Странные привычки

***

Благодаря десяткам откровенных разговоров, которых Саэ всеми силами учился переставать избегать — иногда даже через силу, поскольку решать всё словами он не умел и не особо умеет сейчас, — ему удалось выяснить, чем занимался Рин в его… отсутствие. И речь сейчас не про выматывающие напрочь тренировки, не про пробежки, медитацию и иже с ними, нет. Саэ имеет в виду более конкретный случай. Системный случай, с регулярными рецидивами, спровоцированными заскоками, эмоциональным выгоранием и прочей ерундой, про которую постоянно говорят бравые психологи с дипломом об окончании супер-эффективных курсов. Да, Саэ подразумевает расчленёнку. Грёбаные, мать их, сплэттеры. Стоит только попытаться представить, что происходило на экране и в черепной коробке Рина сразу после нажатия кнопни «Плэй», как уложенные волосы встают дыбом, а в желудке появляется что-то липкое, тяжёлое и холодное, напоминающее нож или лезвие топора, вогнанное туда отбитым на голову мясником. Холодное оружие — неотъемлемый спутник каждого такого фильма. Каждый такой фильм — неотъемлемый спутник Рина, пересмотревшего их десятки, если не сотни раз. Саэ раздражённо морщит нос, тщательно расчёсывая медные пряди перед ростовым зеркалом. Вряд ли просмотр такого убийственного контента не отразился на психике его брата. Очень вряд ли. Зубья расчёски отделяют спутанные феном волоски друг от друга, отдавая в голову неприятным хрустом. Внимательный взгляд Саэ блуждает по чёткому отражению, то и дело наталкиваясь на фигуру Рина, корпящего над подошвой кроссовок у бортика ванной. Складки на его футболке то натягиваются лучистыми линиями — когда он снова хватается за щётку, — то размягчаются и выравниваются на лопатках — когда он оценивает результат своих стараний. Из-под ворота — между сбритым пушком на загривке и тёмной тканью — виднеется бледнеющий засос. Длинные тонкие пальцы вздрагивают, перехватывая ручку расчёски поудобнее, Саэ деловито фыркает на самого себя и отворачивается к стене. Да, он немного переборщил, когда они менялись позициями в постели, и что дальше? Рину в любом случае нравилось до такой степени, что он растекался по простыням, вжимал голову Саэ в скользкую от влаги шею и не мог сдерживать сорванный голос. На самом деле — отступая от темы секса, — Рину всегда нравится что-то странное. Иногда вязкие, как клей, туманы, иногда проливные дожди, иногда чёртовы полярные совы с огромными глазами и смешными клювами, видео с которыми он постоянно отсылает Саэ в личку, пока тот катается по интервью и тренировкам. Порой Рин любит сытные завтраки, порой — подтаявшее мороженое. Почти как в детстве, но размазанное по пальцам или члену Саэ, что явно выходит за все существующие рамки приличия и напрочь перечёркивает их невинные воспоминания. Порой он не может отлипнуть от горячего какао, порой он не отлипает от самого Саэ, не давая ему выпить свою порцию из-за крепких объятий и ретивых попыток пробраться под халат или футболку. Не для того, чтобы пристать, а для того, чтобы поспать. Да, Рину всегда нравится что-то странное, необычное, из ряда вон выходящее и априори осуждаемое подавляющим большинством. Самое любопытное в этой одержимости то, что Рину с его аппетитами категорически похуй на чужое мнение. Если это не мнение его любимого во всех смыслах брата, разумеется. Медный волос искрится под мягким светом потолочных ламп, Саэ задумчиво облизывает губы, кладёт расчёску на тумбу и лезет в шкаф за олимпийкой. Из ванной шумит вода — Рин, по всей видимости, тоже заканчивает наводить порядок со своей обувью. Со своей обувью, с обувью Саэ, со шнурками, которые ему вдруг захотелось перешнуровать на обеих парах и поменять на новые. Он такой ответственный, когда дело косвенно относится к их взаимоотношениям, что сложно даже сказать, хорошо это или плохо. Молния застёгивается под самым подбородком, Саэ одёргивает резинку и поправляет манжеты, мысленно сверяясь со