Hope

      Джин пытается быть сильным, как всегда, но в последнее время это даётся ему всё труднее. Он ощущает себя как воздушный шар, в который наполняют всё новые и новые тревоги. Возможно, это страх за Субина, который всегда был на первом месте и который теперь, после последнего визита врачей, намного лучше, хотя страх все еще живет с ним. А может быть, это воспоминания о Хосоке, которые всплывают из тени — и чем больше он пытается от них убежать, тем более осязаемыми они становятся. Он не был уверен, что «беремен», но в его ощущениях есть что-то знакомое, неотвратимое, как будто всё вокруг теряет чёткость и становится мутным. Он капризен, раздражён, порой беспокоен, а иногда — беспричинно обидчив и готов расплакаться по любой мелочи. Но он не может себе этого позволить. Ведь сейчас всё, что имеет значение, — это Субин. В глазах сына Джин видит всю свою стойкость, свою силу, и он не может позволить себе стать слабым, не может позволить себе показать, что что-то внутри него разрушается.       Юнги — первый, кто замечает перемены. Он всегда был внимателен к Джину, знал его привычки и малейшие колебания настроения. Но Джин силён в своём молчании. Он настолько убедителен, что альфа в конце концов отступает, хотя по его вдумчивому взгляду было понятно, что не на все сто процентов. После Юнги появляется доктор Тэхен, с его прямолинейностью и точными вопросами. Когда он спрашивает, не чувствует ли Джин какого-то дискомфорта из-за ночи с Хосоком, Джин заставляет себя стиснуть зубы. Всё, что он может сделать, — это отвергнуть слова Тэхена, но в его голосе уже звучит неуверенность. И хотя он сам не может признать этого вслух, внутри что-то отзывается на эти вопросы — как боль, которую не удаётся скрыть.       Когда вечер наступает, и они с Хосоком остаются вдвоём, Джин чувствует себя на грани. Джин уверен, что если ещё немного, он снова сорвётся.       – Что случилось? – мягко спрашивает Хосок, когда они вдвоём сидят в тишине, после того как уложили Субина.       Джин только качает головой и продолжает заниматься рутинными делами, словно это может хоть немного отвлечь его. Но Хосок не готов отпустить его. Он всегда был настойчивым, в этом он не изменился. И вот, даже не осознавая, как это происходит, Джин чувствует, как его контроль ускользает.       – Ты пытаешься заменить мной того, кого нет, и удивляешься, что я веду себя холодно? – его голос звучит с неожиданной злостью, как если бы он, наконец, был готов разорвать невидимый узел внутри.       Хосок застывает. Его взгляд теряет прежнюю уверенность, он не понимает, что происходит.       – О чём ты? – его слова звучат растерянно, а глаза ищут в Джине хоть какую-то разгадку.       Джин ощущает, как мурашки бегут по коже. Он уже знает, что это случилось — его слова срываются, как листья с дерева, которые он, увы, не может поймать. Но как только он видит беспокойство в глазах Хосока, он понимает, что зашёл слишком далеко. Он не должен был это говорить.       Он отворачивается, хватается за футболку Субина, как будто она может дать ему утешение. Хотя он понимает, что это лишь отголоски его собственных переживаний. Он знал, что вложил в этот момент слишком много, но не мог остановиться.       – В тот день… – начинает он, не в силах скрыть растерянность в голосе. Он смотрит на Хосока, но не может встретить его взгляда. – В тот день ты называл меня Луи.       Каждое слово вырывается сквозь зубы, как будто он сам понимает, что его эмоции сейчас не имеют смысла. Это не про ревность и обиду — это про уважение. Это про то, что он чувствует: если бы Хосок действительно уважал его, он бы не стал называть его другим именем.       Имя. Это не просто имя — это его идентичность, то, что делает его собой.       Джин закусывает губу, снова ощущая, как внутри него что-то ломается. И он жалеет, что вообще сказал это. Уже слишком поздно.       – Ты же понимаешь, что это значит, – произносит он тихо, глядя в пустоту. – Я знаю, что он был для тебя важен, ты любишь его, но это не даёт тебе права так поступать со мной.       Хосок смотрит на него с непонимающим выражением лица, будто пытаясь разгадать смысл того, что только что услышал. Джин чувствует, как воздух вокруг становится тяжелым, а молчание, которое повисло между ними, давит на грудь. Он встаёт со своего места и, не взглянув больше на Хосока, быстро выходит из комнаты. Он проверяет Субина, наклоняясь над его кроваткой и ощущая, как боль в груди нарастает. Мальчик спит спокойно, но каждый раз, когда Джин смотрит на него, ему кажется, что он теряет что-то важное, что-то, что нельзя вернуть.       