Простые чувства

Злиться на Мишу не выходило. Поскорее закрывшись в ванной, Князев залез под душ, специально врубая то экстремально горячую воду, то ледяную, чтобы отвлечься, но что-то всё равно пошло не так. Трясущаяся рука сама скользнула к члену, так бешено требовавшему внимания, что температура вокруг уже не играла никакой роли. Князь сам себе задавал свою температуру, где-то на уровне вулканического очага — его распалило так, что без вот этой яростной дрочки он бы уже не справился. На коже ещё слишком чётко горели недавние мишины прикосновения, облизывания и покусывания, уши всё ещё закладывало мишиными долгими стонами, и мишин запах, запах словно туманом клубился не то что по всей квартире — прямо по дыхательным путям. Какой уж тут душ? Хоть немного стряхнув с себя это пряное наваждение, Андрей освежился и помчался в ближайшую круглосуточную аптеку. С мишкиной стороны было крайне безответственно забыть о таком важном пунктике, как предохранение, но злился Князь всё равно почему-то на себя самого. Конечно, они это обсуждали, Андрей ему тогда целый список требований выставил, брюзжа слюной и тыкая указательным пальцем в зажатую грудь — обрушивая своё негодование по полной. Это было прямо после того случая с двумя альфами и… и на что Князев надеялся, что Миша всё запомнит? Да Миша там только и мог, что дышать и не плакать, какой же Андрей был… Он просочился в прихожую и закрыл тихонечко входную дверь, но Горшенёв без него, похоже, не спал — он завозился на кровати, выбираясь из одеяла и усаживаясь, так смешно и медленно моргая и почёсывая спутанное гнездо на своей голове, что Князев не удержался и проскользнул сразу в спальню, сразу к Мишке, падая рядом с ним и притягивая его к себе за талию. - Ну как ты? - проворковал Андрей и осыпал острое плечо мелкими поцелуями — Горшочек постоянно пробуждал в нём неожиданно дичайшую нежность, и если раньше приходилось это скрывать и подавлять в себе, то сейчас наконец-то можно было выпустить на волю. Даже если Мишка опять непроизвольно зажимался, краснел, стеснялся и беспокойно тянул на себя одеяло — он всё ещё был совсем обнажённым, и как же этот факт сносил Князеву жалкие, рушащиеся остатки его башни. Сейчас бы опустить ладони пониже, пробежаться пальцами по тёплой коже, забраться в короткие волоски в паху, погладить бедро, сейчас бы уложить Мишу вообще обратно и изучать всего, и рассматривать, и слушать, и вдыхать… - Х-хорошо, - мило подрагивая под князевскими ладонями, ответил Миша и, решив всё-таки не морозиться, придвинулся к Андрею поближе, - Даже странно как-то. - Почему странно? - Ну… прям легче стало. - Так ещё бы не стало, - Князев тихо засмеялся, мысленно считая маленькие родинки на мишиной щеке и размышляя, как бы он их сейчас зализал все, и ведь они были так близко, стоило только вперёд качнуться, - Погоди, а ты что, сам себе не помогал раньше? Тяжело вздохнув, как великомученик перед новым испытанием, Миша совсем обмяк и принялся, насупившись, ногтями ковырять заусенец на большом пальце. Миша казался снова таким обворожительным в своём внезапном сосредоточении — будто это сейчас было вот самым важным делом в его жизни — и только нежно-розовые скулы выдавали его волнение. - Почему? - не отставал от него Андрей — да как же так, блин, да он бы вот лично что только с собой не провернул, если бы ему так сильно ебаться хотелось. Князев отстранился немного, чтобы иметь возможность всё-таки заглянуть в это лицо, слишком увлечённое отдиранием торчащего кусочка кожи, и когда Миша шикнул — кровь пошла — Андрей поспешил схватить его пальцы, останавливая. - Да бля… - протянул Горшенёв, поднимая наконец голову и окидывая взглядом комнату в поиске за что бы зацепиться — лишь бы не за Князя, - Меня в течки чаще всего старались к бабушке сослать, а она… она, знаешь, имела дар убеждения. - Да колись уже, чё она такого наговорила? - Ну типа если туда полезешь, то всё — сразу голову совсем потеряешь и побежишь себе альфу искать, прям первого встречного, прям хоть бомжару у супермаркета. А я всегда… очень впечатлительным был. Сначала Андрей, конечно, попытался сделать вид, что он поперхнулся и закашлялся, но Миша вскинул на него укоризненный взгляд, и оно как-то само ещё сильнее хрюкнулось. А потом и совсем сорвалось на подыхающую чайку, и Князь даже с ором уронил голову на мишино плечо, сотрясаясь всем телом в истерическом припадке — так ржачно ему ну очень давно не было. С опозданием, но всё-таки оценив абсурдность бабулиных запугиваний и вообще всей ситуации, прыснул и Горшенёв, шуточно отпихивая Андрея от себя до тех пор, пока тот не повалился на спину и не утянул за собой и Мишку. - Ой бля, - в попытке перевести дух простонал Князев и повернулся на бок, роняя всё ещё ржущего Горшенёва рядом, как вдруг прямо перед его глазами сверкнули мишины соски. Маленькие и миленькие, украшенные крохотными металлическими штангами, они очень привлекательно торчали на дёргающейся из-за непрекращающегося хохота плоской мальчишеской груди, так и заявляя о том, что до них нужно срочно коснуться. Языком. Провести сначала лишь самым кончиком по крохотной горошинке, потом увлечься и облизать влажно, обвести вокруг, потеребить… - Что? - Миша вздрогнул и шумно ахнул, и Князев довольно отметил, как покрылся мурашками сосочек, который он временно отпустил, переходя на другой. Одним рывком подобравшись ещё ближе, Андрей вжался в Горшенёва, пахом куда-то в бедро, и почувствовал, что возбуждение мелкими волнами заливало уже не его одного. Князев неторопливо гладил ладонью подрагивающее тело, наслаждаясь каждым сантиметром под жадными пальцами, и водил кончиком носа по ароматной коже, затягиваясь этим пьянящим воздухом до головокружения и отказа в лёгких. - Блин, Андрей, - выпалил