временем, оставшимся до выхода. Не то, чтобы они были крайне ограничены в сроках в межсезонье, но ориентировочные пятнадцать минут важно держать в голове, дабы не застрять в спальне или на столе посреди их небольшой кухни до самого вечера. Потому что дилемма временных рамок заключается в том, что Рин любит брать Саэ везде, где ему приспичит. Любит брать с тягучими, обезоруживающими прелюдиями. Без капли стыда и смущения. Невзирая на обстоятельства. Он не груб, скорее напротив — до боли заботлив, осторожен и аккуратен настолько, что вечно трясётся над самочувствием Саэ, подкладывая под голову, копчик или ягодицы что-нибудь мягкое. Да, Рин чрезвычайно щепетилен в вопросах их близости, и это ещё одна странность, которую успел подметить Саэ. Чтобы научиться понимать этого Рина — далеко не того наивного мальчишку, улыбавшегося по каждой мелочи, — Саэ приходится постоянно выходить из зоны комфорта, переступать через свои якобы незыблемые принципы, наблюдать и анализировать. С разбором матчей на технические составляющие, признаться честно, возиться стократно легче. Саэ небрежно бросает в карманы широких штанов мобильный, ключи, паспорт, кошелёк — в такие помещается всё подряд, пускай это и не статусная классика, — и оборачивается на тёмную фигуру на фоне светлого кафеля. Итак, Рин. Рин, Рин, Рин, его горячо любимый младший братишка, ужиться с которым хочется так же сильно, как и бросить изрядно надоевший футбол. Ему нравится что-то подозрительно-странное, наподобие одинаковых вещей, кружек, тарелок и даже носков — дурацких носков с какими-то нелепыми принтами, — идею-фикс на покупку которых он приобрёл почти сразу после их примирения. В грудине отчего-то теплеет, руки начинают зудеть сами собой, прося прикоснуться. Саэ поддаётся с такой лёгкостью, что даже не замечает, как оказывается позади широкой спины Рина. Ладони расслабляются, под изящные, обожжённые многочисленными падениями на траву пальцы попадают мягкие швы хлопковой футболки. — Рин, — расклеив плотно сомкнутые губы, тихо зовёт Саэ. — Ты скоро? Выжатые прошедшей ночью яйца до одури приятно тянет от осознания того, как резко каменеют рельефные мышцы под слабыми касаниями. Гладкий волос отливает цветущей у побережья ряской, Рин с дрожью выдыхает и замирает над раковиной с щёткой и кроссовком в намыленных руках. — Ещё несколько минут и закончу, — глухо отвечает он, не обращая внимания на то, как по предплечьям течёт густая пена. Саэ нарочито нерасторопно ведёт ладонями врозь от его шеи и щурится. Рин хрустит спиной. Сквозь ещё одно зеркало можно разглядеть, как расширяются его неподвижные зрачки и краснеют щёки. Пожалуй, Саэ тоже нравятся странные вещи. Например, ему нравится чувствовать непоколебимую власть над таким мрачным и отчуждённым ото всех Рином, чьи глаза горят только для него. Чьи чувства отданы только ему. Чьи объятия и всевозможные старания адресованы только ему. Сердце гулко бьётся в груди. Член твердеет в предвкушении. Сухие губы щекотно прижимаются к бледно-жёлтой отметине на шее. Рин выдыхает через рот и немного пригибается. Пальцы греет кожа над его ключицами, Саэ поднимается на носочках, целует снова, добираясь до живой венки на шее. — Что ты собрался делать? — снизив громкость голоса, робко спрашивает Рин. Но разговаривать — или отвечать на риторические вопросы — у них не слишком принято. Саэ слушает его участившееся дыхание, приопуская веки. Проскальзывает к телу через низ футболки кончиками пальцев под стук падающих кроссовок. Щупает напрягшийся пресс, поддевая ткань ладонями. Жмётся к ровным лопаткам грудью. Рин сдаётся моментально, и Саэ сполна упивается тихим стоном, который отпускает его горло. Когда такое происходит без особых предупреждений, Рин размякает быстрее свежего печенья. Он плавится, он слабеет, будто бы догадывается, что его старшему брату до дрожи нравится скользить ногтями вдоль пояса брюк, наслаждаясь реакцией его тела. Саэ прикасается