После этого он сбегает в ванную комнату, закрывая дверь за собой. Мгновение тишины. Это единственное место, где он может быть наедине с собой, где его эмоции не будут видны. Он опирается на раковину, подставляя лицо под холодную струю воды, пытаясь сбить с себя чувство удушающего беспокойства, но вода не помогает. Он не может избавиться от этого чувства. Все слишком запутано, слишком громко, и не отпускает.       — Может быть, я действительно перехожу черту? — спрашивает он себя, даже не пытаясь найти ответа. Мысли перемещаются в хаосе. Он понимает, что Хосок был в гоне, что Луи был важен для него, и, возможно, единственным в его жизни до его трагической смерти. Он понимает, что Хосок не мог так быстро забыть. Он не мог просто отступить от своих чувств и легко принять новое. И тем не менее, в глубине души Джин ощущает, как его раздражение и неуверенность растут. Они пришли к соглашению, что будут двигаться вперёд ради Субина. Он сам предложил это. Они даже переспали, и Джин, возможно, так же, как и Хосок, искал утешения — без каких-либо глубоких чувств, без обещаний и ожиданий. Но сейчас, когда он понимает, что Хосок, похоже, не может избавиться от тени Луи, это ощущение становится тяжёлым и обременяющим. Все те решения, которые они приняли, теперь кажутся лишь попыткой двигаться дальше, но не более того.       Он наклоняется над раковиной, умываясь, и вдруг понимает, что не может остановить слёзы. Он не хочет плакать, не хочет показывать слабость, особенно теперь, когда все силы, кажется, уходят на то, чтобы быть опорой для Субина. Он не может позволить себе разорваться, не может позволить себе расплакаться. Но его психика, его нервы, всё его состояние требуют этого. Он чувствует, как слёзы начинают катиться по щекам, как их тяжесть опускает его плечи. Он не может больше сдерживаться, хотя очень хочет.       Локти сжимаются, когда он опирается о край раковины, будто пытаясь удержать себя на месте. Он позволяет слезам падать на холодную керамику, а затем медленно стекать в сток. Он смотрит, как вода и слёзы смешиваются, как они утекают, и в этот момент ему кажется, что это всё — просто поток его боли, его переживаний, который нужно освободить. Это не ревность. Это не обида. Это отчаяние и изнеможение от того, что он больше не может быть тем сильным человеком, каким был раньше.       И вот в этот момент он слышит шаги за дверью. Они не громкие, но достаточно отчётливые, чтобы Джин понял, что это Хосок. Он замедляет дыхание, пытаясь собраться, но понимает, что он не готов. Он не готов морально, физически, эмоционально. Он не готов к разговору с ним, к объяснению. Он не может рассказать Хосоку о том, что чувствует. Не может рассказать, как его слова о Луи, как этот момент, до сих пор больно врезаются в его душу.       Джин чувствует, как его тело напрягается, как ещё одна волна слёз срывается, но он быстро вытирает лицо и вытирает руки о полотенце. Шаги становятся ближе, и сердце его начинает колотиться быстрее. Он не хочет говорить, не хочет показывать свои слабости, но и не может оставаться в этой тишине. Он не может продолжать жить, как если бы всё было в порядке, когда внутри него что-то ломается. Трудно понять, что именно. Трудно разобраться, что именно с ним происходит. Но самое главное — он не готов позволить себе быть слабым перед тем, кто когда-то был важен для него. Не сейчас.       Он отходит от раковины, хватается за полотенце, и, несмотря на все усилия, не может успокоить дыхание. Страх, обида, боль, неуверенность — всё смешивается, и он не знает, что с этим делать.       Шаги за дверью остановились. Джин знает, что Хосок ждёт, что он должен выйти и сказать что-то. Но он не может. Он просто стоит там, сжимая полотенце в руках, и ощущает, как тяжело в этом молчании, в этой тени, которую оставил за собой тот момент. Словно каждое его слово — это то, что разрушит остатки того, что у них было, и он не уверен, готов ли он к этому.       — Сокджин, я знаю, что ты меня слышишь. Я хочу поговорить, пожалуйста, — его голос низкий, с нотками настойчивости и беспокойства, но эти слова вызывают у Джина ещё одну порцию слёз. Тот момент, когда он думает, что уже не может быть хуже, снова приходит. Его грудь сжимается, и слёзы начинают катиться снова. Это как чаша, переполненная, и теперь все эти эмоции вырываются наружу с ещё большей силой. Он почти не может сдерживаться, а каждое слово Хосока кажется ненавистным, как жестокая напоминалка. Почему он не оставит его в покое? Почему не даст хоть немного времени самому себе?       Джин закрывает лицо полотенцем, стараясь заглушить всхлип, который вырывается, чем пугает его. Он боится, что это слишком сильно, что эти эмоции — это не просто слабость, а настоящая уязвимость, с которой он не знает, что делать.       — Сокджин, открой эту чертову дверь! — голос Хосока становится резким, отчаянным, и это только больше накаляет внутреннее напряжение. Он явно слышит его всхлип, и это заставляет альфу выйти из себя. Ручка двери дергается несколько раз, и Джин чувствует, как его грудь сжимается от мысли, что Хосок всё равно проникнет туда. Он чувствует, что теряет контроль, и что-то внутри него ломается. На мгновение ему кажется, что если он не откроет дверь, то всё разрушится окончательно — не только между ними, но и в нём самом.       Сердце бьётся громко, как будто пытается вырваться наружу, и Джин наконец открывает дверь, отступая на несколько шагов назад, как будто пытаясь спрятаться от всего, что происходит. Он чувствует, как слёзы продолжают скатываться по щекам, горячие, неудержимые. Он пытается сделать шаг назад, чтобы не встречать взгляд Хосока, но альфа входит в комнату с быстрым шагом, его присутствие почти физически ощущается, как давление на грудь.       Джин остаётся стоять с полотенцем, прижатым ко рту, его лицо искажает беспомощное выражение, слёзы текут по щекам, но он не может или не хочет их остановить. Всё внутри него протестует против этой слабости, но ничего не выходит. Он чувствует, как его тело становится тяжёлым от эмоций, как они поглощают его, но не знает, как с ними справиться.       — Прости, — его голос звучит хрипло, обессиленно. Это не столько извинение, сколько признание собственной бессилия, своей беспомощности. Он не знает, как объяснить всё, что чувствует. Не знает, как сказать Хосоку, что его слова о Луи, его реакции, всё это давит на него, разрушает его. И что он боится, что не выдержит. Но он ничего не говорит — он просто молчит и ждёт, что будет дальше.       Хосок хмурится ещё сильнее, его взгляд становится напряжённым, а его шаги замедляются, когда он видит, в каком состоянии Джин. Альфа, наконец, протягивает руку к нему, но делает это осторожно, как если бы боится напугать его ещё больше, как если бы любое движение могло стать последним, которое разрушит и без того хрупкую связь между ними. Он чувствует его страх, его сомнение, и как бы не хотелось Джину отстраниться, его тело слабеет от этого неожиданного прикосновения.       — Нет необходимости. Я в порядке, — говорит Джин, пытаясь собрать голос. Он вытирает глаза, чтобы хоть как-то выглядеть собранным, но это не помогает. Он знает, что это ложь. Он не в порядке. Он не был в порядке уже долгое время. В его голосе всё равно остаётся тяжесть, сомнение и страх.       Но Хосок не отступает. Его рука не убирается, и вместо того, чтобы отступить, он мягко, но твёрдо хватает Джина за локоть, привлекая его к себе. Тело Джина напрягается, но в то же время он ощущает, как его собственное тело сдается, как эти руки оказываются тем, чего он так боялся. Но в этот момент, когда Хосок прижимает его к себе, Джин не может больше скрывать свои эмоции. Слёзы начинают снова, медленно, но уверенно стекать по щекам.       — Я в порядке, правда, — он говорит снова, и это звучит так жалко, так безнадежно, что даже сам Джин ощущает, как эти слова теряют смысл, как с каждым произнесённым звуком его сила уходит всё дальше. С каждым мгновением в его голосе всё больше отчаяния. Он не может скрыть, как его грудь сжимается от боли, что что-то важное внутри него начинает рушиться. Он не может больше держать себя в руках, и с каждым его вздохом, с каждым словом, слёзы текут, а боль становится острее.       Хосок тянет его ещё ближе, не отпуская, и Джин не может сдерживаться. Он чувствует себя беспомощным, как ребёнок, лишённый контроля. И даже если это не то, что он хотел, он понимает, что эти слёзы — это единственное, что может быть настоящим сейчас. Всё, что он ощущает, это как будто он теряет себя, теряет всё, что важно, и всё, что остаётся — это этот тяжёлый, болезненный, пустой момент, когда он просто не может больше быть сильным.

