы победили Волдеморта, — начал перечислять Гарри. — Война окончена. Мы нашли Нагайну. Мы в Италии. В глазах Драко отразилось замешательство, он схватил дневник, лежащий между ними. — Том мёртв? — спросил он с ноткой недоверия. — Да. Драко закрыл глаза, и по его лицу разлилось облегчение. Гарри поцеловал его. — Хочешь поговорить об этом? — спросил Драко, когда они отстранились друг от друга. — О чем? — Об... этом. Гарри помедлил. Драко никогда раньше не спрашивал о финальной битве. Никогда. И Гарри сам не хотел рассказывать. Это была тема, которую они никогда не поднимали. Странно, что спустя годы это любопытство наконец вырвалось наружу. — Он схватил тебя, — сказал Гарри, и в его голосе послышалась легкая дрожь. — Он тебя схватил. Он вспомнил тот день. Вспомнил, как он вернулся из Особняка Поттеров, а Драко — нет. Он был готов бросить Орден, бросить войну и всё их дело, лишь бы снова его увидеть. Лишь бы спасти его. — Я потерял голову, — продолжил он. Перед мысленным взором промелькнуло лицо Джинни. — Я почувствовал, что... что у меня только что отобрали единственный смысл заканчивать эту войну. Я должен был тебя найти. Драко просто смотрел на него. Гарри повалился рядом и уставился в потолок, чувствуя, как его парень положил руку ему на грудь, прямо на сердце. Гарри переплел их пальцы. — В итоге мы узнали, что Хагрид меня предал. А Нагайна была... это была Андромеда. Она была внутри ее тела. — Гарри рассказывал об этом только своей целительнице разума. Лишь однажды он произнес вслух то, что сделал Хагрид. Кем была Андромеда. Ошибки, которые он совершил. — Всё это могло закончиться гораздо раньше. Она была там. Нагайна была там всё это время. Они спасли Хагрида, его первого друга, только чтобы получить нож в спину. Это были вещи, о которых Гарри старался не думать, потому что не понимал, как они вообще могут когда-нибудь перестать причинять боль. — Я убил Волдеморта, потому что я Повелитель Смерти. — Драко поцеловал их переплетенные руки. Гарри на несколько секунд сжал губы. — Я до сих пор не избавился от Даров, потому что боюсь, что они нам понадобятся. Боюсь, что с тобой что-то случится. — Со мной ничего не случится, — автоматически возразил Драко. Гарри закрыл глаза. — Я спас тебя, — прошептал он, вспоминая его на коленях, обгоревшего и измученного пытками в руках Волдеморта. — Я спас тебя. Я должен был тебя спасти. — Гарри, — пробормотал Драко. — Ты всё сделал правильно... Трудно поверить, что прошли годы, а те последние часы до сих пор кажутся недавними. До сих пор кажется, будто он только что потерял Драко, Асторию, Рона; будто он только что убил его. Гарри сомневался, что это чувство когда-нибудь исчезнет, даже если боль уже не была такой острой. — Прости. Прости меня за всё. Прости... — Но теперь мы свободны, — перебил его Драко. Гарри повернулся к нему. — Да. — Я думаю... думаю, это значит, что... я знаю... — Драко раздраженно выдохнул и закрыл глаза. — Это заставляет меня думать, что, возможно, смерть моей матери была важна. — Она была важна. — Нет, нет, — он покачал головой. — Я имею в виду — необходима. — Ох. — Я к тому, что... ее смерть поспособствовала Его смерти, верно? Без смерти Нарциссы Драко никогда бы не стал сотрудничать с Орденом. Без его помощи они бы никогда не взяли в плен Яксли, никогда не похитили бы Руквуда, никогда не заключили бы союз с великанами. Большинство вещей... большинство вещей были бы невозможны без того непоправимого момента. Одна жизнь в обмен на тысячи. — Ведь так? — снова спросил Драко, не дождавшись ответа. — Да. — И Вол... Волдеморт вел нас к уничтожению. Она спасла мир, так или иначе. — Да, Драко. — Если всё закончилось... думаю, эта боль того стоила. Горло Гарри перехватило. Он обнял его и почувствовал биение сердца под своей ладонью. Такое живое. Такое настоящее. Такое сильное. Я был так близок к тому, чтобы потерять это навсегда. Драко прижался своим лбом к его, и они замерли так на время, которое показалось часами, месяцами, годами и столетиями. Вселенная снаружи взрывалась, а они оставались неподвижны. Больше ничего не имело значения. Никогда не имело. В конце концов у них ничего не осталось, кроме друг друга.

~♥♥♥~

Драко, Сегодня я проснулся и на мгновение не смог вынести тяжесть собственного тела. Не в буквальном смысле, а... я выглянул в окно, там было пасмурно, и я почувствовал себя в ловушке. Снова запертым в особняке, в том мире, без единого шанса на спасение. Но потом я увидел тебя. В этом свете ты казался еще бледнее. Глаза опухли от подушки, на голове — полный беспорядок... И ты был здесь. Ты был здесь, ты — единственное, что реально, и благодаря тебе я больше не в ловушке. Я свободен. С тобой. Мы свободны.

♥

Драко, Тебе говорили, что ты пускаешь слюни во сне?

♥

Драко, Иногда мне кажется, что то, что случилось с нами тогда в Англии, было не по-настоящему. Ты чувствуешь то же самое? Потому что порой я думаю, что мы всё это выдумали, что что-то произошло, что кто-то поиграл с нашими головами. Иногда мне кажется, что я всю жизнь провел рядом с тобой, путешествуя по миру, и так было всегда. Мне бы хотелось, чтобы это было правдой. Чтобы это место, этот момент, были единственными, где мы когда-либо существовали и где будем существовать до конца наших дней.

♥

Драко, Твоя стряпня ужасна. Я сам приготовлю завтрак.

♥

Драко, Как бы я хотел, чтобы тебе никогда не причиняли боль. Как бы я хотел оказаться на твоём месте.

♥

Драко, Не хотел тебя будить. Жду внизу. Пойду посмотрю на море.

Гарри.