едва уловимо, распаляя каждый нерв, щупает талию и поясницу, замечая, как его талантливый, непоколебимый и якобы бездушный брат откидывает голову назад и рвётся за поцелуем. У них всего пятнадцать минут до выхода, возможно, уже десять, но кого это волнует? Уж явно не Рина, чья выпирающая ширинка недвусмысленно-удобно ложится в руку Саэ. Он с нескрываемым удовольствием прихватывает приоткрытые губы и драконит твердеющую плоть, массируя её через туго натянутую ткань. Кажется, они оба очень странные, раз не могут обойтись без этого. Или же странные как раз те, кто не любит влетать поясницей в край стиралки, страстно сплетаясь языками с тем, кого они любят. Пластик врезается в кожу, Рин путается в своей чёлке, жарко сопит в щёку, выгибая длинную шею. Его жадные руки подхватывают Саэ под крепкие бёдра, удачно огибая разбросанный по боковым карманам хлам, пока кипяточный язык широко скользит по раскрытым губам, старательно вылизывая. Мокрые поцелуи — нечто. Саэ гладит Рина по волосам, перебирая пряди, и ему до мурашек нравится, что тот вклинивается между колен и раздвигает их как можно шире. Его шумное дыхание сбивается быстрее, чем раздаётся жужжание одной из молний, его густая чёлка пропитывается испариной и прилипает ко лбу, и Саэ аккуратно отодвигает её пальцами. Пронзительный, чуть вмазанный взгляд переливается такой невыносимой нежностью, что Саэ решает не издеваться, проверяя Рина на выдержку — лишь ласково глядит из-под ресниц, запуская прохладную ладонь в духоту его трусов. Наверное, Рин и впрямь обладает какими-то мазохистскими замашками, потому что никто другой не стал бы так просяще мять ягодицы сквозь плотный слой ткани и жалобно скулить, гуляя языком по нёбу, пока ему медленно наглаживают влажную, шелковистую головку. Большой палец размазывает крупные капли смазки, Рин ведёт бёдрами, напрашиваясь на ускорение процесса, и Саэ не выдерживает. Саэ срывается губами вниз, обхватывает прыгающий кадык, упиваясь тем, как пошло хлюпает между его пальцев, и как мелко трусит разомлевшего Рина, роняющего лоб ему на ключицы. — Саэ, пожалуйста, — почти скулит он, потираясь виском о шею. С тонких губ Саэ срывается беззлобный смешок. Как можно быть такой неженкой? Это же, блять, чертовски тяжело. Не тяжелее желания развернуть Рина лицом к стене, окончательно спустить штаны и взять прямо здесь. Насадить на свой член до упора, прижаться головой к сведённым лопаткам и сцеловать всю соль с кожи, забив на их распланированный выходной, разумеется. Но Саэ не такой сумасшедший. Саэ терпит. Саэ, чёрт побери, тычется щекой в мягкие, пышные волосы, и стоически терпит тяжёлое дыхание вперемешку со стонами, в которых легко различить его имя. Рин шумно глотает слюну и напрягается, пока его брат продолжает блуждать кулаком вдоль горячей, каменной плоти, которая охотно отзывается на каждый поступательный толчок. Саэ не стоит отвлекаться на руки Рина, исступлённо сминающие его бока сквозь одежду. Не стоит обращать внимание на громкий треск воды, разбивающейся о раковину. Не стоит думать о том, как пересыхает во рту и пустеет в голове из-за того, что Рин взвинчивается стальной пружиной, хрипит тихое «люблю» в губы, и разбрызгивает горячее и вязкое в любезно подставленную ладонь. Сердце бьётся так, будто вот-вот лопнет, и у Саэ, ловящего обмякшее тело чистой рукой, есть куда более весомая проблема, но прикасаться к ней сейчас не нужно. Не нужно, да. Достаточно просто ухватить мокрые от слюны губы своими, вжаться раскрытым ртом в рот Рина, и поцеловать снова, а затем провести рукой вдоль ровного позвоночника и зарыться в мягкие, шелковистые пряди на затылке. Рину же нравится, когда они так ласкаются, иначе бы он не стал пылко отвечать и зажимать Саэ снова, подцепляя эластичный пояс, прижимающийся к невыразительной, но до безумия любимой талии. Судя по тому, как трепетно Рин жмётся нос к носу, оттягивая резинку белья, им с Саэ достанется красная карточка.