Миша, подаваясь вперёд, тоже откровенно ластясь к альфе всем собой, - Я щас опять… «…потеку» - договорил у себя в уме Князев и застонал измученно — как же хотелось уже отпустить всё и потеряться здесь, с Мишей в одной постели, как же хотелось держать его покрепче в своих руках, вдавливать его в матрас, выбивать из него стоны, вот как совсем недавно, когда он был такой влажный и такой отзывчивый… «Да, Миш, пожалуйста» - чуть не сорвалось с его губ, и сквозь боль ментальную и физическую Андрей отпустил Горшенёва и сполз с кровати, чтобы точно соблазнов больше не было. - Миш, таблетку надо выпить, - как можно ровнее проговорил Князь, оборачиваясь на покинутого им омегу — тот провожал его уже помутневшим взглядом и частым дыханием через приоткрытый рот, и, боже, Андрей никогда себе не простит этого бегства, - Сейчас воды принесу. Метнувшись на кухню, Князев сначала судорожно влил в себя два стакана подряд, потом стал набирать воду для Миши и правильно подметил, что ему надо бы побольше — у омег в течку жажда всегда сумасшедшая — и притаранил с собой целый чайник. Да, отпаивать тоже будет. Горшенёв и правда вцепился в первый стакан воды как в последний в его жизни. А вот со вторым и вложенной в его ладонь таблеткой он почему-то притормозил, поднимая на Андрея полный сомнений и недопонимания взгляд и выдавая растерянное: - А зачем? - Как зачем? - удивлённо переспросил Князев, - Чтобы не запузатиться, Миш, вряд ли ты уже хочешь? - А мы… - не отрывая от Андрея каких-то резко погрустневших глаз, проговорил Горшенёв и, сглотнув, тихо и вкрадчиво, словно это вообще произносить нельзя, добавил: - С узлом будем? - А ты как хотел? - Князев фыркнул, снова посмеиваясь — у Мишки там что, исключительно бабушка была источником секс-просвета? Как можно, блин, не знать элементарных вещей? - А без… без него вообще не получится? Андрей стоял у кровати, в ожидании, когда уже Горшок всё допьёт и можно будет забрать у него стакан от греха подальше, а Горшок сидел, застывший как на паузе, задавал странные вопросы и таращился так, словно его тут бить собираются. Что-то снова было не так и даже уже переставало забавлять. - А смысл? - Ну да, - пробормотал Миша и стремительно, будто боясь передумать, закинул в себя таблетку, залил водой, словно шот опрокидывая, всучил Князю стакан обратно, закутался по самые уши в одеяло и, упав лицом в подушку, промычал напоследок: - Я посплю немножко, ладно? Андрею и самому поспать не помешало бы, поэтому он, отложив на потом все раздумья — подозрительный сейчас разговор какой-то вышел, да и Мишка ещё приунывший — сбросил с себя шмотки и забрался к Горшенёву, обнимая, правда, поверх одеяла. Ведь омега там был совсем голышом. Андрей бы так не уснул точно. До подсознания долетел какой-то грохот, и Князь подорвался резко, выныривая из сновидений. И судя по пробивавшимся сквозь плотные шторы блёклым лучам солнца, довольно долгих сновидений — по крайней мере, часов шесть они проспали. Сонно поморщившись и оглядевшись по сторонам, Андрей обнаружил, что Миши на месте нет, осознал, что разбудивший его шум был как-то связан с этим фактом, и тут же рванул скорее на кухню — мало ли что там с его бедовеньким опять могло случиться. Но все было хорошо, просто свалилась с плиты нечаянно задетая сковородка. Миша топтался у шкафчиков — уже в боксерах и майке, к князевскому великому огорчению — и что-то там даже колдовал, поэтому и вздрогнул от неожиданности, когда Андрей подкрался сзади и по-хозяйски заграбастал его в объятия. - Чем это ты тут занимаешься? - Князь снова нежничал, ласково поглаживая мишкин живот и выглядывая вперёд из-за мишкиного плеча. - Кофе, - деловито выдал Миша, стойко игнорируя трясущиеся руки. Он пытался расправиться с контейнером для воды у кофеварки, но что-то там у него никак не вставлялось. Потому что тряслись у Миши не только руки, его вообще всего уже хорошенько так лихорадило. И куда только выперся, и зачем, глупый, ни чай, ни кофе, ни какао ему ничем бы не помогли. - Холодно? - вполголоса проговорил Князев, выдыхая тепло в мишино плечо, притягивая ближе его руки и накрывая ладонями его ледяные ладони, от чего Горшенёв оставил всё, чем занимался и прильнул к альфе, с упоением прикрывая глаза. - Да. - Давай согрею, - Андрей перешёл на шёпот и скользнул губами по соблазнительной шее. Получив в ответ томный стон и прижавшиеся к его паху ягодицы, Князев ещё крепче стиснул Мишу в своих руках и принялся вылизывать вспыхнувшую кожу, легонько прикусывая и заглаживая её языком и губами, на что Горшенёв задрожал сильнее и вцепился в руки Князя, будто это был его последний шанс удержать равновесие. Медленно и тягуче, смакуя каждую клеточку, Андрей поднялся узорами выше, носом смахнул с ушка мешавшуюся прядь волос и засосал маленькую мочку, на что Миша рефлекторно повёл князевские ладони вниз и отчаянно заскулил, стоило только альфе коснуться его члена сквозь натянувшуюся ткань боксеров. - Блять, - тихо и очень мило выругался Горшенёв, попробовав вдруг вырваться из цепких рук альфы, что у него, конечно, не получилось, - Блять, Андрей, остановись, а то я слишком… слишком… Даже и не думая прекращать эти увлекательные игры с трогательным ушком и таким же трогательно уплывающим, но пытающимся ещё зачем-то держаться Мишкой, Князев провёл ладонью по мишиным ягодицам, сминая жадно и забираясь пальцами в самое интимное место, с особым восторгом отмечая, как там уже всё насквозь промокло. От него, всего лишь от его объятий, от его поцелуев, его ладони, поглаживающей подёргивающийся навстречу член — его омега так бурно на него реагировал, что осознавать это было просто нереально и до трясущихся поджилок упоительно. - Андрей, пожалуйста, дай я… я в душ схожу, я же там весь… я