Наш затерянный рай

Так настойчиво и изматывающе потягивают в голове непрестанные «а что, если…», обволакивая сознание тревогой в одинокий вечер или в череде однотипных дней. Когда это назойливое «а что, если не поспею, отстану, не догоню» вновь и вновь неприятно скручивается узлом в груди, и страх самоничтожности и бесполезности липнет к телу, расползается по венам наркотиком, убивает медленно, но верно. Он накатывает в дождливые, промозглые дни — в людном метро или в пустой комнате, — в теплые, солнечные — в душных кабинетах школы. Накатывает бессонными ночами и во время его матчей, когда после безумного, забитого им, мяча, трибуны взрываются овациями, команда одобрительно похлопывает по спине, а связующий дает обеими руками «пять» и оба улыбаются до ушей. Такой неугомонный, такой до ужаса громкий и до смеха инфантильный, такой заразительный и всеми любимый Бокуто каким-то удивительным и ошибочным образом погряз с головой в этом скрытном, уравновешенном, до неправильности сдержанном и до восхищения красивом кучерявом парне. У Бокуто впереди непокоренные Альпы и звездные вершины, у Акааши — серость однотипных будней и изредка звездные ночи. Бокуто всегда и везде ждёт главная роль и громкий выход, Акааши, по жизни второстепенный персонаж, будет из тех, кто стоит в стороне и с печалью, понятной «неважным для общества» людям, смотрит на красную дорожку, отыгрывая массовку. Бокуто каждый день пытается успеть захватить, распробовать и прочувствовать, и Акааши бы тоже этого искренне хотел, но не получается так же. Только компания Бокуто дает силы жить и смеяться, и без него он давно бы уже утонул в собственных болотах волнений. Вместо этого он утопает в живых янтарных глазах, вечно шебутных, но в нужный момент не по-детски проницательных, в заливистом смехе, слишком громком и заразном, чтобы оставаться равнодушным, в ночных дурачествах в пустых поездах метро, на которые он никогда бы не пошел в одиночку, и в дурманящих объятиях на закатном солнце. Утопает, понимая, что уже пропал и совсем скоро кончится воздух. Хотя он задохнулся намного раньше, еще три года назад, будучи первогодкой в Старшей школе Фукуродани. И с каждым днем, дополнительным часом в спортивном зале, удачным пасом терял дыхание все больше и больше, и в то же время его обретал. Тогда у него появился смысл открывать по утрам глаза, впервые сознание прострелила обескураживающая мысль, что он нужен. И пока команда ждала его пасов и настрой Бокуто хранился в его руках, Акааши жил. Восхищенные переглядки, сносящие налеты в коридорах, тренировки вдвоем допоздна и преисполненные счастьем объятия после побед. А потом многочасовые переписки в ночи, спонтанные прогулки по шумному Токио, внезапные звонки посреди уроков — просто так, чтобы встряхнуть заспанного и скучающего Акааши, и пусть телефон и стоит на беззвучном, вибрация и уже ставшее родным высвеченное на дисплее имя мгновенно пускают ток по венам и артериям, толкают в грудь, отдавая в сердце. Внезапные встречи на лестничных пролетах с сорванными поцелуями и многочисленные ночевки стали постоянностью, но Акааши отказывался привыкать, теряя голову каждый раз как в первый. И с весной приходят не только кричащие коты и поющие амуры, так и подзывающие совершить что-то дерзкое и бессовестное, но и встречные ветра, отрезвляющие реальностью на горизонте, чтобы привести в чувства. И Акааши наконец окатило ледяным, новый тревожный страх заполнил легкие и повис на груди удавкой неизбежного конца. Последний год Бокуто в Старшей Фукуродани близится к финальной линии, так несправедливо ускоряясь с каждым днем и часом. И все закручивается в какой-то несуразный водоворот хаотичных событий и отзывается в памяти лишь несвязными обрывками. Муторная подготовка к экзаменам, разговоры в сумерках после тренировок, финальные игры и неумолимо приближающийся выпускной третьегодок. А дальше слезы в подушку, ежедневные маски спокойствия в школе, крики в прихожей из-за поздних гулянок, последнее лето таким составом и разрывающее изнутри прощание на вокзале. Бокуто с сумкой через плечо улыбается во все тридцать два, и Акааши с Куроо старательно подыгрывают, хотя у обоих глаза предательски щиплет и голос режет. — Хэй, ребята, вы приедете на мой первый матч? Меня обещали поставить в основной состав уже на первой игре, если успею сыграться с их сеттером. Так что вы ни за что не должны пропустить мой блистательный дебют. А после мы завалимся в бар-караоке и не выйдем оттуда, пока каждый не сорвет голос, Акааши, возражения не принимаются! Акааши неотрывно смотрит в эти озорные глаза с золотой радужкой и не понимает, как будет жить без них. От Токио до Киото два часа по Синкансэну, и он бы ездил туда хоть каждые выходные, но у обоих команда и матчи. И к черту эту ответственность за клуб, Акааши плюнул бы на него и на обещание Бокуто взять в следующем году Национальные. Он плюнул бы на всё свое бессмысленное будущее, но ни за что не лишил бы этого будущего Бокуто. Новая сильная команда проложит ему прямую дорогу в сборную Японии, и Акааши не посмеет влезть и свести его с этого пути. Но в голове постоянно отчаянно скребся вопрос: «Почему ты не мог остаться? Почему Куроо поступил в университет в Токио и сможет по-прежнему видеться с Кенмой каждыми днями, а тебе надо было унестись так далеко в другой город и бросить меня здесь одного?» Ответ прост. Он выбрал волейбол. — У меня все равно не будет выбора, — выдавливает едва заметную улыбку Акааши и с горечью смотрит в эти горящие глаза. Нет, он никогда не станет для него обузой. — Я жду видео отчет по твоей общаге. И ни дай бог в ней окажется цивильный душ и не скрипящие кровати — я приеду и лично запущу вам пару- тройку тараканов. — Недовольно ворчит Куроо. На днях он вселился в свое общежитие при универе и с тех пор активно начал копить на отдельную съемную квартиру — из-за запаха застоялой рыбы и дохлой мыши посреди коридора последние недели лета он провёл как на иголках. Хотя Акааши знал, что это всего лишь прикрытие истинной причины отвратного настроения Тетсуро. Оба знали, и оба продолжали печально на нее смотреть, сглатывая нарастающий с каждой секундой ком в горле. Следующий год Акааши пребывал в забытьи, и лишь изредка это состояние прерывалось яркими всплесками всей палитры эмоций при виде знакомой торчащей макушки и слыша восторженное восклицание «Акаааааааши!». Он приезжал в Киото в некоторые выходные и свободные от тренировок дни, пару раз ходил на матчи и даже познакомился с новым связующим Бокуто и парочкой других игроков из его команды. Сам Бокуто ездил в Токио только на праздники — единичные дни, которые он проводил не в зале. — Я в полном восторге! Эти ребята невероятно круты, это просто отвал играть с такими в одной команде. Пробивать их блоки просто отдельный вид счастья, отвечаю! Акааши, будь ты моим связующим, я бы вообще умер, — говорил воодушевленно Бокуто в самом начале года, когда Кейджи приехал к нему в Киото. — Тогда хорошо, что я не твой связующий, — отвечал Акааши, отыгрывая усмешку. Он смотрел на Бокуто с легкой улыбкой, не понимая, как прожил эти бесконечные две недели без его глупостей, задорных историй и детских проделок. И как проживет еще целый учебный год, не обедая с ним на крыше в большую перемену, не выискивая торчащие светлые волосы взглядами в коридорах, не слыша громкие возгласы из другого конца школы, не ощущая бодрящее присутствие капитана на тренировках. И опять на задворках заныло «он уйдёт, и я не успею догнать. Пойдет дальше, а я останусь на месте. Он справится без меня, а мне без него никак.» Стало тошно от себя. Чего он вообще стоит без Бокуто? Он тень, безлико растворяющаяся в воспоминаниях людей, тень, которая не существует без своего хранителя; он планетой невидимо вращается по круговой орбите вокруг яркой звезды и оживает в ее тепле и свете. И в конечном итоге эта самая звезда полностью его поглотит, испепелит в нескончаемом жаре вечно горящей плазмы, и не будет больше спасения.