***

Ладно, допустим, они выбились из графика на час. Или даже на два. К тому же, им пришлось принять душ, ещё раз помыть кроссовки — а вместе с ними и пол в ванной, — и сменить одежду, но какая разница? Зато у Рина теперь есть новый засос на самом видном месте, дурацкая улыбка на распухших от поцелуев губах, и чёткое — обусловленное, скажем так, вынужденными обстоятельствами — нежелание сидеть на месте. — Наверное, нам нужно было вести себя спокойнее, — бормочет он под нос, захлопывая дверь в такси. Впрочем, у по дефолту непроницаемого Саэ со спокойствием всё в порядке — в запасе есть бодрое настроение, почти что зверский аппетит и трясущиеся от напряжения ноги. — Наверное, — скупо отвечает он, разминая ноющие икры пальцами. Ещё бы они не ныли и не тряслись — удержать на весу своего младшего брата, переросшего Саэ не только ростом, но и мышечной массой, практически невозможно. Но Саэ на то и Саэ, чтобы находить выход в самой трудной ситуации. По этой же причине у него теперь подрагивают руки, только он абсолютно не парится на этот счёт, поскольку может разместить одну из них на дверце внутри салона такси. Заморачиваться насчёт второй тоже нет толку — от неё не отлипает Рин. Саэ хмыкает в ладонь, чувствуя, как бережно тот держится за предплечье. Здорово, что водитель не замечает, как они прижимаются друг к другу плечами и переплетают пальцы. Или замечает, но игнорирует — если не слишком присматриваться, то и не поймёшь, что Рин и Саэ родственники, а отношения двух парней в Европе являются вполне законными. Стоит только решить, что всё в порядке, как боковое зрение ловит любопытный взгляд в салонном зеркале. Саэ резко хмурится, стреляя глазами в чужую переносицу. Водитель сразу же отворачивается, устремляя всё внимание на дорогу, а рука Рина сжимается чуть основательнее, потому что он наверняка уловил эти бессловесные гляделки с таксистом. — Забей, — буркает Саэ себе под нос. Рин хмыкает. В любом случае, этот тип у баранки такой же странный, как и они двое — нормальный человек не будет заниматься извозом по такой жаре, ещё и в чёрной кепке. Острый кулак увереннее подпирает щёку, Саэ выглядывает в окно, считывая один из сотен маршрутов, ведущих от их дома. Осторожно высвобождает руку, принимаясь неспешно перебирать подушечками вдоль костяшек Рина под тихую музыку из колонок. Кожа прохладная из-за работающего кондиционера, приятная и мягкая, несмотря на то, что Рин неоднократно рассказывал, как сбивал её о стены, когда было очень плохо. Плохо. Ему действительно было плохо. И это ещё слабо сказано. Саэ прикрывает веки, упираясь коленом в чужое бедро, слышит нервный смешок, от которого ёкает сердце, щекотно оглаживает косточку на запястье Рина, и крепко задумывается. Рин, его младший братишка, тот самый Рин, что пялился на него с разинутым ртом в далёком детстве, делал очень много непонятных Саэ вещей, пока они были порознь. Нарывался на драки, мучая физическое тело и неощутимое собственное «я», пил до потери координации, чтобы забыться, следил за его соцсетями с основного и левого аккаунта, опасаясь попасться на глаза, и даже коллекционировал его фотографии у себя в галерее. Ну и дрочил. Ну и ревновал ко всем подряд, мечтая придушить любого, кто касался Саэ. Пальцы поднимаются всё выше, вычерчивая круги и ломаные линии по руке Рина. Подушечки осязают каждый волосок, каждую мурашку, и Саэ надеется, что