весь… - Так это же охуенно, Миш, - прошептал Князев, стягивая с омеги совершенно ненужную тряпочку и отстраняясь немного, чтобы полюбоваться открывающейся картиной. Потеряв поддержку, Горшенёв завалился животом на столешницу, сразу же стыдливо пряча лицо в сложенных руках и перешагивая упавшие на пол боксеры, и Андрей выпал на несколько долгих секунд из реальности, потому что прямо на его глазах по мишиному бедру побежала тоненькая мокрая дорожка. - Мне… мне так стрёмно, блять, - быстро проговорил Горшенёв и всхлипнул, от чего Князь опомнился и, задрав мишину майку, бросился покрывать невесомыми поцелуями дрожащие лопатки и кончиками пальцев ласкать худенькие бока, - Я никогда так раньше… никогда так сильно… это из-за тебя всё! Тот факт, что «это всё» из-за Андрея и только для Андрея, заставил альфу простонать сдавлено и стиснуть от нетерпения зубы — он тоже держался из последних сил. Его самого переполняло влечение, граничащее с бешенством, и у него, как и у Миши, подкашивались ноги, вот только Миша уже полулежал, а Князь в какой-то момент всё-таки опустился на колени, словно в гипнозе хватаясь за представшие прямо перед лицом бёдра и ягодицы. Сердце неумолимо бухало о грудную клетку и разгоняло пульсацию в горле, а чарующий запах омеги бросал в жар и дикий сушняк, поэтому когда Андрей снова заметил на бледной коже ползущие капельки, у него не осталось никакой больше выдержки — он широко слизал эту манящую влагу, на долю секунды охреневая от самого себя, но всего лишь на долю секунды, потому что… потому что ему пиздец как захотелось ещё. Во рту будто стало ещё суше, чем до этого, и Князев стал подниматься губами по бедру ещё выше, собирая с кожи дорожку смазки, из-за чего Миша, до этого робко притихший, вдруг замычал глухо, и из него потекло ещё. Омега напрягся весь, пытаясь в смущении сжаться и закрыться, но Андрей подтолкнул наверх мишину ногу, укладывая её на столешницу, и тут же сам ошалел от этих видов — распалённый, припухший от желания и щедро текущий анус сжимался и раскрывался прямо под князевским завороженным взглядом. - А-андре-е-ей, - в голос простонал Горшенёв, когда альфа жадно припал ртом к сочащемуся отверстию и впиявился пальцами в ягодицы, разводя их получше, - Что ты… что ты делаешь? Мишины громкие ахи и неконтролируемый скулёж разлетались по всей кухне, мишины ноги пробирала крупная дрожь, но омега всё же никуда не дёргался, он позволял, он всё позволял своему альфе, и Андрей, отрываясь совсем на чуточку, шептал Мише, какой же он хороший, какой послушный, какой сладкий, и упрашивал разрешить ему ещё немного, хотя на самом деле ему всё ещё было мало. Он кружил кончиком языка по возбуждённым складочкам и подхватывал льющуюся без остановки смазку, целовал Мишу прямо там, и казалось, что он уже весь измазался, но он изнывал и никак, никак не мог напиться и насытиться. Наконец в одолевшей его горячке Князь впился в вожделенную дырочку, всосал влагу и сглотнул на рефлексах, дурея от того, как же ему было охуенно. А потом сделал так ещё раз, и ещё, словно Миша был единственным, кто в тот момент мог утолить эту чудовищную жажду. Горшенёв выпаливал одно матерное слово за другим, выговаривая Андрею, что он ёбнулся в край, но сам при этом срывался на такие протяжные и жалобные стоны, и так хорошо подставлялся и растекался, что у Князева вообще стёрлись из памяти такие понятия, как «можно или нельзя» и «правильно или неправильно». Ему всё Мишей было дозволено. И он так же до потери сознания желал сделать Мише запредельно хорошо, поэтому Князь накрыл ладонью мишин затвердевший член, размазывая по головке проступившую капельку предэякулята, заводил рукой ласково вверх-вниз и ввёл сразу два пальца в уже разгорячённое, податливое отверстие, проталкиваясь поглубже и порезче — точно зная, как сильно его омега сейчас в этом нуждался. Замерев и перестав издавать свои чарующие стоны — прислушиваясь к плавящим ощущениям в собственном теле — Горшенёв задышал чаще и тяжелее, а потом в этом томительном ожидании толкнулся на пальцы сам до упора и хрипло вскрикнул, сжимаясь туго и забрызгивая спермой князевскую ладонь и кухонный шкафчик. И вызывая своим исступлением новый приступ болезненного возбуждения у альфы. Андрей окончательно осел на пол, выпустив омегу из своего захвата, с яростным рыком закусил свою руку и зажмурился — пиздец как ему не хватало терпения. В паху дьявольски полыхало и сводило, ведь его член изнемогал от такого длительного игнора, и Миша — о боже, такой открытый, мокрый, готовый Миша — был так близко, что хотелось растерзать его всего на лоскуточки, но ещё, сука, нельзя было. * * * - Андрей, - взволнованно позвал Миша, опускаясь рядом с его внезапно слетевшим с катушек альфой, - Андрюш. От Князя исходил такой пожарище, что Горшенёву даже страшно было его касаться. Но он всё равно подполз ближе, дотронулся до его руки, призывая освободить её из безжалостного укуса. У Миши-то уже в голове всё более-менее прояснилось — он успел и поприлипать к столешнице, и постонать ещё обессиленно, и отдышаться — а вот Андрею явно было хуевато, и всё это из-за того, что омега всё ещё не мог дать ему то, что ему так было нужно. Ёбаные таблетки, и как только Миша мог про них забыть? Вообще, он, конечно, наивно надеялся, что можно будет обойтись и без них… А теперь вот ждать минимум сутки, пока подействуют, а Князю мучиться и помогать себе самому? - Андрюш, - повторил Миша, видя, как альфа откликнулся на его голос — хоть и всё ещё держал веки плотно сомкнутыми и дышал словно после многочасового забега — и позволил опустить его руку, и привалить его спиной к кухне и втиснуться к нему между ног тоже позволил, будто находился сейчас в мучительном трансе. Наблюдать его таким было для