***

— Я поддержу любой твой выбор, ты знаешь. Сколько бы раз ты ни менял своего решения. Они стояли на балконе Конохи и наблюдали всполохи преждевременных искр салюта, разрезающих вдалеке ночное небо Токио. Снега практически не было, лишь холодный ветер напоминал об окончании первого месяца зимы. Приглушенная музыка и крики фоном раздавались из квартиры. — Я знаю, Бо, — отзывается Акааши после глубокой затяжки и снова не понимает, чем заслужил такого человека. — Мама хочет, чтобы я шел в медицинский, даже, я бы сказал, непререкаемо настаивает на этом. — А сам ты что хочешь? — Уехать в лес и жить там в лачуге, желательно вместе с тобой. — Если там найдется поляна с волейбольной сеткой и парочка медведей и зайцев, с которыми можно было бы сыгрануть хотя бы три на три, я не против. — Бокуто говорит беспечно и даже воодушевленно, будто в самом деле готов рассмотреть эту идею, и Акааши почти ему верит. — Как тебе не страшно, Бо? — спрашивает он через некоторое время и встречает вопросительный взгляд Бокуто. — Вступать в этот мир, постоянно пробовать что-то новое? Он сам не знал, как выразить все вопросы, накипевшие за столько лет. Он начал курить, чтобы перестать терзаться постоянными мыслями о дальнейшем, но они по-прежнему входили без стука, как старые добрые друзья, и запах дыма их ничуть не отпугивал, а лишь еще сильнее зазывал разделить тишину минут в одиночестве. Смешанные мысли метались к друг другу, но не рвали уже так сильно — пропитанные безразличием они скорее просто констатировали бывшие вопросы, и встречавшееся ранее угнетениями сейчас отрешенно принималось как данное. Сжатие плеча и взгляд на лице, отчетливо ощутимый, даже когда не смотришь, сквозили беспокойством и отчаянным желанием вытащить из собственной же головы. — Акааши, ты слишком много думаешь, — тихо начал Бокуто, пытаясь скрыть волнение в голосе. — Мне сложно понять, как ты уживаешься со всем, что творится в твоей голове. И я не говорю, что в моей голове не сидят черти — я знаю еще как, что их там целый рой — но эти черти мои, родные, и я знаю их, потому что они часть меня, знаю, на что они способны, что могут выкинуть, и когда начнут вгрызаться от нечего делать. И за столько лет вместе мы с ними неплохо ужились, у нас что-то вроде… — Бокуто помахал рукой в поиске подходящего слова, — тандема? Без них я был бы не я. — Акааши повернулся, встречая глаза Бокуто, но, задержавшись на миг, уперся взглядом в край его плеча. Знал, что может потеряться в янтарных радужках и упустить какую-то важную мысль, которую Бокуто хотел донести. — Ты пытаешься с ними бороться, Кейдж, а их надо принять. И иногда даже слушать. И никогда не бегать от них и не давить в себе себя. Ты человек, которым я восхищался и буду восхищаться до последних дней, ты даже представить не можешь, как я горжусь и дорожу тобой. И как мне больно видеть тебя, мучающегося от самого же себя, — Бокуто перешел на шепот, из последних сил стараясь держать голос ровным. — И осознавать, что я ничем не могу тебе помочь. Наступившая тишина повисла на семнадцатом этаже высотки Токио, и несмотря на пульсирующие басы музыки и кучи возгласов за обратной стороной дверцы балкона казалось, что время вокруг замерло нереальным и отдаленным, несуществующем и фоновым, происходящим по другую сторону изнанки. Звон колокола эхом обдал воздух, отражаясь от стен многоэтажек и возвещая о полуночи нового года. Сто семь ударов последуют за ним, разделенные тишиной обоюдного молчания стоявших рука об руку людей. В этот момент все замирает в забытье, грехи очищаются колоколами буддийских храмов, люди застывают в последних молитвах о содеянном, жаждая избавиться от свершенных пороков, чтобы в новом году, несомненно, запятнать душу очередными. Акааши поднял голову к небу, смотря на первые в этом году мягко падающие хлопья непорочного снега. И все нерешенные ссоры с семьей и с самим собой уходят в тень еловых ветвей кадомацу, заглушенные мерным отзвуком колоколов. Все это подождет утра, пока в освещенной огнями столицы ночи одно время делится на двоих. — С Новым годом, Бо, — шепчет Акааши глаза в глаза. — С Новым годом, Кейджи, — отвечает Бокуто.