он абсолютно счастлив. Потому что тот Рин, которого он подбирал с обочины своей жизни, чуть не загрыз самого себя. Шутка ли, что вместо самоуничтожения он реально смотрел сплэттеры, слэшеры и кучу всякого аналогичного дерьма, чтобы загасить свой хронический стресс? Не шутка. Ни капли не шутка. На сеансах у психотерапевта, куда Саэ затащил его за шкирку — в прямом смысле, кстати, ведь Рин с мольбой в глазах отказывался вставать со стула и заходить в кабинет, — бедолага практически с боем отвоёвывал своё право продолжать увлекаться подобного рода чернухой. Предположим, сидевший рядом Саэ тоже был не совсем согласен с тем, что это… увлечение нужно было ограничивать до минимума и заменять чем-то другим — с их работой и их контрактами едва ли получается выделить свободное место в графике на отдых, поездки к морю или здоровый сон, — но Рин всё же смог найти альтернативу. Уже на выходе из кабинета, ещё и с длинным списком рецептурных препаратов в руке, он на полном серьёзе предложил глядеть свои эти хорроры вместе. Сквозь веки пробивается яркий солнечный свет, Саэ прикрывается от него, зажимая виски пальцами. — Тебе жарко? — подаёт голос Рин. Голова отрицательно покачивается в сторону, Саэ мычит, не открывая глаз. Двигатель мерно гудит, радио болтает что-то про сегодняшние новости. Сиденье под правым боком проминается под чужим весом — Рин ёрзает на месте, вдавливая ладонь в мягкую обивку. — Саэ. — …Нет, мне не жарко, — клонно поясняет он, призывно тыкая в бедро ногтём, — но если у тебя есть способ остудить мою голову, то считай, что да. Второй раз предлагать не приходится — на плече резко тяжелеет из-за того, что Рин валится на него виском и шумно тянет запах геля для душа. — Такой подойдёт? — вкрадчивым шёпотом спрашивает он. Ещё бы не подошёл. Боже мой, Саэ ради Рина постоянно выходит за грани разумного, а он умудряется задавать такие нелепые вопросы. К примеру, Саэ до сих пор не может поверить в то, что он дал добро на совместный просмотр раздражающих его фильмов ужасов. Сплэттеров, окей, остальные жанры ещё куда ни шло. А вот смотреть такой шлак, где кого-то препарируют наживую, могут либо очень уставшие от жизни люди, либо ценители психодела и артхауса, либо будущие серийные убийцы, сдерживающие свой пыл при помощи искусственных кадров разбросанных по полу внутренностей. К какой из вышеупомянутых категорий относится Рин, Саэ выяснять совсем не хотел и не хочет. Главное, что он был честен, признаваясь во всех смертных грехах, совершённых им за годы разлуки. Сложенные с годами после ссоры, они представляли собой огромную систему беспросветного мрака, ужаса и хаоса, и Саэ — честно, вот положа руку на сердце, — очень сочувствовал Рину. И себе тоже сочувствовал — до сих пор, ага, — потому что именно он сожительствует с человеком, который находил успокоение в чужих страданиях. Радует, что с того самого дня, как они приняли коллективное решение съехаться в одну квартиру, сохранив сам факт переезда в тайне от менеджеров и соцсетей, Рин реально начал меняться. Первое время Саэ шарахался и искренне опасался, что перемены будут не в пользу чего-то положительного. Но ряды парной одежды в шкафу, нежные поцелуи по утрам, тёплые — точно одеяло с обогревом, — объятия по ночам и те огромные щенячьи глаза, которые Рин строит при каждой мелкой ссоре — или при любом намёке на неё, — прямо свидетельствуют об обратном.