Горшенёва настоящим шоком — Миша в принципе никогда не видел вот так альфу, впавшего в гон из-за его омеги, он только знал, что такое случается, но никогда как-то не вдавался в подробности. Он вообще никогда в изучение вот этих животных вопросов не углублялся, потому что ему как-то было похуй. Он ненавидел эти охуевшие течки, ненавидел собственное тело, слабое, дрожащее и сырое, ненавидел тот факт, что большинство окружающих, особенно взрослые, смотрели на него снисходительно и кидались сразу всё за него решать только потому, что он — омега. Но с Князевым в его мироощущении что-то стремительно менялось. С Князевым как будто можно было быть вообще каким угодно, вот даже грязным и до жути липким, как сейчас, а он ещё и проделает все вот эти вещи, что вытворил с Мишей минут пять-десять назад. Ещё и скажет, что это всё охуенно на самом деле и что Миша охуенный, и посмотрит глазами влюблёнными и занюхает Мишу всего, будто он самый вкусный на этой планете. Ох, а для самого Миши, кажется, был таким же аппетитным Князь. - Андрюш, давай теперь я? - прошептал Горшенёв, и оттянул поскорее резинку князевских трусов, высвобождая его отчаянно рвущийся на свободу стояк. Медлить тут было ни к чему, точнее, медлить вообще нельзя было, ведь альфе и так уже запредельно прихуёвило, поэтому Миша опустил ладонь на член Андрея и без лишних размышлений активно задвигал рукой, вызывая у Князя долгий утробный стон. Он тут же подкинул вверх бёдра, подаваясь навстречу заботливой руке и приоткрыл наконец-то веки, и от его взгляда — поплывшего, горящего — Мише тоже стало внезапно очень жарко. Это для него тоже было чем-то совсем новым и пока необъяснимым, потому что когда он за небольшое вознаграждение ублажал всяких альф в туалете питерского шлюшного клуба, его вообще никак это не заводило. Скорее даже наоборот, отбивало всякое желание прикасаться ещё раз к чьему-нибудь телу, да и к себе самому тоже. А сейчас, сейчас Горшенёв почувствовал, как полилась бесконечная щемящая нежность по его груди, и снова сбилась дыхалка, и он, наверняка, стал бы в одно мгновение супер влажным, если бы и так им уже не был. Князь был таким красивым и притягательным, таким растрёпанным и раскрасневшимся, и этот его приоткрытый рот с алеющими губами и пошлыми следами от того, чем он тут занимался недавно — и Миша тоже нестерпимо загорелся альфе сделать по-настоящему приятно. Он почти что улёгся на пол между разведённых ног Андрея и обхватил губами набухшую головку, переходя на размеренный, нежный темп, не забывая ласкать уязвимую плоть языком и напустить побольше слюны, чтобы под его пальчиками тоже становилось гладко и огненно, всё как надо. И это вдруг оказалось таким увлекательным занятием — доставлять удовольствие Андрею, видеть, как его нещадно размазывает от мишиных стараний, слышать, как он срывается на шумные вздохи и низкие стоны, и чувствовать, как он ещё на миллиметры увеличивается прямо у Миши во рту — что Горшенёв даже не прикрывал глаза, потому что хотел запомнить это всё. Прихватив Мишу за волосы и неосознанно толкнувшись несколько раз грубее и глубже, Князев прорычал приглушённо сквозь закусанные губы, и в горло омеге ударило вязкое и тёплое, что он, не содрогнувшись даже, поспешил проглотить и стереть ещё языком остатки — да, он бы тоже Андрея всего на одном дыхании схавал и не поморщился. - Миш, - прохрипел Князь, поглаживая и сжимая взмокшие прядки, когда Горшенёв, положив тяжёлую голову на князевскую ногу, в одной только майке разлёгся совсем на полу. Они оба дышали, как припадочные, оба были в ахуе от того, куда и как быстро их унесло, но они оба были потопленные в блаженстве, поэтому никто никуда не торопился. Мишу не покидало ощущение замызганности, но ему уже как будто даже не было стыдно. Если Андрею не стыдно, то Мише-то что? - Миш, спасибо, - снова подал осипший голос Князев, и Горшенёв со всей любовью поцеловал Андрея в бедро. Он и представить себе не мог, что будет когда-нибудь переживать с альфой такое сумасшествие, но, если отмотать сейчас назад несколько недель, он бы сделал всё точно так же. Он бы повторил. - Давай в ванной лучше поваляемся, Миш? - Вместе? - Вместе. - Да, пойдём. Было даже неловко смотреть друг другу в глаза, или просто не оставалось сил на обсуждение всего, или просто всё и так понятно было. Они переползли в другую локацию и улеглись опять в обнимку, только уже под расслабляющими струями горячей воды. Ванна быстро набралась, Князев, скорее по привычке, врубил гидромассаж, и они валялись вот так, абсолютно молча, слушая умиротворяющее бурление, лениво поглаживая друг друга и иногда сонно тыкаясь поцелуями в щёку и висок. С Андреем снова было так спокойно, Мишу сейчас как будто бы обнимали не обычные человеческие руки, а огромные плюшевые лапы, и в них всей душой хотелось быть. Андрею во всём можно доверять на сто процентов — он даже в гон решил перетерпеть боль вместо того, чтобы, вероятно, сделать больно Мише. Насколько это больно Миша старался не думать. Вообще-то обычный секс не обязательно должен заканчиваться узлом, но в течку, конечно, практически все омеги не выдерживают и сжимаются — это же инстинкты — а там уже всё, альфе тоже некуда деваться. Но Горшенёв знал, например, что некоторые умеют поймать этот момент и вовремя вытащить, и по сути, он думал, что там такого сложного? Вот те мишкины не состоявшиеся покупатели именно так ему и заливали, что можно ни о чём не париться, что они это всё проходили сто тыщ раз. А Князев, что, не проходил что ли? Из груди сам вырвался тягостный вздох. Миша, с одной стороны, верил Андрею, ведь он такой чуткий и внимательный, а с другой, а что если это альфе всего лишь западло что-то тут ещё придумывать и проще было вставить и понеслась? Всё равно