***

      Хосок приходит в себя практически сразу, как только за Джином закрывается дверь ванной. Он стоит в коридоре, словно ошеломлённый, сжимая кулаки. Он не может поверить в то, что только что сделал. Почему, черт возьми, он назвал Джина именем Луи? Его мысли, отрезанные от реальности, будто бы возвращаются в прошлое, в тот момент, когда Луи был рядом, но это был другой человек, другая жизнь. С момента, как Хосок нашёл Субина и встретил Джина, его жизнь пошла в другом направлении. Он сосредоточился на сыне, он забыл обо всём, что происходило раньше.       Но теперь, когда он слышит плач Джина, он понимает, что он ошибся. Это не просто ошибка — это невыносимо болезненное предательство. Как он мог так забыть? Как мог назвать Джина именем покойного мужа, когда этот человек стал настолько важен для него? Он не просто заботился о Субине, он стал для него отцом, а для Хосока — кем-то гораздо более важным, чем он мог себе представить.       Каждый взгляд, каждый жест Джина, его способ держать сына на руках, защищать его, с любовью заботиться о нём, — всё это Хосок воспринимал с восхищением. Джин был не просто человеком, он был воплощением красоты и света. И сейчас, перед ним, этот человек, чья сила и стойкость вдохновляли, был полон тяжёлой, несгладимой боли. Он осознаёт, как сильно причинил ему страдания, и это ломает его.       Когда Хосок подходит к двери ванной и слышит плач, его сердце сжимается. Он замирает, прижимая ладонь к холодной ручке, потому что не может двинуться дальше. Он не может войти, не может причинить ещё больше боли, но не может и оставаться в стороне. Субин спит в соседней комнате, и это удерживает его от того, чтобы пробить дверь и забрать Джина в свои объятия. Но всё равно, когда он слышит эти всхлипы, его тело словно сковывает невыносимое желание держать его, быть рядом, загораживать его от всех бед.       Когда дверь открывается, и он видит Джина, перед ним стоит не просто человек, а чистая, хрупкая душа, которая всегда была такой сильной и решительной. Джин выглядит так, как никогда раньше: его глаза — те самые, которые всегда были полны силы и настороженности, — теперь полны боли и усталости. Это чувство, которое Хосок никогда не хотел видеть в его глазах, заставляет его сердце болеть. Он всегда знал, что Джин красив — его черты лица были настолько выразительными, что невозможно было не заметить, как привлекательна эта душа. Но теперь в его глазах — глубокая боль, как если бы они утонули в тумане. В его взгляде больше нет той стойкости, которой он так восхищался. Это ужасно — видеть его таким.       Джин стоит перед ним, с мокрыми от слёз глазами, и Хосок вдруг осознаёт, как потрясающе он красив — не только внешне, но и внутренне. Этот человек, чья нежность и страсть были скрыты за толщей эмоций, был тем, кто пробудил в Хосоке чувства, которые он сам не хотел признавать. Джин, с его тёмными глазами, которые всегда были насторожены, теперь беспомощно смотрит на него — и это разрывает его.       Он не может оставить его в таком состоянии, не может просто стоять и смотреть, как тот пытается держать всё в себе. Он протягивает руку, но тут же понимает, что этого недостаточно. Он не может просто коснуться его. Он должен обнять его, взять его в свои руки и почувствовать, что эта боль может отступить, что они смогут пережить это вместе.       Сокджин всхлипывает, пытаясь всё же убедить его, что с ним всё в порядке. Его слова прерываются слезами, но даже в этом состоянии Джин сохраняет свою стойкость. И вот этот момент, когда он пытается убедить Хосока в том, что всё хорошо, несмотря на всё, что происходит внутри, заставляет его сердце разорваться. Потому что Хосок знает — это не правда. Это не может быть правдой.       