***

Нет, Саэ-таки ошибся. Потому что Рин, как ни крути, ну крайне странный. И все эти его сплэттеры, мать их… Только их истинный фанат может добровольно выбрать это место для… Свидания. Называть вещи своими именами всё ещё тяжело даже в беззвучных мыслях, которые никто не подслушает без гипноза, но Саэ раздражённо кривится не из-за этого, нет. Он не в духе совсем по иной причине. Например, из-за того, как паскудно трясутся натренированные многочисленными матчами поджилки. И из-за того, что волосы на затылке вновь ерошит чей-то ненормальный, нечеловеческий взгляд. Копошится в прядях опарышами, оседает на шее ледяным потом, спускается вниз по позвоночнику мокрой, извазюканной в крови тряпкой. Привидения, полтергейсты, маньяки… Какого хрена это происходит с ним? Саэ торопливо мотает головой, отгоняя мысли прочь — сейчас не до философствования, ему важно быть начеку. Организм слушается — вытесняет всё лишнее прочь и усиленно замедляет сбившееся дыхание. Все шесть чувств обострены до предела, но Саэ старается не слишком тщательно рассматривать окружение, перешагивая через затянутую паутиной трубу. С него уже хватило муляжей оторванных голов, черепов и приставучей эктоплазмы из желатина, из-за которой кроссовки теперь прилипают к доскам. Здесь жутко темно. Так темно, что предметы вокруг всплывают резко, и так же резко исчезают, растворяясь на грани с видимостью. Саэ не соврёт, если скажет, что его душит взвесью пыли и влаги, которую изредка прорезают попадающиеся на пути светильники. Он прищуривается и расслабляет горло, лелея надежду на то, что станет легче, но нет. Ничего не меняется. На этом отрезке всё в разы хуже, чем на предыдущем. Куда ни глянь, всюду царит непроглядный мрак, в котором еле получается различить очертания чернеющих провалов по стенам и запертых дверей. Саэ готов божиться, что ему не страшно, но на самом деле всё гораздо плачевнее. Да, ему не страшно скитаться здесь одному, отмеряя шаги по ударам сердца — ему ужасно, блять, страшно. Утешавший самим своим присутствием Рин где-то в соседнем ответвлении длинного, чертовски узкого коридора, передвигаться по которому выходило лишь на полусогнутых. Кажется, перед тем, как скрючиться и утонуть в темноте, он просил держать себя в руках. Обещал вернуться как можно раньше. Саэ шлёпает ладонью по щеке, пытаясь отвлечься от происходящего вокруг. Ага, как же, вернулся он. Везде сплошной обман. За стеной что-то падает. Сзади щёлкает. Замкнутое пространство собирает в себя все человеческие фобии, и Саэ с его внезапной клаустрофобией не относится к категории исключений. Гении тоже имеют за собой парочку слабых мест. Вернее, страхов неизвестности, которая скрывается за ними. В неподвижном, холодном воздухе, что забирается под тяжёлую ткань липкими костяными пальцами, поднимается стойкий запах подвальной сырости. Саэ глотает её в себя вместо успокоительного, заворачивая за угол юркой тенью. Бьющий по нервам звук раздаётся снова. Теперь впереди. Кажется, это скрип. Или стук. Да похуй, что именно, режет слух всё равно одинаково. Саэ отшатывается назад, импульсивно решая свернуть в другой аппендикс, и подошвы резко наступают во что-то липкое. О стены разбивается ещё один звук. Чавкающий. Рациональность осыпается в самый низ живота колотой наледью, вскипает и пытается пустить ростки в вздыбленный позвоночник, чтобы Саэ не сгибался пополам, хватаясь рукой за выступ в стене, но сука. Сука. Сука. Сердце обрывается с кровеносных канатиков. Под ногами расползается лужа чего-то крайне стрёмного. — Рин, — шёпотом зовёт Саэ, стараясь не палить паскудную дрожь в голосе. Лабиринты коридоров отзываются мертвенной тишиной. — Рин, — зовёт он снова, ощущая, как стекленеют глаза. По мрачным, бугристым стенам, окружившим Саэ со всех сторон, ползут кривые, обезображенные тени. И снова до слуха добирается звук. Протяжный скрип, как на висельнице. Стук катящейся по полу головы. Тук-тук судейского молотка прямо за слоем гипсокартона. Кишки бередит так, словно по ним ползут тонущие дождевые