же течка, омега же всё вытерпит, раз у остальных получается, Миша тоже сможет… - Чего вздыхаешь? - Князев в последнее время только и делал, что натурально мурлыкал в мишины уши, от того покорял своим уютным биополем ещё сильнее. Или это у них, у альф, у всех так природой заложено? Ещё бы урчать в самом деле научились, вот это был бы кайф… - Да так, - тихо ответил Горшенёв, потому что нужно было что-то ответить. Развозить тревожащую его тему он не хотел, да и не знал, как, да и вообще, он же тут ну… не просто так приятное с полезным совмещает, Андрей заплатил же — хоть Миша и рад был бы забыть об этом, оно всё равно постоянно всплывало — а значит, ему и музыку заказывать. Слегка отпрянув, Князь приподнял мишин подбородок, заставляя Горшенёва взглянуть глаза в глаза, и серьёзно — Миша, кажется, его таким серьёзным ещё ни разу не видел — проговорил: - Миша, я прекрасно вижу, что ты сам не свой после нашего разговора ночью, так что давай, высказывай всё, что тебя гложет, я должен знать. Я хочу знать. Сейчас самое время. Вздохнув ещё раз так же угнетённо, омега скованно поёрзал, будто правильные слова не головой, а вообще всем телом подбираются, но потом всё-таки уставился на Андрея немигающим взглядом и выдал: - Это же больно. С узлом. Это больно. - Кто сказал? - как всегда в своей манере вскидывая брови, удивился Князь, да так искренне, что на долю секунды Миша уже задумался, что это он сам дурачок, - Опять бабушка? - Да отстань ты от моей бабушки! - выпалил Горшенёв, несильно пихая Андрея в грудь. - Ну а откуда тогда такие познания? - Да все говорят, да везде про это написано. - Так ты поэтому напупырился весь? - Князев, какого-то хера, расплылся в своей этой милой обезоруживающей улыбке и обвил рукой мишину талию, подтаскивая омегу поближе, хотя куда уж ближе-то, вечно ему мало, - Миша, всё будет хорошо, я клянусь. - Да, конечно, у тебя-то всё хорошо будет, - буркнул Горшенёв, и нахмуриваясь, и краснея одновременно — он всего лишь представил всё то, что его с Андреем ждёт, и у него уже внутри всё заводилось по новой. А отдыхать-то когда? А спать, а кушать? - Миш, правда, - прошептал Андрей, прижимаясь лбом к мишиному лбу и убаюкивая — усыпляя бдительность и всяческие недовольства чудесными своими голубыми глазами, - Тебе понравится. - Ладно, но… - еле слышно ответил Миша и, съёживаясь в надежде, что никто на него сейчас не обидится, добавил: - Мне говорили, что ну… некоторые… могут и без. Горшенёву реально было важно не задеть какие-нибудь тонкие альфачьи чувства Князя, поэтому он тут же разволновался — ну неужели вот промолчать нельзя было, а — сам притёрся к Андрею и обнял его ещё и ногой для надёжности, как бы намекая, что он-то с Андреем, что именно с Андреем и хочет быть, да и вообще «не уходи, пожалуйста». Но Андрей и не собирался никуда, он только снова с трудом сдерживал то ли лыбу, то ли хиханьки, поэтому и получил возмущённый щипок за своё крепкое пузико. Взвизгнув «за что», Князев в открытую заржал, признаваясь, что известно за что, и стал в попытке отомстить тыкаться ручонками своими в Мишу, но Миша-то не из простачков — он успел и нырнуть в сторону, и быстрее Князева перелезть через бортик и, стащив на ходу полотенце, первым вылететь из ванной. Погоня за ним продолжилась, конечно, да ещё какая — Андрей вот даже тратить драгоценные секунды на полотенце не стал, сразу прыжками устремился за своей жертвой, устрашающими воплями заполняя всю квартиру. Всё-таки сцапанный в кольцо рук, Миша был опрокинут на кровать и жестоко измучен щекоткой до тех пор, пока его смех не стал превращаться в кашель туберкулёзника. Удовлетворённый содеянным, Князь навис над Горшенёвым, целомудренно поправляя на нём уползающее полотенце, и проговорил: - Это пиздёж, Миша. Я догадываюсь, конечно, кого ты мог наслушаться, но, Миш, это пиздёж. Ты же видел меня сегодня? Как ты себе это представляешь? Как можно устоять, когда перед тобой кто-то такой сладенький? И на этих словах Андрей с воодушевлением впился в мишино плечо зубами, и теперь полоумно визжать была очередь Горшенёва. Зато потом все дружно решили, что им очень нужно подкрепиться, и заказали пиццу, и даже реально успели её поесть спокойно, и потом ещё и фильм начать смотреть, правда только начать, потому что у Миши веки сомкнулись очень быстро. А разомкнулись уже от того, что он снова был в постели, весь мокрый и дрожащий, а по его телу беспорядочно шарили горячие ладони. * * * - Миш, - с жаром выдыхал Князев, прижимаясь сухими губами к пламенной щеке и нежно поглаживая так и льнувшее к рукам тело. Миша был ещё совсем сонный, но уже так жадно тянулся за ласками и так взволнованно постанывал, что Андрея словно на суперклей к нему прилепило — он уже не мог остановиться. Да и не хотел. Да и не было нужды — нужда была как раз в обратном, и обоюдной, и от того почти нестерпимой. Проснувшись от тыкающегося в его спину ледяного носа, Князь тут же развернулся к омеге в желании согреть, но в итоге разогрелся и сам, потому что под ними снова было очень сыро, а Миша снова был в лихорадке, сквозь сон умоляя альфу ему помочь. Для Андрея это было просто бесценно — Горшенёв больше от него не прятался за одеялами, не убегал в соседнюю комнату и не пытался решить проблему другими способами, он доверился и просил в открытую, пусть не словами, только телом и расфокусированным взглядом из-под подрагивающих ресниц, но он блуждал ладонями по князевскому торсу, плечам и шее, увлечённо сминая кожу, забирался пальцами в князевские волосы и выгибался навстречу, притираясь пахом к паху напротив. И он был таким красивым под падающим из окна светом ночного города, со сглаженными чертами лица и затемнёнными линиями тела, заманивал к себе блеском влюблённых глаз и бликами