Dear fellow traveler

Under the moon

I saw you standing in the shadows and your eyes won't move

You put your hand out

Opened the door

You said come with me boy, I want to show you something more

***

Акааши сидел на берегу, обдаваемый брызгами огромных бирюзовых волн неспокойного океана. Соленый бриз овевал непослушные кудри, бесстыдно играясь с путаными завитками, а лучи вечернего солнца мягко обнимали такие правильные и такие родные черты загорелого лица. И Бокуто, захлебываясь в череде окатывающих волн и крича что-то озорное и бессмысленное Куроо, несомненно захлебывается еще и в неземной красоте этого парня, овеваемого светом вечерней звезды. — Эй, Бо! Смотри какая огромная! — кричит Куроо и прыгает головой прямо в водную стену возвышающейся волны. Бокуто остаётся неподвижен; стоит лицом к берегу, глупо улыбается сидящему на камнях Акааши и через мгновение поглощается бескрайним океаном, думая, что видеть это лицо в последние моменты жизни — высшее благословение. Акааши смотрит на него с берега пропитанным безмерным теплом взглядом и мысленно молит, чтобы этот сон никогда не кончался. Как можно поверить, что это счастье происходит наяву с ним, Акааши Кейджи, с парнем, который не смел мечтать о чем-то большем, чем услышать после тренировки простое «Попасуешь мне?». — Жесть, я нахлебался, — кричит ошалело Куроо и пробирается сквозь толщу воды к берегу, но через мгновение сбивается очередной волной и падает на песок. Бокуто заливисто смеется над отчаянными попытками Куроо подняться на ноги и тот, кипя ругательствами, хватает его за лодыжку и валит к себе на дно. Оба, задыхаясь, хохочут, и Акааши тоже хочется смеяться — от души до беспамятства, впервые за долгое время. Он смотрит на мокрые, беспорядочные волосы, непривычно липнущие к голове и лицу, на широкие загорелые плечи, рельефно выложенный торс, повисшие на бедрах шорты-плавки. Взгляд улавливает капли воды, скатывающиеся по гладкой шее, так волшебно играющие бликами солнца, и крышу сносит в любви и вихрем отбрасывает к побережью соседнего полушария за тысячи миль от них, куда-то, к туманным берегам Сан-Франциско или песчаным пляжам Лос-Анджелеса. В этом августе предстоит многое решить и успеть, и сейчас он будет выполнять второе, наслаждаясь каждым моментом этих двух недель. Овеваемый тихоокеанскими ветрами мыс одного из городков Тохоку располагал неслыханным гостеприимством, так любезно встретив гостей палящим солнцем и малолюдными песочными пляжами. Даже океан был на удивление терпелив и кроток — волны не бились о скалы как обреченные, а лишь окатывали их своими будоражащими объятиями. " — Махнем в Тохоку, а? — неожиданно выкинул Куроо в конце мая, вальяжно растянувшись во все метр восемьдесят восемь на диване гостиной Бокуто, когда тот приехал в Токио на выходные. Лицо второго мгновенно вытянулось овалом, рот приоткрылся в замершем вдохе, а в глазах тут же отразилось восхищение; Акааши поперхнулся пивом, а откуда-то сбоку послышался тяжелый вздох Кенмы. — В августе. На тот фестиваль в Аомори. — Нэбута Мацури? — поражённо вымолвил Бокуто и придя в себя вскочил на ноги. — Чувак, я без ума от тебя. Мы едем в Тохоку отрываться под барабаны тайко и танцевать ханэто! — прогремел он, вскидывая руки. — Акааши, пакуй чемоданы! Ты едешь с нами, без возражений. Остальная тройка многозначительно переглянулась. Поразительная способность Бокуто подхватывать мимолетные, выкинутые невзначай идеи и приводить их в действительность часто обескураживала окружающих. За это Куроо так им восхищался — Бокуто действовал, когда другие устало закатывали глаза или скептично усмехались над немыслимыми причудами Тетсуро, и пусть не всегда эти идеи приводили к благополучному окончанию, воспоминания фейерверком эмоций вспыхивали в разгар ностальгических бесед или бурных разговоров шумной компанией. И Акааши как никто другой любил эту черту характера Бокуто, хоть и восхищался всегда тайно и беззвучно. Пусть порой такое поведение доходило до абсурда, он понимал, что пока Бокуто говорит жизни «да», эта жизнь будет течь в его венах. Возможно, именно этого не хватало Акааши — почаще быть безрассудным и соглашаться на авантюры. Если у него получится все задуманное, то несколько недель в компании Бокуто он просто не посмеет пропустить. — Почему бы и нет. — Правда?! — Но у тебя не возникнет проблем с таким длительным отпуском? — спросил Акааши, прикинув, на сколько дней может растянуться эта поездка, учитывая всю непредсказуемость поведения Бокуто и Куроо. — И на чем мы поедем? Возьмем машину? — Нам дают пару недель отпуска на лето, который можно взять по желанию в любое время. Воспользуюсь своими отпускными как раз в августе, — пожал плечами Бокуто. — А что касается машины… Хей, Куроо, что скажешь? Возьмем машину напрокат? Куроо очумело уставился на парочку: — Я в шоке с вас, парни, куда вас понесло. Ладно Бо — в своем репертуаре, — но, Акааши, ты меня удивляешь. Влияние этой совы даже тебя смогло переустроить. Когда ты стал заодно с участниками спонтанных выходок? — Во мне всегда жил бунтарь, Куроо-сан, — ухмыльнулся Акааши. — Я сразу это понял! — прокричал Бокуто, быстро закивав головой. — Даже я не прогуливал уроки с таким спокойствием как этот парень. — Твое врожденное перевозбуждение априори перечеркивает все аналоги слова «спокойствие», — устало проговорил Куроо. — Как бы нам не забыть все эти пьяные размышления следующим же утром, — вернулся он к изначальной теме. — Если Кенма сейчас не пошлет нас всех, алкашей, лесом, я отращу усы, клянусь. Все тут же уставились на Кенму: Бокуто в немом предвкушении, Акааши с любопытством и Куроо в недоверчивом ожидании. Кенма, молча сидевший на ковре с телефоном в руках, поднял глаза от экрана и, скептично глядя на Куроо, произнес: — Ты сказал «отрастить усы»? — Да… в смысле нет… — Ты сказал «отрастить усы». — Но… — Ты просто не оставляешь мне выбора. Куроо испуганно уставился на него: — Нет, Кенма, только не говори, что ты согласен. Я пошутил насчет усов. — Ты сказал, что клянешься. — Не-ет, не было такого. — Было. — Было, было, — подхватил Бокуто — Да вы смеетесь, о чем вообще мы говорим. Как будто мы действительно соберемся в эту поездку! — все еще не веря в происходящее, воскликнул Куроо. — Вы завтра уже и не вспомните о ней… » Но они вспомнили. И даже воплотили все надуманное в действительность — арендовали машину и помчались в другой конец Японии, делая остановки в городах тихоокеанского прибрежья и ночуя в мотелях. Завтра они прибудут в Аомори, где задержатся на несколько дней до конца фестиваля, а потом растянут неделю обратного пути до Токио на побережьях Японского моря. По правде, Куроо чувствовал некую вину перед Кенмой, поскольку знал, как тяжело тому дается контакт с обществом, и не раз спрашивал, уверен ли он в своем решении. « — Ты правда хочешь поехать с нами? — взволнованно спросил Тетсуро, когда они шли вдвоем домой. — Ты не хочешь, чтобы я ехал? — прищурился Кенма. — Я не хочу, чтобы ты ехал без желания, только из-за каких-то обязательств. Если ты решил ехать только из-за моих усов… — Не говори ерунды, Куро, — тяжело вздохнул Кенма и запрокинул голову наверх. Темное небо было подшито десятками созвездий, в которых он, к сожалению, ничего не смыслил. — Тебе не обязательно отращивать усы, если это тебя так волнует. Я похож на идиота, чтобы решаться на такое только ради стеба над тобой? Куроо усмехнулся. — Тогда что стало действительной причиной? — спросил он и слегка задержал дыхание. Кенма молча остановился, все также глядя на звезды, и задумался. — Не знаю. Я подумал, что будет интересно провести время с вами. Тем более сейчас, когда мы все окончили школу и можем наконец насладиться свободой. Повисло молчание, Кенма по-прежнему смотрел на небо, а Куроо смотрел на Кенму, раздумывая над его ответом. Он не знал, что хотел услышать, но этот ответ его поразил, ибо когда это Кенма желал провести с кем-то время и еще и открыто об этом заявлял? Куроо ухмыльнулся и положил руку на плечи Козуме. — Я очень рад, что ты будешь с нами, — прошептал он на ухо и тоже посмотрел наверх.» — Ты чуть не стал прямой причиной моей смерти, Акааши Кейджи. Не удивляйся, если я когда-нибудь утону, глядя на тебя, — Бокуто садится рядом на каменные выступы и завороженно смотрит на профиль Акааши. Океан шумит фоном вместе с воплями Куроо и недовольством Кенмы при чисто дружеской драке за единственный на пляже гамак. — Это признание в том, что ты не можешь оторвать от меня взгляда? — улыбается тот и поворачивается к нему лицом. — Нет а как я могу это сделать, когда ты так божественно красиво сидишь? — Прости, я не специально, — Акааши снова отворачивается к океану, заглядываясь в пенящиеся гребни бирюзовой синевы — вдали спокойная и гладкая, а у берега разбивается метровыми волнами о рассыпающийся щебень. — Какая наглость! Он еще и извиняется! — наигранно возмущается Бокуто, откидываясь назад в полулежачее положение. Щурится от заходящего солнца и дерзко ухмыляется, глядя на парня напротив. Тот чувствует взгляд и невольно тоже улыбается, продолжая смотреть вдаль. — А вообще, приходится стараться, чтобы не отставать от тебя, — зачем-то добавляет Акааши и хочет стукнуть себя за то, что портит такой момент своей тупостью. Бокуто тут же меняется в лице. — Когда это ты от меня отставал? — щурится он, хмуря брови. От усмешки и след простыл. От него такие брошенные невзначай фразы никогда не укрываются, слишком хорошо он знал человека, сидящего прямо перед ним. Больше всего ему хотелось бы, чтоб Акааши перестал считать себя недостойным. — Ты вообще видел себя со стороны? Нет. А я видел. И вижу, как на тебя смотрят другие. — Акааши хмыкает, и Бокуто тяжело вздыхает. — Какой ты вредный и упрямый у меня все-таки, — он приподнимается на одном локте, а вторым обвивает шею Кейджи, заваливая их обоих обратно на гладкий камень. Акааши замирает в объятии, горячей щекой прижавшись к холодной груди Бокуто. В голову бьет запах соленой волны и перед глазами плывут стекающие по коже в каплях воды блики закатного солнца. Слышит удары сердца, бьющегося прямо под ухом, венами пульсирующего по всему телу, и невольно подстраивает дыхание под этот ритм. — Что для тебя рай, Кейджи? Акааши замер. Быть рядом с тобой — вот мой рай. Рай — чувствовать тепло твоего тела, когда мы тонем в объятиях друг друга, ощущать мурашками твое дыхание на шее, когда шепчешь мне что-то таинственное на ухо, и потом же смеяться над сказанными глупостями, которые на самом деле ни капли не глупые, смотреть поздним вечером фильм бок о бок, разбавляя просмотр шутливыми комментариями, и погружаться в дрему, кладя голову на плечо и вдыхая неповторимый запах какого-то стирального порошка и туалетной воды, присущий только тебе, зарываться руками под футболку и смеяться в твоем смехе, ведь ты также как и я до смерти боишься щекотки, приходить к тебе на матчи, встречать с трибун твои выискивающие глаза и видеть этот «ты видел, как я забил? классно же, да?»-взгляд каждый раз после удачно забитого мяча и понимать, что весь зал смотрит на тебя, а ты смотришь только на меня, просто быть плечом к плечу, что бы ни случилось, и не нужно большего. Но ведь это так по-детски наивно, по-взрослому глупо, хоть и значаще для меня больше всей Вселенной. Я чертовски зависим, и с каждым мигом все больше утопаю, с каждым расставанием мне все больше и больше тебя не хватает и с каждой встречей все сильнее не хочу отпускать. Как бы ни приятен был любой наркотик, в конечном итоге он убивает — меня убивает мой собственный же рай, забавно, да? — Я все еще его ищу. Не подскажешь, в каком направлении стоит двигаться? — Я двигаюсь, куда ноги понесут и сердце позовет. А это всегда куда-то да приводит. Попробуй также, вдруг получится? Перед нами весь мир, где-нибудь обязательно найдется место для каждого. Вдруг получится? Поймать встречный ветер, когда в старых водах ловить уже нечего, и рискнуть сменить все ориентиры, фальшивые и застоявшиеся. Не это ли он сделает, если за тысячи миль отсюда одобрят его запрос? — Для меня рай лежать вот здесь с тобой у океана, говорить, прикасаться, чувствовать. И еще слышать позади дурачества Куроо и понимать, что он тоже счастлив, потому что рядом с ним Кенма. — Бокуто замолчал, уставившись в небо и перебирая в пальцах лохматые волосы Акааши. — А рядом со мной ты, и от этого я тоже почти счастлив. — Почти? — Почти. Я не могу быть полностью счастливым, когда тебя что-то тревожит, Кейдж. — Бокуто снова вздохнул и перестал теребить кучеряшки.

