Глава 9. Мечту?
13 мая 2025 г., 18:00
«У каждого человека под покровом тайны происходит его настоящая, самая интересная жизнь.»
На улице пахло только что пролитым дождём — мокрый асфальт отражал вечерние огни, будто в нём застыли чьи-то несбывшиеся обещания. Погода не радовала который день, но впереди обещали безоблачно, как всегда. Синоптики врут как минимум раз в сутки. Инсин вытер ладонью пот со лба: репетиция выжала до последнего аккорда. Цзин Лю что-то говорила Сэм, ритм которой ещё плясал в походке, пока они шли вперёд — он задержался у заднего входа клуба, пытаясь перекурить без сигарет. И тогда он её увидел. На другом конце переулка, под вывеской, чьи неоновые буквы дрожали от времени, стояла она. Те же вишнёво-фиолетовые волосы, такие, что невозможно спутать даже в толпе. Держала сигарету – и, конечно, она пахла вишней. Всё тело у Инсина словно содрогнулось. Воспоминание пронеслось острым лезвием по позвоночнику. – Блэйд, – её голос прозвучал как скрип двери, за которой давно не заглядывали. – Не думала, что снова услышу, как тебя так зовут. Он не ответил сразу. Только подошёл ближе, чтобы дым не щекотал ему нос издалека. – А ты всё так же выбираешь вкус, как будто каждый день – сцена, – сухо сказал он, но голос был хриплым, предательским. Она усмехнулась. Медленно, с тем видом, будто всегда была на шаг впереди. – Ты ведь когда-то сам сказал, что сцена – это всё, что у нас есть. Помнишь? Университет, подвал с плохой акустикой, ты с глазами, полными Линдси Стирлинг и этой своей мечты. Мы втроём. Ты, я… и Цзин Лю. – Не втроём, – прошептал он. – Ты была там всегда одна. Сначала ты. Потом – всё остальное.***
Тогда, в прошлом, он выбрал себе псевдоним с лёгкостью мальчишки, играющего во взрослые роли. «Блэйд» звучало остро, чисто, эффектно. Как нота, которая прорежет тишину. Он верил в группу. Верил в сцену, в звук, в то, что они смогут пробиться, даже если репетируют в подвале, где пахнет плесенью и чужим потом. Его скрипка тогда звучала ярче, чем разум. Кафка была солнцем и раной сразу. Она держала его за руку — и тянула вниз, улыбаясь. Говорила, как красиво он играет, а потом в ту же ночь разбивала его сны, превращая в тени то, что он считал своим светом. Инсин сгорал рядом с ней — в сигаретах, в криках, в безмолвных обидах. Он творил, будто задыхается. С каждой новой мелодией надеялся, что выведет из неё хоть что-то, что будет добрым. Но доброты не было. Только аплодисменты в голове, которых никогда не случалось наяву.***
Он вернулся в реальность, когда Кафка затушила сигарету о металлический столб и медленно подошла ближе. Она всё ещё умела двигаться так, будто весь мир – её сцена. – Ты выглядишь спокойным, – сказала она, – непривычно. Даже... счастливым? – Потому что теперь я не играю, чтобы заслужить любовь, – он смотрел прямо в её глаза. – А только потому, что сам этого хочу. Она чуть наклонила голову, будто взвешивая каждое его слово. На миг — один только миг — в её глазах мелькнуло что-то человеческое. Потом исчезло. – Тогда, может быть, ты действительно вырос, Блэйд. Он не стал отвечать. Просто развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как в груди тугим клубком растёт странное облегчение. Впервые за долгое время — её голос не звенел в голове до тошноты. Он не сжался от её взгляда. Может, прошлое не исчезает. Но оно перестаёт пульсировать в венах, если его отпустить. Когда он пришёл домой, Дань Хэн спал, свернувшись у стола прямо в своих эскизах, с кистью в руке. И Инсин стоял долго у дверного косяка, наблюдая за ним. Вот она, мечта. Не сцена. Не слава. А тишина. Дом. Человек, который умеет спать спокойно. И, может быть, впервые в жизни он был не просто Блэйд. А Инсин. Настоящий. Инсин аккуратно подошёл к столу, будто боялся разбудить само дыхание. Дань Хэн спал, уронив голову на скрюченные пальцы — кисть всё ещё цеплялась за её деревянное тело, будто была частью сна. Под щеками остались следы от ярко-синей краски, и кое-где на шее проступали тени зелёного. Едва