на очаровательном пирсинге, и Князь с готовностью примагничивался. Он плавно уложил Мишу на спину, накрыл его всем собой, подался вперёд бёдрами, а Миша послушно развёл перед ним ноги, подпуская ближе, от чего Андрея дрожью в груди прошиб приступ нежности и одновременно отчаянного желания — ему уже жизненно необходимо было доказать себе, самому Мише и всему окружающему миру, что этот омега только его и ничей больше. От мишиных касаний мгновенно разгонялся жар по коже и под кожей, бежал прямо по венам, учащая сердечный ритм и дыхание и раскаляя сознание. Снова и снова проезжаясь своим стояком по такому же возбуждённому члену Горшенёва ещё пока сквозь нижнее бельё, Князь самозабвенно вылизывал податливые губы, мягко засасывая, отпуская их со звонким чмоком и тут же ловя обратно, упиваясь этим вкусом, этим запахом, этими короткими вздохами прямо в их беспрерывный поцелуй. Он бы мог всю вечность так с Мишей нежиться, и вряд ли бы ему когда-то это наскучило, но омега стал нетерпеливо поскуливать, и у Андрея тоже начало сводить в паху, поэтому он запустил ладони под резинку мишиных боксеров, призывая Горшенёва от них избавиться, и тот согласно разделся и мелко задрожал, когда князевские пальцы коснулись его прямо там, между ягодиц, где уже было так жгуче и без альфы едва выносимо. Князь зацеловывал мишину шею и медленно гладил его влажное отверстие, получая в ответ глухие стоны и синяки от ладоней на его спине, а когда в омегу проник один палец, и следом почти сразу и второй, растягивая и подготавливая для чего-то большего, Миша в буквальном смысле растёкся весь, и прямо в князевское ухо полетели упоительные ахи. Отпустив Мишу всего на несколько секунд, чтобы стащить с себя нижнее бельё, Андрей упал обратно и ласково провёл ладонями по мишиным ногам, подтягивая Горшенёва ближе и пристраиваясь поудобнее между его бёдер. Миша замер, задерживая дыхание и вглядываясь сквозь темноту в то, как Князь обхватил свой член, распределяя по всей длине мишину же смазку, как Князь подобрался ещё ближе и заводил головкой по ноющей дырочке, и смущённо закусил свою нижнюю губу, когда Князь всё-таки толкнулся внутрь. Андрея окутала сладкая нега, и с вырвавшимся из груди стоном он скользнул ещё немного вперёд, стараясь сдерживаться и двигаться осторожно, прислушиваться к мишиному рваному дыханию и присматриваться к реакциям его тела, дожидаясь, когда Миша распластается по кровати, отпустит свои губы и подастся сам навстречу, принимая в себя альфу всего до упора и всхлипывая. - Всё хорошо? - прошептал Князев, одной рукой придерживая мишино бедро, а другой поглаживая часто вздымающуюся грудь и миленькие сосочки уже расплавленного под ним Горшенёва. Андрей и сам был готов отплыть — Миша так хорошо для него раскрывался и в то же время так хорошо сжимался на его члене, что альфа отсчитывал до десяти и обратно, чтобы вдруг не сорваться. - Да, да, - всхлипывая снова, выдыхал Горшенёв, и Князь думал уже остановить это всё, если омега попросит, но его попросили совсем о другом: - Я хочу… ещё. С тихим рыком Андрей наклонился ниже и обнял Мишу за плечи, а тот с жадностью тоже обвил Князя руками и ногами, подталкивая к себе, требуя быть ещё ближе, притереться ещё плотнее, воткнуться губами в губы и больше не отдаляться ни на миллиметр. От такого горячего ответа Князев вспыхнул так, будто и не сгорал до этого. Он впился в мишины губы, нагло толкая язык поглубже, и заскользил внутри страстно отзывающегося на всё омеги уже ритмично и уверенно, то ускоряясь и выбивая из Горшенёва самые умопомрачительные стоны прямо рот в рот, то отстраняясь и двигаясь неторопливо, с оттяжкой, чтобы полюбоваться на открытого, доверчивого, до предела заведённого и откровенно выпрашивающего продолжения, его Мишу. В кожу впиявились ногти, безжалостно расцарапывая, возвращая в реальность и отрезвляя немного, но лишь совсем немного, потому что сам воздух вдруг стал удушающим, объятия сжигающими, а звуки — стоны, вздохи, шлепки, рык и скрип кровати — звуки оседали прямо в сердце, бешено прорывающемся наружу. Князев разъярённо вбивался в тесное, влажное, жаркое, до дрожи в мышцах стискивая в руках разморённое тело и прижимаясь щекой к щеке омеги, а Миша лихорадочно цеплялся за него сильнее, насаживался без остановки на член, каменный и набухший до предела, скулил, ругался и повторял имя альфы вперемешку с «ещё-ещё-ещё». Понимая, что ещё чуть-чуть, и Андрей сдастся, он просунул руку между их телами и огладил мишин стояк, и всего пары движений хватило, чтобы Горшенёв с криком прохрипел и кончил, заливая горячим свой живот и вынуждая Князя замычать протяжно сквозь сжатые челюсти и тоже излиться внутрь, ведь его уже обхватило до боли плотное кольцо мышц. - Блять, - тут же жалобно произнёс Миша, хныкая и заходясь в трясучке, - Ты… ты обещал… - Совсем чуть-чуть, Миш, - пробормотал Андрей и поспешил зацеловать ещё не остывшее ушко, намокший висок и дрожащий подбородок, удерживая омегу в объятиях и поглаживая его успокаивающе, - Тебе это нужно, слышишь? Всё хорошо, всё хорошо… Князь и сам сейчас завыл бы, и больше всего ему хотелось распластаться по Горшенёву и отключиться на добрые минут десять, и с кем-нибудь другим — опытным и знающим своё тело — он, вероятнее всего, так бы и поступил, но с Мишей так нельзя было. Андрей заглянул в мишино лицо, и ко всем прочим ощущениям у него ещё и свело в грудной клетке, потому что в уголках глаз у омеги блестели слезинки. - Уже лучше? - обеспокоенно спросил Князев, изо всех сил стараясь застыть на месте и не шевелиться, чтобы не причинять ещё большего дискомфорта. - Хуюдше! - в сердцах выпалил Миша и дёрнулся, а потом вдруг ойкнул, но совсем по-другому, вовсе не от боли. Он сделал так ещё раз, уже специально, и Андрей