Точная копия

      Возвращаясь в каюту, Руфь уже не надеялась, что застанет дочь там. И все же Роза успела там побывать, и очевидно, не одна. Диванчик почему-то был передвинут так, что на него падал свет, а на столике валялся набор карандашей и кипа каких-то набросков. Руфь поколебалась, стала перебирать ее с брезгливым любопытством.       Роза, безусловно, преувеличивала вчера, нахваливая за обедом талант Доусона, да и сам он не имел права на такую самоуверенность. Изображенный им сброд показался Руфи на редкость уродливым, а когда она дошла до рисунков обнаженных бесстыдниц, то гневно отшвырнула рисунки прочь. Неужели ее дочь и эти рисунки видела? И ее не оттолкнуло, что Доусон — такой развратник?       Руфь повела плечами. Она немного поколебалась, но все-таки заставила себя проследовать в личную каюту дочери. Раз уж миновать беду не удалось, нечего прятать голову в песок, лучше знать все.       Первое, что бросилось в глаза в каюте дочери — синее бархатное платье, сброшенное прямо на пол. Рядом лежали комисолька и корсет: видимо, дочь как-то смогла освободится от него, но надевать снова не стала. Со стула свешивался небрежно брошенный черный пеньюар — отвратительная вещь, совсем не подходящая для приличной девушки, но не возвращать же Сьюзен подарок. Однако больше ничего из белья Руфь не увидела. Не было лавандового чайного платья, которое Роза так любила: видимо, именно в него переоделась дочь после того, как… Но постель была застелена, даже не измята! Может, это… Это случилось на том диванчике? Но тогда ради чего передвигать его поближе к свету? Хотя кто знает этих распутников, какие извращения им придут в голову. «Если уж они не останавливаются перед тем, чтобы совратить собственную сестру…» Мороз пробежал по коже, когда Руфь вспомнила, в какой грех впала дочь. «Она не знала, она не виновата… Это все он».       Как раз вернулись обе горничные. Труди было приказано прибраться у Розы, а Кэтрин стала переодевать Руфь для отдыха.       Горничная уже расчесывала ей волосы, когда раздался странный скрежет.       — Нас качнуло, мэм! — воскликнула обычно спокойная Кэтрин. — Кажется, это в первый раз за все плаванье.       Руфи сильнее стало не по себе — если человеку в ее положении может быть еще более тревожно — но она помнила, что перед прислугой не надо показывать чувств.       — Я хотела бы, чтобы вы не отвлекались. Это надежный корабль, с ним ничего не может случиться.       Когда она услышала, что вошел Каледон, то на секунду почувствовала облегчение — и тут же страх вернулся с новой силой. Что же он решил? Он простит Розу или все-таки…       Каледон вскоре заглянул к ней — холодный, бледный, сосредоточенный.       — Роза привела этого негодяя в каюту, и он обокрал меня. Я вызвал судового полицейского.       Последовал ли Каледон ее совету, или Доусон действительно проявил свои наклонности? То и другое казалось Руфи одинаково возможным, и признаться, ей было даже все равно. Главное — вот-вот Розу вернут ей, а гнусный негодяй получит то, что не получил его отец. Таких нелюдей надо показывать в зверинцах.       Правда, процесс, огласка… Чарльз уверял ее, что в случае поимки Джонсона заплатит кому-нибудь в полиции, чтобы Джонсона как можно быстрее убили в тюрьме или еще по дороге. Пойдет ли на это Кэл? Надо будет это обсудить с ним как можно скорее.       Но пока Розу и Доусона еще даже не нашли. Руфь присоединилась к Каледону и старалась подавить волнение, даже позволила себе немного бренди: все же она не была готова к тому, что однажды ее имя и имя ее дочери будет связано с полицией.       Отвратительно видеть, как эти люди обшаривают каждый дюйм, даже позволяют себе что-то говорить… Это, впрочем, Каледон быстро пресек.       И тут те, кого искали, явились сами. Роза, действительно в лавандовом платье, простоволосая, выглядела по крайней мере смущенной и растерянной, а вот Доусон глядел без капли раскаяния, нагло и угрюмо — типичный бандит. Непримиримый, безжалостный враг, с которым можно было бороться только насмерть.       Но как он сразу перетрусил, как принялся визжать и отбиваться, когда его уличили в краже! Ожерелье с прекрасным синим бриллиантом — Руфь еще только слышала о нем от дочери, но не видела — обнаружилось в кармане пальто, которое он, конечно, тоже украл. Даже Роза не могла отрицать очевидное. Ее девочке пришлось пережить тяжелый удар. Роза застыла, раздавленная обманом. Руфь подошла к ней и положила руку на плечо. Злорадство при виде Доусона, которого полицейским пришлось буквально выволакивать из каюты, почти мгновенно уступило место гневу, отвращению и боли за дочь.       