You spoke my language

And touched my limbs

It wasn't difficult

To pull me from myself again

Волна летела и пенилась, в бреду разбиваясь на тысячи капель, изредка долетавших и до двух людей, лежавших на выглаженной десятилетиями каменной глыбе. А позади под пальмой, скрывая глаза за стеклом темных очков, сидел черноволосый парень и тайком наблюдал за парочкой у берега. Ему бы хотелось лечь также в обнимку на этот чертов маленький гамак, но Кенма Козуме, отказавшись уступать место, вытолкал его и так и не понял, что Куроо вовсе не собирался выгонять его с лежачего места, а лишь хотел пристроиться под боком. А если бы и понял, то поступил бы иначе? Акааши поднялся на локти, чтобы посмотреть в глаза Бокуто. Чертов эгоист, театральный страдалец, ни себе, ни людям не дает наслаждаться жизнью. Кем он себя возомнил, чтобы придумывать проблемы и отравлять ими жизнь других. Он занимался этим на протяжении всей своей жизни и сейчас настало время, когда можно и хочется отпустить. — Ты ошибаешься. Сейчас мне как никогда хорошо. Спасибо, что устроил это путешествие, я бы не оказался здесь без тебя. Губы растеклись теплой улыбкой на лице Кейджи, и Бокуто, выждав мгновение, вглядываясь в глаза напротив, тоже улыбнулся. Он знал, что эти слова значат очень многое для Акааши, и отчего-то был в них уверен. Он обвил рукой его торс и снова потянул на себя, попутно закрадываясь второй ладонью под футболку и ощущая жар его спины. Обхватив плечи Бокуто, Акааши опустился вниз, касаясь носом его шеи, и вдохнул. — Я рад, что ты здесь. — Собственные мысли озвучились голосом Бокуто, уткнувшегося лицом в волосы Кейджи, и, не успев до конца раствориться, были накрыты внезапно вылившийся на головы водой. — Подъем девочки, хватит нежиться. Делаем последний заход и уматываем есть. А то меня сейчас вырвет то ли от голода, то ли от ваших няшностей. Голос Куроо прорезался свысока. Он возвышался, покручивая на руке ни пойми откуда взявшееся детское ведерко, и ожидал ответной реакции. Она последовала незамедлительно — едва он успел договорить, как Бокуто ошалело вскочил на ноги и, получив бросок ведерком в грудь, кинулся догонять Тетсуро, крича проклятия. Акааши, улыбаясь и смотря им вслед, поднялся и взглянул на океан. Солнце на треть потонуло в водном горизонте, расплываясь алым заревом на гладкой поверхности. Предельная ясность вдруг озарилась в голове. Находясь здесь и сейчас, он не нуждается более ни в чем, помимо того, что имеет. Он подошел к воде и уставился на себя в пенящемся отражении. — О мой бог, Акааши, ты и в правду решил искупаться? — откуда-то сбоку раздался голос Куроо. — Все благодаря тебе, Куроо-сан. Ты так любезно меня освежил, что я теперь весь мокрый и терять уже нечего. — Всегда рад помочь, — до ушей улыбнулся Куроо и тут же получил пинок под зад от ноги Бокуто. — Нормальные люди меня благодарят, а ты бьешь, изверг. Кенма, убери его от меня! — захныкал он жалобно, уворачиваясь от ударов. — Вот еще. — Буркнул Кенма, недовольно взглянув на парочку. — Бокуто-сан, передай, пожалуйста, один и от меня тоже. — За что? — вскричал обиженно Тетсуро. — Я проиграл из-за тебя раунд Босу, когда ты скинул меня с гамака. Акааши смотрел на всю картину с искренней улыбкой, смеясь про себя от этих дуралеев, которые, что ни день, устраивали новые цирковые представления. Он не заметил, как рядом встал Бокуто и приобнял одной рукой за плечи. — Не хочешь снять футболку? — интересуется он. — Она все равно мокрая, так что нет смысла, — Акааши пожимает плечами и мельком бросает взгляд на свою липнущую к телу зеленую футболку, что отливала бирюзой. Его любимый цвет. Бокуто тоже проходится взглядом по Акааши, думает, что ему безумно идет бирюза, и решает не докапывать вопросами. — Тогда бежим, — просто говорит он, хватает за руку и, не давая времени опомниться, влечет за собой, навстречу пенящимся волнам и полузашедшему алому солнцу, отсветы которого растянулись по всему побережью и застыли на лицах четверки. Сзади Кенма с Куроой валяются в воде у самого берега, обессиленные битвой между друг другом, но все еще изредка толкающиеся из вредности, легонько и даже нежно. И Акааши смеется, когда брызги летят в лицо и океан накатывает и обнимает по грудь, и Бокуто рядом, как и всегда в самые счастливые моменты, рука за руку, не отпуская, продолжает бежать к закату, встречая ветер уходящего дня.

Я никогда не стану частью больших историй, и пусть… Солнце утонет в море, где-то там за домами. Я непременно вскоре проснусь.