с особым кайфом проследил как мишины глаза снова затянулись дымкой, лицо расслабилось и рот призывно раскрылся — прямо для смазанного, ленивого поцелуя. Князь снова опустил ладонь на член Горшенёва, отмечая, что тот ещё не опадал даже, надавил мягко, очерчивая большим пальцем головку, и поймал губами мишин долгий и обессиленный стон. Вот сейчас Миша уже окончательно кончился, второй раз запачкав князевские пальцы, и размазался, обмяк, позволил уложить себя поудобнее и на него улечься сверху, накрывая собой. Андрею и самому было сейчас упоительно и одурманивающе, и он прикрыл глаза, отпуская всё наконец-то и старательно не думая о том, сколько раз ещё Миша вот так же дрогнет под ним, сожмётся на нём и вздохнёт судорожно, сколько ещё оргазмов, плавно перетекающих друг в друга он испытает — не думать, чтобы самому остыть поскорее. Погрузившись в отрешённое состояние между сном и коматозом, Андрей полной грудью вбирал любимый — он уже точно знал, что любимый — запах сгущёночки и мысленно блаженствовал от того, как в этот запах вплетался его собственный, цитрусовый. Сочетание, наверное, так себе, если в жизни смешивать, но ему безумно нравилось, ему казалось, что только так и должно быть, что именно так — идеально. И что он об этом Мише обязательно скажет, вот отоспятся, и скажет. Не то чтобы им совсем не светило отоспаться, но и на какое-то там абсолютное спокойствие странно было бы надеяться. Когда у обоих друг от друга ураганом сносит на сопельках держащуюся крышу, семь дней превращаются в один, токсично-опьяняющий, состоящий из ванной, иногда даже с нормальной чисткой зубов, стопочки коробок из-под пиццы в коридоре и стискивания друг друга до дури везде, где придётся. С невинностью из них двоих тут старательно и весьма охотно прощался Мишка, а Князев всё равно время от времени чувствовал себя малолеткой, будто это вообще его первый гон в жизни — так ему и хуёво, и охуенно одновременно было, что он с уверенностью мог заявить, что никогда и ни с кем ещё ему так не бывало. И всё же он почувствовал облегчение, когда первое бешенство начало спадать, сменяясь желанным расслабончиком. Они стали даже проводить всё больше времени по-людски — есть почаще и разнообразнее, выискивать вместе сериалы на посмотреть и реально начинать смотреть, бурно комментировать и спорить, нахрена этот мудак опять повёл себя как мудак. Князев уже то и дело хватался за телефон и изредка усаживался за ноут проверять дела и незаметно наблюдать за вдумчиво читающим какие-то там очень интересные «лавкрафты» и дымящим на балконе Мишкой. Андрей пока не вникал, он пока просто умилялся, давал себе возможность потянуть время, полюбоваться всем спектром эмоций на мишкином загадочном лице. Мишка в принципе и весь был полон загадок, которые Князь давно уже должен был раскрыть. Они и разговаривали вообще-то теперь много, обсуждали все те четыре года, что не виделись, не участвовали в жизнях друг друга и не собирали сплетни от родителей. И почему-то так и не доходили до главного — до их с Мишей будущего, которое Андрею вот, например, очень бы хотелось, чтобы было. Князев подобрался к этой теме лишь раз, попытавшись расспросить Мишу подробнее о сложностях с родителями, с финансами, с планами на жизнь, но потерпел стремительное поражение — Горшочек извернулся, огрызнулся, воспринимая всё в штыки почему-то, заныкался с ноутбуком в ванной и не вылезал оттуда весь день, пока ему так плохо не стало, что вышел он уже почти зарёванным. Андрей тогда так его неистово успокаивал, что решил эту животрепещущую тему отложить до лучших времён, чтобы Мишку не доводить до такого больше. А потом Горшенёв взял и съебался. * * * Миша сначала хотел сразу на вокзал, но потом подумал, что он не был уверен, что уже всё. Так-то семь дней целых с Князем обжимался, сколько можно-то уже было. Хотя из-за Князя как раз как будто всё только усиливалось, а не остывало. Нет, Миша не жаловался, ему вообще всё очень понравилось. Очень. Слишком понравилось, чтобы это всё было правдой и имело шанс на продолжение. Ясно же было, что Андрея из-за Горшка совершенно непредсказуемо вштырило, и дожидаться вот этих неловких разговоров о том, что это всё ебучие течки и гоны, что они на самом деле слишком разные и что изначально всё планировалось на неделю, Миша не стал. Он всего лишь облегчил всем задачу, избавил от мучений — так он считал, отправляя в жёсткий игнор паршивое чувство, что его личные мучения останутся с ним ещё надолго, если не навсегда, ведь покидать раскинувшегося на кровати, сладко сопящего Князя ему было так же больно, как если бы он разом все заусенцы на своих пальцах ободрал. Да нет, конечно, сбегать от Андрея было в миллион раз больнее, но лучше уж сейчас, сразу, лучше уж он сам. Знакомых в Москве у Горшенёва не было, да он и не горел желанием их сейчас заводить, но в дверь его небольшого гостиничного номера кто-то всё-равно настойчиво наёбывал. Время не детское так-то, и кто знает, что за личности здесь ошиваются — шиковать в пятизвёздочных отелях Мише не приходилось — но Горшок проблеял с опаской «Кто там?» и получил «Ты хуле не берёшь трубки, уёбок?» в ответ. Снова Князев, снова Андрей Князев, только если раньше это был бы «ебучий Андрей Князев», то теперь просто Андрей. Или даже Андрюша, как там Миша его имя постанывал… - Чё тебе от меня ещё надо? - прокричал Горшенёв, ссыкливо не торопясь открывать дверь. Мало ли, какие у альф в гоне замашки, может, Князь тут расчленёнку сбежавшей невесты устроит? В коридоре послышалось плохо разборчивое «вот же пиздюк» и треск чего-то разбивающегося о дешёвый кафельный пол, и Миша вздрогнул и пожалел тот самый мирно засыхавший на подоконнике цветок, но не от всей души. Лучше уж цветок, чем он. - Открывай! - ревел