Джин не в порядке. Он сломлен, и он не может скрыть этого. Хосок не выдерживает. Без слов он тянет Джина к себе, закрывает его своими руками, обвивает его талию и прижимает к себе так, как если бы это могло уберечь его от всего мира. Тёплый, знакомый запах Джина наполняет его нос, и Хосок забывает обо всём. Его тело сжимается, когда он чувствует, как Джин всё-таки даёт себя утешить, как его дыхание становится спокойнее в его руках.       Он поглаживает Джина по спине, нежно, стараясь не разрушить его ещё больше, стараясь быть тем, кто даст ему хотя бы миг успокоения. Но и сам Хосок не может удержаться от слёз. Его пальцы скользят по кожаным плечам, по тонким ребрам, и он понимает, что его чувства к этому человеку, к этому потрясающему омеге, уже не просто привязанность, не просто признательность.       Это больше.       Хосок ощущает, как его сердце бьётся всё быстрее, когда понимает, что не может больше держать это в себе. Он не может думать о Луи, не может думать о прошлом, потому что всё, что он когда-то искал, всё, что он пытался скрыть, теперь ясно как никогда. Джин — это всё, что он хочет, и, возможно, никогда не осознавал, как сильно он этого боялся.       Его рука снова касается Джина, и он тихо, чуть слышно говорит, проникаясь той болью, которую сам причинял:       — Я так сильно ошибся, Джин, — шепчет он, закрывая глаза. Его голос дрожит. — Прости меня.

***

      Чонгук откидывается назад в кресле, его взгляд сосредоточен на фотографии, которую он держит в руках. Белые лампы из светильников в их маленькой комнате слегка пульсируют, отбрасывая тусклые тени на его лицо. Он снова и снова прокручивает в голове все детали, пытаясь собрать их в единое целое, но чем больше он думает, тем меньше кажется, что что-то в этом деле сходится. Он устал, глаза опухшие, но ему не удается оторваться от разложенных перед ним документов. Каждая строчка, каждое слово — как зацепка, на которой он может повесить целое расследование. Юнги сидит напротив, внимательно просматривая новые материалы, но его лицо остаётся каменным, только брови то и дело изогнуты в вопросах, которые остаются без ответа.       — Я могу с уверенностью сказать, что это было убийство, — заявляет Чонгук, голос его низкий и напряжённый, будто он уже принял решение. Это не просто интуиция. Это факт. Он это чувствует.       Юнги выгибает одну бровь, не отвлекаясь от документов. Он привычно тянет руку к очередной папке, не смотря на реакцию Чонгука, но его глаза, темные и проницательные, не скрывают лёгкой удивлённости.       — Ты уверен? Ты же говорил, что тело Луи не имеет явных следов насилия, — поднимает он голову, встречая взгляд Чонгука. Но тот лишь отвечает коротким кивком, не отводя взгляда от папок и снимков, передающих детали, которые их преследуют. Два месяца назад, когда Чонгук получил анонимное письмо, это было просто очередной попыткой манипуляции. Он думал, что кто-то пытается выдать старые дела за новые слухи. Но когда в комплекте к письму была приложена аудиозапись, где чей-то изменённый голос отдавал указания убрать всё на самоубийство, его уверенность разрушилась. Он не мог просто игнорировать такие доказательства. Слишком много совпадений. В письме говорилось, что следователи, занимавшиеся делом Луи, были подкуплены.       — И вот мы здесь, — Чонгук делает паузу, переворачивая фотографии,— начинаем копать и понимаем, что это не самоубийство. Это гораздо большее дело. Луи был частью чего-то гораздо более мрачного, чем мы думали.       