***

Тишина разлилась в душной комнате мотеля предрассветными сумерками и отдаленным гулом накатывающих волн океана. Акааши лежал на спине, уставившись в потолок бессмысленным взглядом. Поверхностный сон, обрывками втягивавший его в свои объятия этой ночью, окончательно покинул, оставляя за собой лишь пелену тяжелой усталости от бессонницы. Кровать пронзительно скрипнула, и Акааши замер в оглядке на тихо спящего без футболки, но все равно укатанного в одеяло Бокуто. Взгляд задержался на его гладких чертах лица, и внутри заныло сомнениями и страхами о принятых решениях. Но Акааши знал, что не изменит задуманного, особенно теперь, когда определённо точно пути назад не было, и только из любви к самоистязанию изводил себя мыслями о других исходах будущего. Он встал с кровати и вышел из комнаты на уличный пролет, соединяющий остальные номера мотеля. Светало. Легкая свежесть раннего утра приводила в чувства после затхлого воздуха комнаты, и Акааши глубоко вздохнул. Сейчас как никогда пришло чувство времени, идущего невыносимо медленно или безумно быстро — всегда по-разному — но беспрерывно и ровно, без малейших отклонений и колебаний что бы ни происходило. Оно почувствовалось в едва заметном дуновении темных листьев сакуры, тенью стоящей на углах улиц, в ночном безмолвии птиц и котов, непрерываемом даже редким уханьем диких сов, и в затягивающей красоте чистого синего цвета неба, которое бывает таким лишь в предрассветный час. Оно пришло с отчетливым пониманием, что эти дни августа — последние дни его детства. Закурить бы по такому поводу, но слишком не хотелось сбивать запах этого утра горьким дымом. Проходя мимо ряда одинаковых дверей, он обошел гостиницу и оказался по другую сторону здания, где открывался вид на кусочек океана за невысокими домами и пышными раскидистыми ветвями деревьев. Не это ли рай? Но картина, видимая глазом, не может стать райской обителью для того, чья душа не спокойна. Пожалуй, рай — то, что человек может создать в себе. Забывшись в желании найти материальную опору Акааши слишком поздно понял, что искал не там и не то. И сколько времени понадобится теперь, чтобы снова обрести в себе все утерянное — неизвестно, но точно понятно, что для начала нужно просто начать. Ни один самый близкий человек не сможет понять тебя по-настоящему, и это режет душу сильнее всего. Акааши чувствовал, что если останется, то окончательно потеряется в противоречии зависимых чувств и трезвости рассудка, который будет угнетать их полной разностью с Бокуто, который никогда не поймет его до конца, а Акааши, в свою очередь, всегда будет отставать и пытаться догнать, пока не сойдет с ума. Ему всегда казалось, что он не совершил в своей жизни тысячи вещей, которые уже успели сделать другие. А по жизни Бокуто фильм снимать и писать захватывающий роман будет недостаточным — ведь каждая история ограничена концом, а конец приключениям Бокуто не наступит никогда. — Опять думаешь. Голос шепнул на выдохе в самое ухо, и Акааши вздрогнул. Он не обернулся назад, продолжая также смотреть в глубь горизонта, но едва заметно прижался головой к щеке Бокуто. Тот стоял позади с накинутым на плечи мохнатым пледом и тихо дышал над ухом. — Прости, разбудил тебя — хрипловато произнес Акааши, поворачивая голову в сторону. Руки Бокуто обвили его грудь, и тепло от еще сонного объятия разлилось по спине. — Хотел по-тихому сбежать от меня? В таких заведениях это невозможно, слишком старые кровати. — Бокуто кладет подбородок на плечо Акааши. И как убедить себя, что рай не может быть человеком, когда позади стоит прямое доказательство обратного? — Здорово здесь, правда? Тихо, умиротворенно. Акааши поднял брови. — Тебе нравится? — удивленно спросил он, обхватывая руки Бокуто у себя на груди. — Да. А тебе нет? — И мне нравится. Но это так странно, что тебя привлекают тихие пейзажи и тишина. Ты… я всегда думал, что в такой обстановке тебе, эм, скучно? Бокуто тихо усмехается и вдыхает запах Акааши, утыкаясь носом ему в шею. — Мне никогда не будет скучно, если рядом будешь ты. И, возможно, для тебя это открытие, но я люблю иногда сидеть в тишине поздно ночью или рано утром и смотреть, скажем, на звезды или, как сейчас, например, на океан. — Это и в правду новость. — Вот так вот. Теперь расскажи что-нибудь ты, чего я не знал о тебе раньше, — просит Бокуто и, вставая сбоку, облокачивается о перилла. — Ты просто не прекращаешь удивлять. Мне нечего рассказать о себе чего-то, что ты бы не знал. — Акааши запнулся. В кое-то веки ему было что сказать. И это было действительно важно для них обоих, особенно теперь, когда он точно знал, что назад пути нет. Он поднял глаза и увидел, что Бокуто внимательно на него смотрит. — Я… — Ты? — Я занимался в детстве балетом. Лицо Бокуто мгновенно вытянулось, и он открыл рот. — Правда? — Ну, относительно. Мама отдала меня на пробный урок, и меня не взяли. К счастью. Акааши улыбнулся и прикусил изнутри щеку. Не смог. Он не смог этого сказать. — И ты будешь утверждать, что тебе нечем меня удивить? Боги, Кейджи, ты по-моему только и делаешь, что вечно меня чем-то удивляешь. — Кто бы говорил. Бокуто лишь хмыкнул и продолжил смотреть на Акааши. Ему показалось, что тот как-то сильно изменился за последнее время. Черты лица стали четче, но ему это только шло, тонкий загар ровно лег на кожу лица и привычная бледность ушла, оставляя смуглый цвет, который делал его похожим на какого-то древнегреческого аристократа. Бокуто отчаянно захотелось остаться в этом моменте подольше и не быть вновь разлученными расстоянием спустя каких-то несколько недель. — Можно спросить? — Акааши посмотрел ему в глаза, удивляясь своему вопросу. — Спроси. — Твой переезд и расстояние между нами, — медленно начал он, будто прочитав мысли Бокуто, — как-то сказались на твоем отношении ко мне? Бокуто замер. С океана повеяло легким ветром, и он поежился. — Знаешь, это странно, что мы затронули эту тему только сейчас. — Он прошелся пятерней по волосам и посмотрел вдаль. — Когда ты приехал в Киото в первый раз после моего отъезда, я понял, что дико по тебе скучал. И мне очень тебя не хватало на протяжении этого года. Я хотел рассказывать тебе о каждом своем шаге, но в какие-то моменты мне казалось, что чересчур нагружаю тебя информацией о своей жизни. Из-за этого я писал тебе меньше. Я дурак? — Самый настоящий, — потрясенно промолвил Акааши, до конца не веря в сказанное. — Как тебе могло только прийти такое в голову? — Видишь, у меня тоже есть тараканы, — Бокуто печально усмехнулся. — Но при всем этом, Кейджи, мое отношение к тебе никогда не менялось. И никакие километры его не изменят. Ты всегда был и будешь мне дорог, что бы ни случилось. Ты незаменим. Сердце учащенно забилось под ребрами, и на выдохе где-то застряло сбившееся дыхание. Что бы ни случилось, Бокуто его не забудет. Сквозь года и расстояние они все равно будут рядом, душой или телом, но будут вместе. Как же хотелось верить. Акааши сглотнул. — И знаешь, я всегда буду тебя — — Стой, — Кейджи накрыл губы Бокуто своей ладонью. Не давай обещаний. Не связывай себя словами. Я не хочу слышать клятвы. — Будущее подождет, пока мы здесь и можем вместе разделить настоящее. Он прижимается лбом к Котаро, обхватывает шею и зарывается пальцами в его не уложенные волосы, чувствует, как на лопатках сжимаются теплые руки и грудь соприкасается с чужой, и через мгновение оба затягиваются долгим поцелуем.

Вспомни тот вид, который нам открывался с мыса, Ярким пятном над морем восход. И всё, что я должен видеть — маленький глупый смысл, Когда-нибудь я продолжу полёт.

