Точная копия

Филадельфия       Ландолет легко катил по Старому парку; уже скрылся из виду Лемон-Хилл. Руфь Бейкер мечтательно вздохнула про себя: хотела бы она когда-нибудь поселиться в таком очаровательном особняке! Вообще сегодня всё казалось возможным, настроение было замечательное. Прогулка удалась на славу, солнце грело еще мягко, так что можно было не опасаться загара или веснушек, ветерок приятно освежал.       Майкл и Эйлин, сидя напротив нее, молча улыбались друг другу и держались за руки; что до Сьюзен, она некоторое время заставляла себя сидеть чинно, а после, как обычно, принялась вертеться и глазеть по сторонам. Глядя на младшую сестру, Руфь только удивлялась, как в их семье могла вырасти девица с манерами певички из варьете. Родители еще пожалеют, что так баловали любимицу-младшую.       — Посмотрите-ка, это же Джоанна Стерлинг! Как поживаешь, Джо? — Сьюзен, свесившись из экипажа, помахала какой-то девице, и та ответила. Майкл поклонился Джоанне Стерлинг, Эйлин, слегка смутившись, тоже ее поприветствовала. Руфи пришлось присоединиться, хотя она предпочла бы сделать вид, что с мисс Стерлинг незнакома. Что у самой благовоспитанной юной леди в Филадельфии может быть общего с вульгарной особой, которая позволила себе нацепить шаровары и разъезжать на велосипеде?       Когда Джоанна Стерлинг скрылась из виду, Руфь еще пару минут молилась про себя, чтобы никто знакомый не оказался свидетелем столь скандальной встречи. А Сьюзен, видимо, было мало: она от души расхохоталась.       — Да, Джо, конечно, и в пансионе была сорви-головой, но все же я не думала, что она рискнет. Шаровары! Велосипед! Смело, как вам кажется? — сестра обвела их всех сверкающими глазами.       — Преступно, я бы сказала, — процедила Руфь.       — Отчего же? — удивился Майкл. — Ездить на велосипеде, я слышал, полезно для здоровья. Кстати, мисс Стерлинг навела меня на мысль. Эйлин, не приобрести ли нам для тебя такую штуковину? Элисон часто болеет, ты подолгу не выходишь из дому. Это неполезно для тебя, дорогая.       Эйлин потупилась с легкой усмешкой, а Сьюзен округлила глаза.       — Ты наденешь шаровары? Ну тогда… О, я даже не знаю, что еще произойдет… Негров признают нам равными?       — Не болтай чепухи, — Руфь не смогла сдержаться.       Майкл и Сьюзен, едва раскрыв рот, могли довести ее до мигрени, но если с существованием младшей сестры приходилось мириться почти всю жизнь, то в появлении среди родственников Майкла, увы, была виновата исключительно Эйлин. И что она, старшая и самая красивая из сестер Бейкер, нашла в неказистом молодом человеке с волосами, как солома, фигурой обезьяны и оттопыренными ушами? В этом сумасброде, не умевшем считать деньги, привечавшем всякое отребье и совершенно не заботившемся о том, что скажут люди?       Впрочем, в эту секунду главным противником Руфи выступала именно Сьюзен.       — Можешь так не волноваться, милочка. Даже если и Эйлин, и я, и мама наденем шаровары и проедем на велосипедах через всю Филадельфию, Чарльз Бьюкейтер все-таки женится на тебе. Ведь он, знаешь ли, издержался, и наследство, которое ты получила от дяди Джорджа, ему весьма кстати.       Руфь вздрогнула от негодования. Маленькая избалованная мерзавка! Никак не может смириться, что Чарльз достался не ей.       Чарльз Дьюитт Бьюкейтер, самый блестящий из молодых аристократов Филадельфии. Самый ловкий на балах, самый быстрый и меткий на охоте, всегда одетый с безупречным вкусом. А как умел занять разговором, чуть щекоча в меру солеными остротами, как изящно сгибал стан, когда, бывало, на какой-нибудь прогулке раскланивался с сидящими в экипаже барышнями. По нему сходили с ума первые красавицы, а Сьюзен считала себя главной среди них. Она, конечно, была недурна собой — в этом Руфь не могла ей отказать. Три сестры были схожи: хорошего роста, стройные, с кожей, белой, как молоко, прозрачными зелеными глазами и очаровательным оттенком волос, напоминавшим осенние листья канадского клена. Но все-таки по сравнению с Эйлин Сьюзен была худа и угловата, а по сравнению с самой Руфью манерам младшей явно недоставало утонченности. Сьюзен была вертушка, а не леди, что сейчас и доказала в очередной раз — в этом, конечно, причина, почему Чарльз не удостоил ее вниманием. Так что Руфь посчитала возможным ответить ей с легким презрением:       — Ты сильно заблуждаешься, если считаешь, будто клеветой можешь омрачить мое счастье. К тому же выставляешь себя в невыгодном свете.       — Давайте сменим тему, — вмешалась Эйлин, — не стоит ссориться перед таким праздником, таким событием.       Она всегда старалась помирить Сьюзен и Руфь.       Неделю спустя Руфь стояла перед алтарем рядом с Чарльзом. Чуть дыша от волнения и гордости, она едва смела смотреть жениху в лицо: он казался ей самым прекрасным, невероятным, точно сотканным из солнечных лучей, лившихся в церковные окна. Сияли в весеннем свете его кудри, свет окутывал всю фигуру. Лицо оставалось в тени, и оттого темнее казались голубые глаза. Спокойная и твердая улыбка тронула его губы, когда он надел Руфи обручальное кольцо. Коснулся ее губ быстро и осторожно: уж конечно, нечто иное было бы неуместным и непристойным во время обряда.       Выходя из церкви, Руфь обвела торжествующим взглядом толпу гостей. Маленькая ручка в белой перчатке по-хозяйски сжала руку жениха. Ее трофей, ее победа. Пусть все кусают локти, и Сьюзен первая. Вон она стоит с застывшей улыбкой, едва сдерживая слезы досады.       Чарльз помог невесте сесть в открытый экипаж. Она еще раз бросила улыбку всей толпе — от самых важных гостей до оборванных зевак. Возвышаясь над всеми, Руфь в этот миг чувствовала себя королевой мира.

