Точная копия

      На рассвете, когда Руфь окоченела почти до смерти, до них наконец добрался какой-то пароход. По сравнению с «Титаником» он казался настоящим убожеством, но Руфи уже не было дела до того, сможет ли она остаться в каюте одна и достаточно ли чистая и мягкая у нее постель. Смертельно уставшая, почти не в состоянии пошевелиться, она ждала и от Молли Браун, и от Каледона, который вскоре нашел ее, одного: вестей о Розе.       Кэл принялся было рассказывать, как он отыскал Розу на «Титанике» и пробовал усадить в одну из последних шлюпок, но она снова убежала — однако Руфь прервала его. Она не могла слышать этого. Она не хотела верить, что вчера среди сотен криков тех, кто оказался в воде, их воя, их отчаянной мольбы и проклятий звучал голос и ее дочери. Может быть, Роза звала ее, верила, что мать вернется за ней…       Но ведь рулевой сказал, утопающие только перевернут шлюпку. Они бы просто не успели добраться до Розы. Еще он сказал, что те, кто в воде, умирали очень быстро. Руфь не смогла бы помочь.       Но все-таки она не хотела верить, что Роза осталась там, в океане… мертвая. На корабле было столько мужчин, неужели никто не позаботился о ней, такой юной, нежной, прекрасной? Никто не остановил ее безумные поиски негодяя Доусона и не усадил в последнюю шлюпку хотя бы силой?       Видимо, нет — никто, никто. Все оказались бессердечными животными, все бросили ее девочку. Молли Браун, наведываясь к Руфи в каюту, только грустно качала головой. Каледон больше не показывался — не одной Руфи смерть Розы разбила сердце.       Смерть… Ее девочки не стало в семнадцать. Руфь не увидит, как в церкви Розу целует жених, не будет держать дочь за руку, покуда та рожает своего первенца. Все годы, отданные ей, были зря, всё пошло прахом. Всему пришел конец.

***

      В Нью-Йорке Руфь встретили Сьюзен и Элисон. Неделю обе сестры прожили в тесной квартирке племянницы. Элисон добилась от врача в своей больнице какого-то снотворного, от которого Руфь отлично спала, но Сьюзен держала заветный порошок у себя и выдавала Руфи только на ночь, по чуть-чуть.       Они пробовали говорить с ней о Розе, о «Титанике», но Руфь попросила их этого не делать, по возможности оградить ее от всех напоминаний и прятать газеты. Она и так каждую минуту помнила, насколько непоправимо случившееся. И до процесса, до расследования, о которых столько твердила Сьюзен поначалу, Руфи не было дела. Она охотно вырвала бы сердце каждому, виновному в смерти Розы — от Доусона до тех, кто придумал этот проклятый корабль и кто его вел, она с радостью увидела бы их на эшафоте. Но все равно они уже в аду. Разве что Чарльз там спросит у них, что они сделали с его дочерью.       Потом Сьюзен увезла Руфь в Филадельфию, однако поселила у себя. Руфь не могла пока переступить порог своего дома, хотя и его, и ценные вещи пришла пора выставлять на продажу. Всем этим стала заниматься сестра и какой-то ее хороший знакомый, которого она представила Руфи, как адвоката.       От остальных знакомых, от их посещений, навязчивых соболезнований и плохо скрытого злорадства Сьюзен живо отделалась, и Руфь была ей за это искренне благодарна, пусть выразить это и недоставало сил. Каледон прислал чек с некоторой суммой. Руфь написала ему, поблагодарив за заботу и попросив больше о ней не беспокоиться.       Уже и май близился к середине, но Руфь по-прежнему неохотно покидала комнату, даже неохотно поднимала портьеры. На что ей любоваться? На улицы города, в котором все напоминает о погибшей дочери, об умершей сестре, о том, что Руфь никогда не была любима? Да еще о нелюде, разрушившем ее жизнь восемнадцать лет назад. Улыбчивое солнце было равнодушно к ней, щебечущие птицы точно смеялись над ее горем. Белое кружево садов напоминало о подвенечном платье, которое Роза так и не надела.       И вот однажды их приехала навестить Элисон.       Она накануне, позвонив, просила не встречать ее, а утром Сьюзен кто-то срочно вызвал, так что, когда Элисон появилась в их доме, встретила ее только Руфь. Элисон в первый момент, кажется, растерялась, но сразу кивнула себе.       — Что ж, тем лучше. Тетя Руфь, присядьте, пожалуйста.       За то не слишком долгое время, что племянница училась и потом работала, в ней появилась какая-то неприятная прямота и сухость, а ее негромкий голос порой звучал так, точно она не допускала возражений. Все это в ней раздражало Руфь, но сейчас она почему-то подчинилась Элисон.       — Тетя, вы хорошо себя сегодня чувствуете?       — Вполне, благодарю.       Элисон, тем не менее, достала нюхательные соли и лишь после этого твердо проговорила:       — Тетя, Роза жива. Сейчас она у меня в квартире.       Воздуха резко перестало хватать. Стена напротив поехала прямо на Руфь, потом откатилась снова. Пришлось вцепиться в подлокотник кресла.       — Что? Как? О, Боже…       Элисон быстро и деловито сунула ей соли, распустила корсет, растерла руки. Открыла окно пошире и села рядом.       — Я встретила ее неделю назад. Не хотела, чтобы вы узнавали по телефону. Вот, Роза передала вам это.       И Элисон достала из дорожной сумки, которую почему-то не отдала горничной, сверток тонкой ткани, по которой можно было скорее угадать, что когда-то она была лавандового цвета. Стиснув платье Розы, Руфь кусала губы, из последних сил сдерживая слезы.       — Я хочу увидеть ее.       Элисон на мгновение опустила ресницы.       — Простите, Роза пока не хочет видеть никого. Я дала ей слово, что вы со мной не приедете.       В ее голосе слышался тот же тон, что у Майкла, когда он отказывал, но смотрела Элисон с тем же состраданием, с каким смотрела бы Эйлин.       — Ей нужно время, тетя. Она вас простит.       Руфи было уже все равно, что ей говорили. Счастье, пока неосознанное, подступало, лишая наконец сил сдерживать слезы. Она смогла лишь спрятать лицо в мягкой лавандовой ткани — как спрятала бы на плече у дочери.       А Элисон гладила тетку по волосам, которые с середины апреля будто бы снег припорошил, по вздрагивавшему плечу — и думала, что сделает все, чтобы помирить ее с Розой. Потому что у добрых и злых одинаково болят и тело, и душа. Потому что в потухших глазах тетки и кузины она видела одинаковую опустошенность — ту же, что и во взгляде отца со смерти матери и до дня, когда прозвучал в лесу одинокий выстрел.       А еще она думала, что тетке не стоит рассказывать пока, какой Роза явилась на пороге госпиталя как раз в смену Элисон. Исхудалая, в тесных ей обносках с чужого плеча, она почти тащила на себе бродягу, которого в пьяной драке ранили в живот. Роза не знала его, просто случайно оказалась рядом и единственная помогла добраться до госпиталя — в этом была она вся.       Увы, спасти бродягу не удалось. Уже когда стало ясно, что все кончено, когда черты его застыли, как не застывают у живых, Элисон почудилось, будто она когда-то уже видела это тонкое, хоть и обезображенное тяжелой жизнью лицо. Но вспомнить, где он мог ей встретиться, разумеется, не смогла.