уловимый запах растворителя щекотал ноздри. Блэйд медленно вытащил кисть из пальцев. Отложил в банку с водой. Потом взял влажную салфетку, вытер одной рукой ладони Дань Хэна, а другой — смахнул краску с его подбородка. Хэн застонал что-то невнятное, но не проснулся. Инсин улыбнулся — так, как улыбаются только в темноте, когда никто не видит. Склонился ближе, осторожно подхватил его на руки. – Спи… Я уже вернулся, – почти беззвучно прошептал он. Донёс его до кровати, аккуратно опустил на матрас. Но краска на его собственных пальцах — тёмная, тягучая, будто след от прожитых лет — всё же оставила пятна на простыне. На подушке остался отпечаток ладони — смесь охры и бордо. Инсин провёл пальцами по спутанным волосам Хэна, расправил край одеяла и, уже сидя рядом, на мгновение прикрыл глаза. И тут — она снова.***
Прошлое вспыхнуло без предупреждения. Тесная комната, стены обиты звукоизоляцией, но гул в голове всё равно не стихал. Кафка сидела на подоконнике, держа в руках сигарету с вишнёвым фильтром. Ногти ярко выкрашены, колени поджаты, гитара приткнута к стене. – Ты не понимаешь, – её голос был почти игривым. – Всё это, Блэйд, не про музыку. Это про силу. Кто на сцене – тот правит залом. Кто у микрофона – тот несёт правду. Или ложь, если захочет. – Я играю, чтобы выжить, – тихо сказал он, поправляя смычок. – Нет. Ты играешь, чтобы я тебя не бросила. – Она встала, приблизилась. Медленно, томно, касаясь его скулы пальцем, испачканным в красной помаде. – А это, мой милый, совсем не одно и то же. Он хотел возразить, но не смог. Лишь сжал губы, ощущая, как внутри поднимается липкая волна — не злости, не боли, а чего-то третьего. Того, от чего хотелось бежать, но ноги приросли к полу.***
Он открыл глаза. Квартира снова была тиха. За окном лениво моросил дождь, как будто время стёрлось до шороха капель. Дань Хэн спал спокойно — и этого было достаточно, чтобы Инсин сделал глубокий вдох. Пошёл на кухню, достал две чашки и на автомате налил чай. В горле стояла тень вишнёвого дыма, но он только хмыкнул — привычка больше не держала за горло. – Сладкий? – спросил он в никуда, зная, что завтра Дань Хэн скажет «да» и не вспомнит, что пил его уже сегодня. Он сел на подоконник, глядя, как свет из окон напротив дрожит на лужах, и снова вспомнил.***
Когда всё только начиналось, она взяла его за руку и вывела на крышу. Сигареты пахли вишней и чем-то химически сладким, будто вечер, который хочется забыть. – Первый шаг к свободе — это зависимость, – сказала она с тем своим хищным прищуром. – Странно, да? Инсин усмехнулся, не до конца понимая, а потом она поцеловала его. Не как раньше, не с жадностью или страстью — этот поцелуй был выдохом. Горячим, горьким дымом, переданным через замкнутые губы. Он вдохнул — не сразу, резко. Почти задохнулся. Кафка держала его лицо в ладонях и смеялась, когда он закашлялся. А потом поднесла сигарету к его губам, держа её двумя пальцами — элегантно, будто дирижировала его разрушением. – Дыши, Инсин. Глубже. Хочешь стать легендой — привыкай к пеплу.Он дышал.
Цзин Лю вошла в подвал, где он тогда ночевал после ссоры с Кафкой. Группа разваливалась, как карточный дом, и он лежал на полу рядом со скрипкой. Лицо было в пыли, пальцы — в порезах от разбитых струн. Она молча встала у двери. Потом подошла ближе, присела и вытерла его лоб уголком платка. Как тогда, в детстве, когда он впервые порезался о струну. – Инсин, – тихо сказала она, без упрёка. – Ты сам не заметил, как стал тем, кого она хочет видеть. – Но ведь я любил её, – выдохнул он, словно пытался оправдаться. – Ты не обязан любить тех, кто не любит тебя в ответ. Блэйд не ответил. Только сжал скрипку, прижав её к груди, будто это могла быть его броня.***
А теперь — Инсин снова был здесь. В этой комнате, где пахло красками и теплом. Где на полу лежали эскизы, а в воздухе витало не отчаяние, а будущее. Он вернулся в спальню и лёг рядом, не раздеваясь. Обнял Хэна, как когда-то обнимал мечту. Только теперь она была настоящей. Живой. И тёплой.