Князев, снова долбился кулаками в дверь и дёргал хлипкую ручку, будто это что-то изменит. - Ты как меня нашёл вообще? - Миша решил перевести тему, отвлечь, может, а сам пока продумал пути отхода, но с ними было всё плачевно — четвёртый этаж и ни тебе балкончика, ни пожарной лестницы, ни сливной трубы. - У тебя мои наушники, - всё ещё пыхтя, ответил Андрей, но уже хотя бы перестал разносить верой и правдой служившей Горшку дверь, - Они с трекером. Страх за собственную задницу и безудержное желание помахать от радости воображаемым хвостиком — альфа за ним пришёл! — перешли обратно в меланхолию. Наушники надо было вернуть, а ещё объяснить, что сразу все бабки Миша перевести назад не смог, потому что у него лимит по переводам на карточке. Уже ничего не боясь — ну поставит ему Князь фингал, ну и что — Горшенёв резко распахнул дверь и был тут же снесён нещадной лавиной под названием Андрей. Альфа протаранил Мишу собой до ближайшей стены и яростно схватил за грудки, а в глазах у него Горшок увидел не злость, а боль и слёзы, пеленой застывшие у покрасневших век. Да всего часов восемь прошло, как Миша уехал, Князев мог ещё и не выйти из своей одержимости, и поэтому, может, оставался таким чувствительным? - Какого хуя, Горшок? - прошипел Князь, с искривлённым от гнева лицом наклоняясь ближе, - Какого хуя ты ушёл? Я же всё, я всё для тебя, блять, сделал! А вот о таком повороте Горшенёв как-то и не подумал, речь тут заранее не заготовил, да и вообще старался даже и не воображать себе всякое, что кто-то — Андрей Князев — будет в самом деле убиваться из-за мишкиного исчезновения. Но Андрей стоял перед ним, мял в ладонях его футболку, заглядывал в глаза, будто твердил «смотри, смотри, какое ты бессердечное чмо, Миша», и у Миши на автомате тоже губы затряслись. - Т-ты что, Андрюш, - сбивчиво пролепетал Горшок, накрывая ладонями князевские руки, и альфа заметно дрогнул от собственного имени, - Я же не из-за тебя, а ради тебя ушёл. Ты же такой… Ты идеальный! Нахуй я тебе сдался? - А ты меня спросить не хочешь для начала? Хватка на груди ослабла, хоть руки никуда и не делись. До боли прикусив изнутри щёку, будто это помогло бы утихомирить предательски дрожащий подбородок, Миша стоял на месте и лупил глаза на Андрея — дёрганого, покрасневшего пятнисто — и самому себе хотел бы втащить за это. Не думал он, что Князь так к нему привязался. Так же, как и Миша, всем собой, по уши, до чёртиков и искорок, до вот этого едва терпимого порыва упасть уже к Андрею в загребущие объятия и там навсегда и остаться. И ведь так и можно было, а Миша взял и всё испортил. - Ссышь? Словно парализованный, Горшенёв смог только мелко сглотнуть и кивнуть, но Князев каким-то образом всё правильно понял. Его руки уже оказались на мишиной спине, сдавливающими до удушения, но всё равно просто сказочно хорошо, его бушующее сердце билось прямо в мишино, тоже сбивчиво трепыхавшееся, и Миша, всё ещё не до конца веря в происходящее, осторожно обвил руками князевские плечи и мазнул шмыгающим носом по князевской шее. Как же ему было адски выживать эти восемь часов без мандаринового настроения в воздухе. - Говнюк, - беззлобно буркнул Князь, прижимая губы к мишиному уху. - Согласен, - выдавил из себя Горшок, - Прости? Пожалуйста. - Да Миш, уже простил. Только ты поверь мне, пожалуйста, что ты мне правда очень нужен, и перестань дичь всякую про себя нести! Ты очень, Миш, замечательный на самом деле, я и представить не мог, какой ты. И не только очень красивый, ты умный, ты когда мне свои статьи про всякое устройство мирового порядка зачитывал, я, честно, врубался через слово. А как с тобой дома уютно сразу стало, ты не представляешь, хуй с ними со стаканами, макарошки твои самые вкусные. А носки? Миш, носки с пони, знаешь, какого охуенного спонсора помогли заграбастать? - Правда что ли? - фыркнул Горшенёв, понимая, что на разъезжающиеся сами собой в улыбке щёки потекли две солёные дорожки. - Правда-правда, я тебе пиздел хоть раз вообще? И театральное, Миш, это очень здорово, ты поступишь обязательно, я знаю… - Ты… Откуда? - испугавшись на мгновение — вообще-то Горшок этим больше ни с кем не делился, потому что стоило только заикнуться, как перед ним сразу же мелькали не верящие усмешки. Князь вздохнул, отстранившись, чтобы снова посмотреть глаза в глаза, утёр большим пальцем мишины скулы и признался: - Я звонил Татьяне Ивановне. И, не дожидаясь мишиных возмущений, выпалил сразу всё в своё оправдание: - Ты же мне нихуя не рассказываешь! Выковыривай тебя потом из ванной по полдня, Миш, тоже мне! А я уже и курсы для тебя нашёл, можно хоть прямо сейчас начинать! И гитару, Миш, такую же в точности, что твой батя разбил, я уже заказал… Сыграешь мне? - Да, - Миша выдохнул, с трудом вдохнув обратно, завороженный губами, такие восхитительные вещи ему, Мише, говорящими, - Конечно, да, - и потянулся к этим губам, тёплым, мягким, самым вкусным на самом деле и жадным, под себя подминающим, каждый раз доводящим до мандража и позорно трясущихся коленок. Почувствовав, как опять поднимается температура тела и ещё кое-что тоже поднимается, Горшенёв с усилием отлепился от засоса и проговорил как можно быстрее, предупреждая: - У меня, кажется, опять течка. - Ага, по моему заказу, - засмеялся Князев и увлёк Мишу обратно в поцелуй, нисколько не испугавшись его предупреждений. - Это что, - судорожно задирая на Андрее толстовку, бормотал Горшок, - Каждый раз теперь так будет? - Я на это рассчитываю, - как всегда обворожительно мурлыкнул Князь и потащил Мишу в спальню. Или это Миша Андрея потащил, там уже тяжело было разобраться, кто из них больше соскучился и сильнее безумствовал, и кого зацепило острее. Главное, что теперь уже никому не хотелось расцепляться.