***

— Вот эта на тебя похожа. Одно лицо, скажи, Акааши? — перекрикивая барабаны тайко, указал Куроо на фигуру какого-то орущего самурая, что был изображен с распахнутым ртом и закрытыми глазами в крайне комичном виде. Они шествовали огромным парадом и завороженно наблюдали за гигантскими платформами, на которых располагались десятки бумажных конструкций в виде различных существ, что светились горящими фонарями под ночным небом Аомори. Бокуто был крайне опечален тем, что в прокате одежды разобрали все хането, Акааши же на это лишь облегченно вздохнул — не придется надевать разукрашенные халаты и тащиться несколько километров в толпе, вместо того чтобы наблюдать парад с удобных мест. — Сходство определенно присутствует, — кивает Кейджи, вспоминая выражение лица Бокуто, когда тот на что-то злится. — А? Где? Я вижу только того толстого сумоиста с черными волосами дыбом. Никого, кстати, тебе не напоминает, Куроо? — обыденно интересуется Бокуто, доставая из кармана шорт телефон. — Всем привет! Мы наконец-таки добрались до Аомори, — начал вещать он на камеру. — Пешком было бы быстрее… — Вот пешком и пойдешь обратно до Токио, — перебивая, крикнул ему Куроо, и Бокуто перевел на него телефон. — Дед ворчун как обычно бубнит что-то неразборчивое, но мы не будем обращать на него внимание, — продолжил он как ни в чем не бывало. — Итак, мы на легендарном фестивале Нэбута Мацури. Кенма, Акааши, помашите в камеру. Кенма мельком поднял взгляд и тут же надвинул на глаза панамку, показывая пальцами знак виктори. Акааши, идущий немного спереди, обернулся через плечо и подмигнул. — Народу полно, — продолжил Бокуто. — Успели мы только к последнему дню фестиваля — — Удивительно, да? Интересно, почему же, — раздался рядом голос Куроо, который увлеченно рассматривал фонари на платформах. — Заткнись. — Зачем нам навигатор, когда есть «короткая дорога» — официальный девиз этой поездки, — дикторским голосом проговорил Куроо. — Черта с два ты еще раз сядешь за руль. Целый день потеряли. — Непринужденная улыбочка на лице Бокуто в два счета исчезла. — Ты можешь заткнуться хотя бы на пару минут? Твои комментарии никого не интересуют. — Снимаешь влог для своих одиннадцати подписчиков? — Их уже намного больше! — обиженно проныл Бокуто. — Ну вот, я же говорю, одно лицо с тем самураем. — Куроо выхватил телефон из его рук, перевел камеру на бумажные фигуры и обратно на Бокуто. — Эй, Бо, сделай еще раз такое лицо. — Иди нахрен! Отдай мой телефон! Бокуто попытался выхватить его из рук Куроо, но тот увернулся и помчался куда-то вперед вглубь толпы. Акааши улыбнулся, когда Бокуто кинулся за ним. Вечно эта парочка заставляет его смеяться. — До салютов еще два часа, — Кенма, шедший рядом, посмотрел на часы. — Они точно найдут чем заняться. — Думаю, нам стоит их догнать. — Да, пожалуй. Бокуто с Куроо нашлись спустя десять минут. Они давали интервью журналисту с какого-то телевизионного канала. — Хей, ребята! Нас покажут по телевизору, прикиньте! И смотрите, что мы достали! — радостно воскликнул Бокуто, когда съёмка закончилась, и указал на свое одеяние. — Мы смогли раздобыть два ханэто и сейчас собираемся присоединиться к параду! Круто, да? — Зашибись, — только и сказал Акааши. Прошло всего лишь десять минут их отсутствия. — Ты не сильно расстроен? У того мужика было только, к сожалению, два хането, но мы можем поискать еще для вас. — Я как-нибудь переживу, — Акааши мысленно поблагодарил богов. — Аналогично, — пробормотал Кенма, скептично оглядывая цветные халаты. — Эм, а где ваша одежда? — он посмотрел на Куроо. — Мы оставили ее в той лавке, где взяли ханэто. Потом заберем, — ответил тот. — Вы же не будете скучать без нас? Ответ заглушился новым всплеском криков и музыки. Выехала очередная платформа, и Бокуто восторженно подпрыгнул. — Воу! Она огромная! Погнали скорее, подстроимся возле барабанщиков, — проорал он, дергая Куроо за рукав. — Встретимся на пляже, на салютах, — только и успел крикнуть тот, перед тем как скрыться в толпе. Акааши и Кенма остались стоять с приподнятыми бровями. — Они нас кинули. — Ничего нового. — Давай найдем какой-нибудь бар или кафе и понаблюдаем за парадом оттуда. Это оказалось нелегко. Все рестораны были забиты, а улицы заполнены людьми и всякими лавками. В одной из них Кенма присмотрел себе маленькую светящуюся фигурку-нэбута кошки, а Акааши зацепили два парных браслета-фенечки, но, немного подумав, он взял кошелек. Выйдя из лавки, они рискнули зайти в какой-то паб и удачно нашли там свободный столик на балконе второго этажа, с которого можно было бы свободно наблюдать за парадом. Заказав по пиву и бургеру, они уставились на платформы. На них возвышались огромные фигуры из бумаги, изображавшие древних самураев, священных животных и еще каких-то мифических существ. Стенд медленно толкали десятки мужчин, а вокруг на тайко и флейтах играли музыканты и танцевали женщины-танцовщицы в белом одеянии. Позади, большой толпой, шли обычные люди в ханэто, пожелавшие принять участие в параде, и громко пели и кричали. Акааши задумался. Его опять начала угнетать мысль об их разнице с Бокуто. Котаро сейчас там, где-то среди этих веселящихся людей, жизнерадостный и бесконечно счастливый, поет и танцует и наверняка уже покорил сердца всех туристов своим смехом, а он тут, сидит в пабе и пьет пиво, и вроде бы его даже все устраивает, — не этого ли он хотел изначально? — но что-то все равно не дает покоя, давит угнетением о том, что он должен быть там и веселиться и петь, как все нормальные люди, как Бокуто, участвовать, а не наблюдать со стороны. — Тебе это все не нравится? — вдруг спросил Кенма, и Акааши удивленно моргнул. — Ты о чем? — Ты как-то не излучаешь особый восторг, смотря на это все. Акааши прокашлялся. Они с Кенмой не много общались, и если бы не Куроо, то его бы здесь и вовсе не было, но не аналогичная ли ситуация у него самого? В любом случае, у них с Козуме определенно есть сходство и его компания вполне устраивала Акааши. С ним хотя бы можно поговорить. — Мне кажется, что я не там, где должен быть, — медленно проговорил Акааши, глядя на сотни фонариков. — Я… чувствую себя должным быть в толпе и… получать все те же эмоции, что испытывают эти люди. Черт, это сложно объяснить. — Ты хочешь вернуться на улицу? — Нет, не в этом дело. Как бы сказать… — Акааши сделал небольшую паузу и, возможно, под влиянием пива на голодный желудок подумал, как хорошо было бы немного кому-то выговориться. — Меня вроде устраивает жизнь, которой я живу, но… со мной постоянно чувство, что я должен жить иначе, вести себя по-другому. — Он сделал большой глоток. — У Бокуто это все выходит легко, само собой. А я… представляю в голове, что могу быть таким же, но на деле никогда не выходит также. Официантка принесла поднос с бургерами, и Акааши попросил еще стакан пива. — Мне всегда кажется, что все самое интересное проходит мимо меня и я упускаю море каких-то впечатлений и эмоций, не испытываю все то, что испытывают другие, и вообще, я… будто смотрю на всё со стороны. И это больше всего меня гнетёт. Но в то же время делая что-то подобное со всеми, я не получаю должного удовольствия, — Акааши глубоко вздохнул и устало потер лоб. — Мне сложно понять, кто я на самом деле. Кем я являюсь в этой гребаной жизни. Сложно от себя самого. Какое-то время они сидели молча. Кенма не смотрел на Акааши, его пиво все еще было не тронуто. Официантка принесла еще один стакан для Кейджи, тот залпом отпил половину и наконец набросился на бургер. Козуме последовал его примеру. Думая, что наговорил лишнего, Акааши мысленно стал отчитывать себя за излишнюю болтливость и уже хотел было извиниться, но внезапно молчание прервал голос Кенмы: — Мне это понятно. Кейджи застыл с бургером во рту и уставился на Козуме. Тот отвел взгляд. — В какой-то степени. Сложно чувствовать себя правильным, когда подавляющее число окружающих людей делает обратное твоим желаниям. Акааши медленно проглотил. Он и сам об этом думал, но безэмоциональный голос Кенмы странным образом воздействовал на смысл слов, придавая им весомость и неоспоримость, которых так не доставало Акааши. — Не знаю насколько верно могу судить, но…эм…одинаковые увлечения еще не делают людей идеальной парой, и то, что у вас с Бокуто-саном разные интересы, не значит, что вы не совместимы. Сердце учащенно забилось, и Акааши не знал почему. От чего-то стало душно, и комом в горле повязались невысказанные слова. — Я не знаю, кто я без Котаро, — с трудом вымолвил он. Черта с два, что с ним вообще происходит. Накатило, как обычно, внезапно. То, что маячило одиноким облаком в штиль, разрасталось тучей перед штормом. Кенма взглянул на его усталый вид и снова отвел глаза. — Акааши Кейджи, ученик Старшей Фукуродани, основной связующий под номером пять и капитан команды. Но теперь это в прошлом, не так ли? Пройденный левел. У тебя есть право создать новый скин, поменяться. Найти свои особенности и прокачать скиллы. Кенма говорил чересчур спокойно и ровно, такой голос заставляет слушать и слышать и не подразумевает нескольких вариантов событий — или так, или никак, и иначе не может быть. Даже когда предстояло делать выбор вроде паса, и из множества ходов нужно выбрать один, итог неизменен — очко или их, или противника, и нужно делать лишь то, что посчитаешь нужным в данной ситуации. И Акааши это сделал; правильным это было решением или нет не имеет значение, ведь все равно никому не будут известны иные исходы. — Я уезжаю, — сказал он. Кенма повернулся. — На днях пришло официальное подтверждение, я поступил в университет в Милане. Через две недели меня здесь не будет. И снова оглушающее молчание в шуме сотен людей. Руки бездвижно лежали на коленях, и голова была загружена пустотой мыслей с невидящим взглядом. Хорошо, что он хоть кому-то сказал об этом. — И ты молчал, — голос Кенмы не был осуждающим, просто констатировал факт и ничего не выражал. — Не хотел говорить преждевременно. Ты первый, кто узнал об этом. — И когда ты собираешься обрадовать Бокуто-сана? — Не знаю. Кенма хмыкнул. — Он, наверное, расстроится, — проговорил он. — Он ведь тоже уедет. Мы, можно считать, квиты. — Губы изогнулись кривой горечью. Ему было обидно, что сотни вещей, которые они могли бы сделать вместе, так и останутся мечтами, потому что оба выбрали свой путь и «их» осталось только прошлое. — Расстроится, что ты не говорил до последнего. — Да, наверное. — Почему-то реакция Бокуто не волновала Акааши. — Я просто знаю, что он поймет, и нет смысла огорчать его так рано, пока мы можем побыть еще такими, какими были всегда. По крайней мере, он может. Пусть эти дни не будут испорчены преждевременной горечью разлуки. И все же что-то на подсознании настойчиво маячило обидой, которую он сам не понимал и до последнего отказывался замечать. Пальцы сжались в кулаки. — Знаешь, Кенма, вы с Куроо вместе с самого детства, и у вас было намного больше времени, чем у нас с Бокуто. Но это не важно, потому что значение имеет только то, сколько у вас есть его сейчас и сколько будет потом. И так как никто не знает будущего, все самые важные вещи нужно делать сейчас. И к черту эти планы, которым может не предстоять случиться, и все эти «подходящие моменты», которых может не настать — если есть, что сказать или совершить, надо говорить и совершать. Мы такие идиоты, когда вечно что-то ждем и откладываем. — Акааши не понимал, к чему вообще все это говорит, но слова шли, не останавливаясь, и он продолжил бы говорить еще, если бы не почувствовал дикую усталость, свалившуюся на него из-за накопившихся бессонных ночей. Он устало потер глаза. — Ты сегодня разговорчив, — сказал Кенма, и Акааши посмотрел на него. Тот улыбался. — Это все воздействие здешнего воздуха. — Или здешнего пива. — Которое можно было бы повторить. — Достойное предложение.