Юнги продолжает внимательно смотреть на снимки, изредка фиксируя для себя что-то важное, но его лицо всё больше и больше принимает задумчивый вид. Он понимает, что Чонгук прав. Начав с малых подробностей, они вышли на невообразимые масштабы. Чонгук снова и снова осматривает кадры, где фигура Луи, темные глаза которого всегда казались скрытыми за шевелюрой, сейчас выглядят безжизненно и холодно. Привычная сила, которая когда-то в нём пыла была потеряна навсегда.       Но то, что они нашли, было потрясающим. Луи был связан с одной группой, которая занималась не просто оказанием помощи — это была организация, которая использовала людей, как пешки в грязной игре, чтобы достичь своих целей. Каждая жертва этой группы оказывалась замешанной в преступлениях, которые якобы «служили благу». Сообщество с безобидным названием «Мы вместе» на самом деле было ловушкой для омег, бет и даже некоторых альф, которых якобы поддерживали, а на самом деле вербовали для самых тёмных дел. Луи был вовлечён в эти игры с самого начала, и теперь, как это обычно бывает, он стал жертвой собственной сети.       — Это снимки, которые сделал судмедэксперт,— Чонгук передает Юнги серию фотографий. — Насколько мы помним, расстояние между больницей и тем местом, где нашли тело Луи, приличное. Но что удивительно, так это то, что царапины на его ногах поверхностные. Представим, что он вышел из отделения в больничных тапочках, но которых не было на месте происшествия. Прошел несколько километров, потерял их, но раны, которые он получил, не соответствуют местности.       Юнги берёт фотографии и начинает внимательно их изучать. Чонгук наблюдает за ним, держа руки скрещенными на груди. Он чувствует, как мрак сгущается вокруг них, и делает ещё один шаг в сторону разгадки.       — Если он шёл по асфальту, — продолжает Чонгук, — то раны должны быть гораздо глубже, и их должно быть больше, так как асфальт положили очень давно и никаких реконструкций там с момента прокладки не было. Это я выяснил в два счета, асфальт устарел и там теперь больше дыр и трещин, чем самого асфальта. Также он мог упасть, из-за препаратов наркоза, удариться о землю, колени или руки были бы повреждены. Но судмедэксперт фиксирует только гематомы, которые Луи получил, по его версии, когда спрыгнул с обрыва.       Юнги вздыхает, поднимает голову и кивает. Чонгук продолжает:       — Гематомы фиксированы на одно время. В анализах крови — только наркозные препараты. Камеры на каждом углу больницы, камеры по пути к обрыву — и ни одного человека в промежутке с 23:00 до 04:00 утра, когда, как утверждается, он сбежал и убил себя. Это не может быть случайностью. Это сделано кем-то умышленно. Юнги скрещивает руки, и на его лице появляется глубокая тень недовольства.       — Это подозрительно. Будто кто-то стер все записи с камер или заменил их, либо... — проговаривает он, ощущая, как информация обрастает всё новыми и новыми деталями.       — Либо Луи никогда не был в той больнице, — Чонгук завершает за него. Он кладёт фотографии обратно в папку, а его глаза тёмнеют. — Он был в другом месте, родил, а потом его убили. Затем тело скинули с обрыва.       Он делает паузу, трет виски и смотрит в пустоту. Дела начинают сходиться, но всё равно остаются вопросы. Чонгук не может не думать об одном — кто мог быть тем, кто стоял за этой игрой? Кто был в состоянии устранить Луи и манипулировать его следами так тщательно?       — Это мог сделать Чон Хосок? — вдруг задаёт вопрос Юнги, прерывая его мысли. Чонгук резко поднимает взгляд, его глаза становятся напряжёнными, и, кажется, несколько секунд он не понимает, что только что услышал.       — Если он узнал, что Луи копал под него, — Чонгук медленно произносит, его голос становится хриплым. — Всё возможно.       И эта мысль, как холодный нож, пронизывает его. Чон Хосок. Биологический отец Субина и его брат. Он мог быть связан с этим делом гораздо сильнее, чем Чонгук предполагал.