И все же Роза сама еще поймет: так лучше. Руфь, подумав, решила, что, если бриллиант подбросили по распоряжению Каледона, это хороший знак: стало быть, он намерен бороться за невесту. Если же Доусон действительно украл… Ну что ж, его устранили, и теперь у Розы есть шанс заслужить прощение жениха.       Руфь вышла, чтобы не мешать им объясниться.       Почти тотчас же, однако, к ней постучался стюард, велел одеться потеплее, надеть спасательный жилет и выйти на шлюпочную палубу. Руфь только вздохнула: так всегда — в жизни женщины ни минуты покоя. То большие потрясения, то мелкие неприятности.       Конечно, спешные сборы вылились в суматоху, да еще с такой бестолковой прислугой. Уже когда все вместе покидали каюту, Кэтрин спохватилась, что забыла в каюте брошь Руфи. Ее отправили искать брошь, ждали минут пять, дальше Роза занервничала, и Каледон позвал Кэтрин назад.       Труди тоже отличилась: мало того, что даже не убрала Розе волосы, так еще и не удосужилась разыскать какую-нибудь шляпку или шарф. Дочь так и шла с непокрытой головой — хорошо еще, что надела пальто. Между тем ночи были еще холодные, и Руфь не была уверена, достаточно ли тепло одета сама. Поэтому она послала горничных включить отопление и приготовить чай: погреются все вместе, когда вернутся.       И со шлюпками «повезло»: предстояло сесть именно в ту, где уже устроилась Молли Браун. Руфь не сдержала нервный смех:       — Надеюсь, места в шлюпках предоставляются в соответствии с классом?       Она никогда не видела дочь в такой ярости. Роза схватила ее и чуть ли не встряхнула, глаза стали, как у помешанной. Она и вправду несла какую-то чепуху про холодную воду и половину пассажиров. К счастью, Кэл смог ее урезонить. Роза замолчала, выпустила Руфь, а Молли Браун помогла залезть в шлюпку. Очередь была за Розой, но та оцепенела, следя за полетом зачем-то запущенной ракеты.       А потом посмотрела на Руфь в упор и отчеканила:       — Прощай, мама.       Руфь даже сначала не поняла, что Роза имеет в виду. Она велела ей сесть в шлюпку, повторила это строже, перешла на крик — но дочь бросилась бежать. «Вода холодная… Половина пассажиров погибнет…» Недавние слова дочери отчетливо всплыли в памяти. По дороге на шлюпочную палубу Роза о чем-то говорила с конструктором корабля и осталась очень подавленной… Выходит, он сказал ей, что корабль…       — Роза, вернись!       Но дочь не слушала. Каледон догнал ее, схватил, но Роза вырвалась. Руфь, стоя без опоры в шлюпке, ничего не могла сделать. И тут она чуть не упала: дно под ногами дрогнуло. Шлюпку стали опускать.       — Нет, подождите!       Офицеры тоже не слушали. Шлюпка шла вниз. Руфь вцепилась было в борт, но ее слабые руки тут же соскользнули. Молли Браун усадила ее на место:       — Тише, успокойтесь. Ничего уже не поделаешь.       И добавила, точно спохватившись:       — Кэл ее найдет.       Руфь чуть не застонала. Как он найдет ее на этом огромном корабле? И… будет ли искать? Конечно, Майкл остался бы с Эйлин, оба они предпочли бы утонуть вместе. Но ведь они никогда не оскорбляли друг друга так, как Каледона оскорбила Роза.       Но дочь не сделала бы этого, если бы не Доусон! И сейчас, конечно, она побежала к нему — если не освободить, так умереть с ним вместе. Наверняка так и будет. А еще вероятнее, Доусон спасется за ее счет и оставит ее умирать.       Его отец когда-то отнял у Руфи честь, спокойствие, вымогал деньги. А сын отобрал самое дорогое, то, в чем заключалось и будущее, и надежда, и лучшие моменты в прошлом: ее дочь.       Руфь вдруг ясно ощутила вместо холодного жесткого весла, которое вложила ей в руки Молли — мягкое и теплое детское тельце. Вместо узкого воротника ее шею будто бы охватили слабенькие пухлые ручки. Как доверчиво когда-то к ней жалась дочь! Какой была довольной, когда подросла и Руфь хвалила ее за прямую осанку и аккуратно расстеленную на коленях салфетку!       А первый бал Розы… Сколько было хлопот — и все же, когда дочь в белом платье закружилась по залу, уже такая женственная, грациозная, для Руфи это был самый счастливый миг. Для Чарльза, кажется, тоже, и даже больше. Он не выдержал и на один из танцев пригласил дочь сам, и плясал, точно молодой, а глаза светились такой гордостью! Кажется, теперь с корабля доносилась та же мелодия, что играла тогда. Жаль, для мужа тот бал стал последним: невоздержанная жизнь дала о себе знать, и через два месяца Чарльз мгновенно убил удар.       Ему было всего сорок семь — как все говорили, чудовищно мало. А Розе семнадцать — как же возможно, чтобы она умерла? Но ряды иллюминаторов «Титаника» светились все ближе к воде.       «Молитесь все за мою девочку! Эйлин, в раю с ангелами, Чарльз — может, Бог услышит и молитву грешника… Молитесь, чтобы она спаслась!»