***

К концу парада, они вывалились из бара, смеющиеся и пьяные, и приплелись к концу хвоста последней платформы фигур. Толпа пела какую-то национальную песню, слов которой Акааши не знал, вытанцовывала под флейты и кричала зазывающие кричалки под одобрительные посвистывания, доносящиеся из пабов. Было на удивление легко и беззаботно, все люди стали вмиг родными, и не было незнакомцев, чужаков и лишних — все здесь были «своими». И здесь можно было не бояться осуждений, так как единственное и негласное правило запрещало лишь одно — быть тихим. Подходили к пляжу они одной большой компанией, положив руки друг другу на плечи и вовсю завывая повторяющиеся куплеты песни, и даже Кенма участливо подхватывал. Бокуто и Куроо засекли их издалека, уже собиравшиеся отправиться на поиски. — И ты за них волновался? Им веселее, чем нам с тобой было на выпускном, — Куроо не отрывал взгляд от поющего Кенмы, которого собирались подбросить на руках. — Может, мы недостаточно выпили? — Бокуто озадаченно вглядывался в смеющегося и безразборчиво размахивающего руками дирижирующего Акааши. — Проверить это сейчас будет не самой лучшей идеей. Кто-то должен оставаться в рассудке. — Это точно предстоит нам? Я не верю в действительность происходящего. — Могу треснуть для проверки, — любезно предложил Тетсуро, все также глядя на Козуме. Бокуто отшатнулся. — Я никогда не видел его таким. Сколького еще о нем я не знал? — Предположу, что он сам многого о себе не знает. Может быть нам напомнить им о себе? Неуверенной походкой они двинулись к кричащим. Кенма, несколько раз подброшенный в воздух, наконец обрел равновесие и стал тормошить за руку Кейджи, который его абсолютно не замечал. — И где же вас угораздило так набубенькаться? — голос Куроо раздался откуда-то сзади, и Козуме обернулся. В глазах немного плыло, и он учащенно заморгал для прояснения картины. — О, — только и вымолвил Акааши, развернувшийся на звук и наконец поуспокоившийся. — Исчерпывающе. Мы вас забираем отсюда. Сейчас будут салюты. — Подождите, нам надо попрощаться, — Акааши снова развернулся и, схватив Кенму за руку, потащил к нескольким парням и девушкам, чтобы пожать им руки. Рукопожатия переросли в радостные восклицания и объятия, растянувшиеся еще на несколько минут. Наконец, они вернулись обратно. — С каких пор вы затесались в компанию «кому за тридцать»? — Бокуто скептично поднял бровь, и Акааши обвил его рукой за плечи. — Тридцать? Они выглядели очень молодо, я думал, они выпускники. Да, Кенма? Скажи, они были очень ничего. — Он изо всех сил старался контролировать заплетающийся язык и расфокусированный взгляд. — Очень даже ничего. Замечательные люди, — поддержал Кенма, опускаясь вниз и планируя прилечь на песок. — Э-э, куда это ты разлегся? — Куроо ошарашенно уставился на него, подхватывая под плечо. — Нам салюты смотреть. — Да может к черту их? Там и без них что-то гремит, — Кенма явно был не в ресурсе на что-то смотреть и протестующе замычал, когда Куроо начал его поднимать. — Нет, на салюты посмотреть все же надо, — заявил Акааши, и они поплелись в сторону от людей в поиске удобного места. — Где вы были? — спросил Бокуто, наполовину таща Акааши под плечо. — Где мы были, Кенма? — Мы зашли перекусить в паб и выпили немного пива. А потом как-то получилось, что мы пересели за стол к чьей-то компании с кальяном, немного покурили, выпили… не помню уже чего…были конкурсы… — Ты курил? — вечер открытий для Куроо не заканчивался. — …и потом замкнули парад. — Тот не обратил ни малейшего внимания на Тетсуро. — Да, точно так и было. — Бокуто с Куроо переглянулись. В глазах читался вопрос, какую траву выкурили эти двое и сколько шотов выпили на «конкурсах», и Куроо уже собирался задать долгожданное «Какого хрена-?», но все расспросы прервал оглушительный грохот. Они переглянулись. — Это что ли гром? — Я же говорил. Гремит. Четверка уставилась вглубь моря, над которым вдалеке расположились грозовые тучи, сверкающие зарницами и освещающие тьму ночи. В немой зачарованности они смотрели в небо, разрывавшееся молниями вдали и салютами над головами, и время, казалось, замедлилось до ощущения нереальности. Чарующая до цепенения и безмолвия действительность граничила с забытьем, но пальцы переплетенные вместе и влажность теплой ладони Котаро держали на поверхности, и Кейджи знал, что даже если это окажется сном, он его не забудет. За тысячи столетий мир не придумал ничего более невероятного, чем держаться за руки под хаос стихий и в озарении непостижимого неподвижно наблюдать терзания багрового неба. — Бокуто, — со стороны донесся голос Куроо, тоже держащегося за руку с Кенмой. — Ты помнишь, где мы оставили нашу одежду? — Там же где брали ханэто и оставляли наши права под залог, — сказал Бокуто, будто пребывая в трансе. — Это замечательно. — Ты так считаешь? — Да. Потому что я понятия не имею, где лавка того мужика и как мы теперь поедем домой.

***

Очередной мотель и повторяющаяся бессонница складывались в дежавю перед глазами Акааши. Но теперь все было иначе. В воздухе вместо духоты стояла влага от всю ночь льющего дождя, тишину разбавлял звук стучащихся о крышу капель и бьющихся о камни волн уже моря, а не океана. Бокуто также был рядом, но не посапывал мирно в подушку, а беззвучно лежал лицом к стене, и, несмотря на неподвижность, Акааши знал, что тот не спит. Неделю назад они встречали восходящее солнце, поднимающееся алой зарей над горизонтом Тихого океана, а пару часов назад наблюдали похожую картину уже малинового зарева заката, заходящего за противоположный берег Японского моря. Тогда Бокуто еще не знал, а теперь знает. И снова скрипнули пружины кровати, а следом за ними половицы, но на этот раз Акааши оставался неподвижен. Он не думал о том, где будет через месяц, год, два, не думал, кем будет, чем займется, кто будет рядом. Была несомненная уверенность, что все станет так, как должно, и случится то, что случится. Фаталист или нет, но моменты, когда отпускаешь все страхи и раздумья, отдаваясь течению и полностью вверяясь в объятия прописанной свыше судьбы, накатывали от времени, чему он был тайно благодарен. Одно лишь не могло отпустить до конца, вопрошая его со дня отправленного резюме в миланский университет — будет ли это концом для них с Бокуто? Утро после фестиваля в Аомори началось с поисков лавки с одеждой и правами Бокуто и Куроо, которые затянулись на несколько часов. Под палящим солнцем и нескончаемыми ругательствами и пререканиями, без того раскалывающаяся голова Кейджи, казалось, сейчас взорвется. Но несмотря на всё, события предыдущего вечера он помнил отчетливо и решил, что сообщит Бокуто о переезде, как только они останутся вдвоем. Но подходящий момент как на зло отказывался появляться, они все время находились в компании, и даже следующие несколько вечеров Бокуто допоздна оставался в караоке и клубах, когда Акааши уже не выдерживал и уходил спать. А прошлым вечером он наконец рассказал. Они долго плавали и топили друг друга всей компанией — даже Кенму удалось затащить, хоть и не без помощи Куроо, который неожиданно сбросил того в воду с пирса. Уже с зашедшим за море солнцем Акааши и Бокуто шли вдвоем вдоль берега по песку, что мягко утопал под каждым шагом и замывался теплой водой длинных волн, и Котаро увлеченно рассказывал о своих планах на год — они с Кейджи непременно должны смотаться куда-нибудь на новогодние и, может быть, даже снять отдельный домик загородом на несколько дней. Акааши слушал все это со слабой улыбкой и даже любопытством, а потом сказал: — Котаро, ты знаешь, я улетаю. — Чего? — зрачки Бокуто расширились от удивления. — Через десять дней. Я поступил в университет в Милане. — Вот так просто и быстро сказано все, что не давало покоя столько времени. Тишина стала оглушающей. Бокуто остановился, и, сглотнув, Акааши развернулся к нему. Да, да, как-то весной он упоминал в шутку, что классно было бы поступить в Италию и каждый день питаться пастой на обед, но ведь это было несерьезно. Он и сейчас его просто разыгрывает, у него так бывает, затирает чушь с серьезным лицом, а Бокуто верит. Сейчас он ухмыльнется в привычной манере и пойдет дальше, смеясь про себя над его наивностью. Почему же тогда он стоит и не двигается и так пронзительно смотрит в глаза? — Это правда? — только и может вымолвить Котаро. — Прости меня. Я не хотел портить тебе лето. Слова звучат до странного нереалистично и до страшного правдиво, Бокуто щурится, смотря в песок, отворачивается и медленно бредет прочь, бросая: — У тебя это получилось. Акааши остается неподвижным, стискивает до скрежета зубы и смотрит на следы в песке, что постепенно смываются водой, но ничего не говорит. Все главное уже сказано, и теперь Бокуто нужно было дать время переварить услышанное. И сейчас, еще не наступившим утром нового дня, Кейджи подумал, что времени прошло достаточно. Бокуто пришел поздно ночью, когда он, не двигаясь, лежал без сна, но оба не проронили ни слова. Акааши медленно поднялся в постели и ступил на пол. Вздрогнул, когда кровать снова скрипнула, бездумно снял с крючка кофту и вышел на улицу. Должно было светлеть, но из-за глубоких туч небо по-прежнему стягивал мрак. Силуэт Бокуто маячил в конце коридора темным пятном, и Акааши медленно пошел к нему. Он встал на расстоянии метра со стороны, чтобы ветер дул в его сторону, и дым не попадал на Бокуто, и закурил. — Ты прилетишь на Новый год? — слова донеслись будто бы издалека спустя время, и Акааши замер. Он медленно посмотрел на Котаро, но не смог разглядеть лица в темноте. — Я бы очень хотел этого. Говорят, в Милане редко бывает снег, — проговорил Акааши. Ему показалось, что Бокуто поджал губы, но, не видя ничего дальше фитиля, он не мог утверждать наверняка. Он затянулся, думая обо всем и ни о чем сразу. — Котаро. Я приеду. Акааши никогда не знал точно, что с ним будет завтра, но в том, что в канун Нового года — любимого праздника Бокуто — он сядет в самолет до Токио и прилетит, он был уверен как ни в чем ином. После этих слов, казалось, стало светлее и ливень сбавил обороты до дождя, перестав с грохотом биться об фанерную крышу. Акааши бросил сигарету и сделал шаг к Бокуто. — Это мой шанс наконец найти себя. Я должен попробовать. — Бокуто повернулся и поймал взгляд напротив. Кейджи стоял, не двигаясь, в ожидании хоть какой-то реакции, когда Котаро сделал шаг вперед и положил руку ему на затылок. — У тебя всё получится, Кейджи. Бокуто придвинулся, и на затресканных губах ощутился привкус соли и влаги, связанный у Акааши с теплом лета и проливными дождями, бушующим морем и бескрайним океаном, волнительной юностью и трепещущим счастьем и, конечно, с Котаро. Они стояли, потерявшие время, в рассветном мраке на балконе затесанного мотеля, и все лишнее было скрыто под завесой дождя. — Мёд, — прошептал Акааши, прервавшись, и Бокуто вопросительно на него взглянул. — Всё никак не мог понять, что это за вкус. — А у тебя горечь табака. — И ты ненавидишь запах сигаретного дыма. — Не люблю этот чертов дым, но на твоих губах он ощущается… иначе, — ухмыльнулся Бокуто. — Я будто бы выкурил сигарету. — Забавно это слышать, ведь ты никогда не курил. Акааши прижимается лбом ко лбу Котаро, как они часто любили делать, и закрывает глаза. Бокуто пропускает сквозь пальцы волосы, чувствуя теплое дыхание на лице, горький запах со свежестью гор и леса, и тоже закрывает глаза. — Я не оставлю тебя, — говорит он. — Ты не отделаешься от меня каким-то переездом, будь это Италия, Зимбабве или Берега принцессы Рагнхилль. Быть рядом не значит быть где-то поблизости. Я достану тебя даже за тысячи километров, и никуда ты не денешься. Улыбка сама подшивает губы, и Акааши смеяться хочется от того, насколько все стало вдруг просто. Он устал за последнюю жизнь, и эти дни были для него самыми беззаботными и самыми тяжелыми одновременно, но сейчас он наконец может выдохнуть с облегчением и не сдерживать слов и эмоций. Его ничто не терзает и это, несомненно, в какой-то степени можно считать раем. Он крепче обнимает Котаро и тихо говорит: — Ты даже не представляешь, как я этого хочу.