***

Корнелл       

— Двое влюбленных на склоне холма сидели погожим днем, Наговориться никак не могли, хоть и были весь день вдвоем…

      Маргарет, забывшись, бормотала старинную балладу. Обхватив себя руками, представляла, как ее укачивает бабушка, от которой только и памяти осталось, что теплые ладони на плечах и тихий напев.       У корней старинной ивы, полоскавшей в речке седые космы, Маргарет сжалась в комок, будто бы так могла снова стать маленькой и защищенной от страшной жизни. От страшного будущего, которое каждую минуту растет внутри нее — точно она носит в себе свою смерть.       Если бы то, что внутри нее, исчезло! Если бы она могла оставить его холодным водам реки и вернуться домой беспечной щебетуньей, какой была прежде. Ангелом, как называл ее Уильям, ведь только у ангелов, говорил он, так золотятся волосы и отливают прозрачной синевой глаза, и ходит Маргарет, точно летает. Чистой, как одна из птичек, что перекликаются в лесной чаще. Так и они аукались здесь с Уильямом в тот солнечный полдень, когда…       Неужели именно в тот день и час зародилась ее погибель? Неужели ей придется платить за трепетную тайную радость, за счастье смотреть в синие глаза Уильяма, распахнутые от восторга — платить горем, позором, может быть, голодной смертью? Но почему он оставил ее? Он же говорил, что они покинут город вместе — уйдут в огромный мир, такой бесконечно яркий и разный! А теперь он пропал, как в воду канул. Маргарет легла щекой на ивовый ствол, прислушалась к тихому шуму. В омуте вода холодная до сих пор. От мысли об этом сжалось сердце — почему-то так же, как при мысли о будущем. Так куда же ей? В один омут или в другой?       Ветки захрустели под чьими-то грубыми шагами. Маргарет встрепенулась. Ничего, просто Кит Доусон, как обычно, ломает все на своем пути.       — О, Мэгги! Привет.       Скрестил руки на груди, а сам носком ботинка чешет ногу. И щеки покраснели. Как всегда, делает вид, будто наткнулся на нее случайно.       — Слыхала, что Билли убрался?       Как обычно, как обычно! Знает же: она не терпит, когда Кит говорит об Уильяме. Нет, нарочно заводит речь!       — Эй, ты чего?       Видно, Маргарет сама не заметила, как зажала уши. Кит уже навис над ней, взял за руку грубой лапищей — бережно, правда.       — Я про него тебе не буду плохое говорить, Мэгги.       Низкий, тягучий голос Кита она слышала, даже не опуская ладони. Он смотрел на нее, точно и любовался, и… жалел?       — Я только скажу, что он друзьям хвастался про тебя. Мне Хью передал. «Не может быть!» Маргарет вся задрожала, хотела отшатнуться, но сильная рука Кита удерживала ее на месте. Мягко держала, но так, что не вырвешься.       — Еще про тебя… сплетничают, что ты от Билли в тягости. Наверное, он потому и убрался.       В тягости — да, в ужасной. Но еще тяжелее, когда об этом говорит Кит, к которому Маргарет и раньше могла быть только добра, а Уильям выучил его презирать.       — Я тебя люблю незнамо как. Ты, конечно, не моего полета птица, Мэгги, но только по совести-то, не обижайся: теперь это не в счет. Надо, чтобы рядом с тобой кто-то был, а у тебя и никого. А я бы тебя никому в обиду не дал. И про ребенка сказал бы, что мой. Да мы и вовсе могли бы уехать хоть куда, хоть в Чиппева-Фоулз вот! Там на лесозаготовках народ всегда нужен.       Маргарет закрыла лицо руками. «Ну вот и третий омут появился».