черви. Саэ готов распасться на составляющие, но всё же настораживается. Застывает на месте. Шумно сглатывает густую, вязкую, словно каучук, слюну. Прислушивается. Никакой из ранее услышанных звуков не повторяется — вокруг снова тихо. Ни шелеста шагов, ни звона цепей, ни пресловутого «нии-чан», ввиду отсутствия которого хочется залезть на стену испуганной кошкой и просидеть там до приезда спасателей. Ну или до появления Рина, который сработает на сто тысяч процентов эффективнее. Вряд ли бы он выбыл из этого марафона настолько скоро — вероятнее всего, в эти мгновения Рин просто решает очередную головоломку, — только легче от этой догадки не становится от слова совсем. По-крайней мере, Саэ, идущему вникуда на негнущихся ногах, удаётся верить хотя бы в то, что его безбашенный младший брат не вылетит раньше. С другой стороны, осознание данного факта нисколько не умаляет нарастающей паники. Она сковывает и без того стальные мышцы. Опоясывает голову. Мешает оценивать всё по трезвости. Осязаемый мрак пытается подсобить — рисует десятки пар размытых силуэтов на сетчатке, неотступно следящих за каждым вдохом своим рентгеновским зрением. Под челюстью что-то звякает. Саэ резко вздрагивает и отклоняет шею, хватаясь за горло. Пальцы нащупывают собачку. С языка чуть не срывается злобное «блять». Чёртов Рин. Во всём виновата его дефектная самоорганизация. Чем дольше они отделены друг от друга, тем сильнее оставшемуся наедине с собой Саэ плохеет. То ему кажется, что его окружает только гул проводки под низким потолком, то ему мерещится, как заливаются воем чьи-то голоса в прилегающих к плечам застенках — будет забавно, если сбрендивший мозг тупо кроет на нервах, — то его сбивает с толку бешеное, слетевшее с катушек сердцебиение. Рука, ведущая по воздуху, задевает что-то ледяное. Саэ ощупывает скорее машинально, нежели специально — здесь он не может планировать буквально ничего. Зато он может трогать. Понимать, что ему попался за торчащий из гипсокартона рычаг. Боже. Пальцы судорожно обхватывают никем не тронутый металл. Саэ тянет его вниз медленно, неспешно, с максимальной осторожностью и выдержкой. Мак-си-маль-ной. Сбоку, слышно, открывается дверь, но до слуха добирается резкий щелчок. И чей-то низкий, утробный смех. Не спереди, сзади. К горлу поднимается огромный, удушающий своей твердостью ком. Кровь стынет в жилах, Саэ сипло выдыхает и ныряет в темноту очередной комнаты. Всё. Очень. Плохо. С другой стороны, будет гораздо хуже, если он опять столкнётся с той маньячкой в лохмотьях и запутается в шторах — повторного позора его устаканившаяся гордость просто-напросто не переживёт. Да, в краткосрочной памяти Саэ ещё свежо то гадкое чувство стыда вперемешку с животным ужасом, из-за нахлёста которого пришлось улепётывать через перевёрнутые шкафы и стулья. Сверху загорается лампа. Глаза слепит, тело обращается в камень, но Саэ успевает обернуться, поджав крепкие плечи. На извечно непроницаемом лице ползут извилистые трещины, в глазах отражается чужой силуэт. Топор, хоккейная маска, окровавленная мастерка. Чёрт возьми, нет, ну почему опять? Они решили собрать здесь всех киношных серийников?! Ноги срываются с места так резво, будто на кону стоит не возможность выбраться отсюда, а десять Кубков Мира к ряду и мешок с не пахнущей ничем зеленью сверху. Адреналин долбит по венам напалмом, Саэ проклинает свою грёбаную животную трусость сквозь зубы, прыгая к лестнице, ведущей в очевидный тупик. Что-то за плечами трещит и скрежещет, приводя в чувства. Саэ понимает, что он в ловушке, потому что свет резко гаснет, а диафрагму пережимает закрученными до предела тисками. Кромешная чернь расходится рябью, подступает вплотную, ложится на кончики пальцев смоченной в крови ватой. Саэ на автомате зажмуривается, не двигается в намерении слиться с предметом интерьера и избежать неизбежного. Между сжатыми до судорог руками и гладким металлом собирается предательская испарина. Рядом очень громко ходят. Шаг ближе. Шаг дальше. Саэ ведёт ладонями к центру и медленно