***

Последняя неделя зарядила дождями, тучи беспросветно стягивали небо Токио, а тихоокеанские ветра несли новые тайфуны с грозами. Пакуя вещи, Акааши думал обо всем, что связывало его с этим городом, и перед глазами проносились картинки воспоминаний о детстве, школьных годах, окружавших его людях и наполнявших чувствах. Все это показалось сейчас каким-то далеким и будто бы вымышленным. Он хотел подумать о каких-то моментах из старшей школы — печальных или счастливых, — но ничего не смог припомнить. На секунду он усомнился в том, что вообще всё это время жил. Все воспоминания были скрыты темной пеленой, заблокированы неутомимым разумом и, возможно, теперь навсегда останутся размытыми общими картинами, обделенными конкретикой. Только с лета память еще не закрасила свежие впечатления, и, испугавшись, что ненароком забудет и их, Акааши сел за стол и стал записывать основное. Ручка скользила по страницам, оставляя на листках ряд узких наклонных символов и события минувших месяцев. Он писал, хаотично и непоследовательно, обо всем, что запомнилось и должно было запомниться на будущее. О выпускном старшей школы, на который приехал Бокуто, о ночных разговорах на балконах под смех и музыку сокомандников, устраивавших заключительные вечеринки, о последнем в его жизни волейбольном матче, подаче заявления в итальянский университет, летних поездках в Киото и об их двухнедельном путешествии по Тохоку — об океане с морем, о шумных пляжных барах, безумно звездных ночах в поле с палаткой и падающего с кровати в мотелях Котаро, об уморительных попытках Бокуто и Куроо сёрфить и вечном яростном споре за выбор музыки в машине. Он писал все это, не видя строк, и мысленно все еще находился там, в счастливых часах и мгновениях последнего полугодия. Он не заметил, как прошли дни и как он оказался в аэропорте, с отданным багажом и последним этапом проверки, перед тем как сесть в самолет и улететь на другой конец континента. Родители распрощались у входа в аэропорт, и сейчас он в одиночестве стоял посреди холла, не решаясь переступить главную черту. Он ещё надеялся и ждал. — Кейджи! — зал прострелил оглушительный вопль, привлекший внимание отправляющихся и провожающих, но Акааши только облегчённо выдохнул. — Мы успели, слава святым. Бокуто несся к нему на всех порах, сбивая вихрем и крепко сжимая в объятии. Подбежал Куроо, и за ним, еле передвигая ноги и тяжело дыша, докатился Кенма. — Слава мне, который домчал нас сюда через все Токио за каких-то полчаса в такой ливень, — Куроо ухмыльнулся и оглянул Акааши. — Ты уже сдал багаж? — Да, регистрация на рейс закрывается через восемь минут. — Восемь минут?! — воскликнул Бокуто. — Черт, это ничтожно мало! — В том, что мы опоздали, твоя вина, Бокуто-сан, — Кенма все еще не мог отдышаться. — У меня чуть сердце не остановилось, пока бежали. Восемь минут, чтобы проститься с ними на долгие полгода, а может и год. Еще неделю назад он не мог представить, что этот момент действительно наступит, а сейчас он уже стоит одной ногой в самолете и улыбается. — Спасибо, что пришли, — говорит он. Они прощаются тепло и сумбурно, и Куроо с Кенмой оставляют их с Бокуто наедине в оставшиеся три минуты, махнув напоследок рукой. — Вот и все, получается, — говорит Акааши, и в глазах едва заметно поблескивает. — Улетаешь искать свой рай, значит. Гори огнем твой третий Рим, Кейджи. Надо было тебе так далеко замахнуться, — Бокуто сглатывает, но не отводит глаза, запоминая каждую деталь лица напротив. — Я думал также год назад, — Акааши усмехается. — Может быть, ничего не получится, Котаро. Это другая страна и совершенно другой народ, может, меня вообще отчислят после первого же семестра. — Тебя отчислят, только если ты сам положишь на стол деканата заявление об уходе. Но ты этого не сделаешь, потому что все отлично сложится. — Посмотрим. Они немного постояли. Голос объявил окончание регистрации на рейс. — Кейджи, у меня кое-что есть для тебя. — Бокуто сунул руку в карман и достал оттуда мешочек. — Я купил это в Аомори, на фестивале. Это парные браслеты. Наденем их? На его ладони лежало две веревочки, плотно плетеные жгутиком. Это были те самые браслеты, которые Акааши увидел тогда в лавке. — Да, — тихо ответил он, и Бокуто повязал нить ему на запястье. Акааши долго смотрел на браслет. Уже сидя в самолете, он достал блокнот и внес новую заметку о последнем дне. На руки падал свет чистого неба и солнца, всегда находящегося выше мрака и серости, и нить, повязанная на запястье, с подожжёнными концами, светилась морем и летом и пахла морской солью и мёдом, привкус которого запечатлелся на губах прощальным поцелуем. Акааши глубоко вдохнул родной запах и посмотрел в окно. Пока нить цела, Котаро будет рядом. А когда браслеты порвутся, они, несомненно, купят новые.

And in our travels

We found our roads

You held it like a mirror, showing me the life I chose