выдыхает. Шаг напротив. Щёку замораживает чужим дыханием, и Саэ едва не срывается вниз из-за утраты контроля над своими пальцами. Чёрт, нет, нет, нет. Нельзя двигаться. Даже дышать нельзя, пока густой, тяжёлый воздух колеблется над макушкой. Это что-то вроде испытания на смелость, ведь по костяшкам настойчиво скользит что-то. Что-то мерзкое. И, кажется, крайне острое. Лёгкие жжёт нехваткой кислорода, веки безжалостно давят на глазные яблоки. Саэ наказывает себе терпеть. Жжение становится почти невыносимым, как и касания, но вот и половицы вновь принимаются гулко скрипеть под чужим весом, и губы принимаются дрожать. Саэ держит их плотно сомкнутыми. Саэ слушает. Тупо слушает, что происходит рядом, одновременно чувствуя, как потоки сквозняка лишаются тепла чужого тела, уступая место прежней приставучей сырости. Но не тут-то было, такие уловки не катят — Саэ коротко вдыхает, медленно опускаясь на корточки, и опять ждёт. Ждёт до тех пор, пока тяжёлые шаги не отдаляются на достаточное расстояние, а риск выйти отсюда с седыми висками не преодолевает все допустимые отметки. Дверь закрывается снова. Крайне долго закрывается. Крайне, блять, долго. Как хорошо, что выдержке Саэ могут позавидовать даже те парни в здоровых шапках, что тусуются у королевского дворца в Лондоне. Да, они бы точно не смогли вытерпеть этот ад. А Саэ может, поэтому только после характерного щелчка доводчика даёт себе отмашку и немного расслабляется. Пробираться наощупь в глубину комнаты крайне стрёмно — работающее на пределе возможностей сознание убивает одна лишь рациональная мысль о том, что рука может случайно надавить на чью-то грудь. Пожалуй, безопаснее пробовать ногой. Мыском кроссовка. Пяткой. Да чем угодно, лишь бы не руками! Саэ было роняет их по швам и распрямляет спину, но барабанные перепонки сотрясает истошный крик вперемешку с рёвом бензопилы в параллельном коридоре. Под потолком мерцает светильник, заходится в эпилептическом припадке, а затем снова гаснет. Тени ложатся на плечи бетонной плитой, а сама комната становится жутко враждебной и угрожающе тесной. Стоит только попытаться отпрянуть, чтобы прорваться обратно — обратно к выходу или Рину, тут уж как повезёт, да и везение в жизни Саэ штука весьма относительная, — как дверь отлетает в стену, и в проёме проносится чья-то фигура. Крепкие руки хватают Саэ поперёк туловища, лишая возможности двигаться. Лёгкие лишаются воздуха, ноги подкашиваются и волочатся по полу, а хвалёный анализ ситуации никак не выручает. Над ухом свистят смазанные петли, сердце колотится, как сумасшедшее, выбирая траекторию для своего падения. Саэ видит, как во вокруг него вырастает шкаф. Его, блять, затаскивают в шкаф. Мозг окисляется, контакты распадаются, и Саэ и ничего не понимает. Не понимает, но бойко сопротивляется. Распахивает глаза, встречаясь с непроглядным мраком лицом к лицу, мотает головой, машет руками, извивается пойманной в удавку гадюкой, не пуская наружу обличающий вой. — Твою мать, пусти уже, я сдаюсь, — сдавленно шипит Саэ. Хватка на животе многократно усиливается, и Саэ ничего не остаётся, кроме как предпринять попытку врезать по нападающему затылком. Он лихо опускает подбородок к груди, чтобы набрать нужное расстояние для удара. — Стой, — слышит. Саэ аж подпрыгивает, когда загривок обжигает чём-то мягким. Лёгкое, уверенное касание отзывается знакомой истомой в паху, и Саэ непонимающе ахает. Ресницы начинают подрагивать, паника схлёстывается с искренним удивлением. В голове случается критический сбой. Потому что такой знакомой мягкостью обладают только губы. Одни единственные губы. — Саэ, это я, — торопливо шепчет Рин, сходу зарываясь носом в растрёпанный бегом волос. Руки обвивают торс лианами, помогая устоять на месте, прерывистое дыхание пускает ток по жилам. — Тише, это я, всё хорошо. Наглые ладони спускаются вниз по торсу, оттягивают низ олимпийки. Саэ растерянно выхватывает воздух ртом и цепляется за чужие запястья. Да, это точно Рин. Его руки, его вены, его кожа, уж их-то Саэ ни с чем не спутает. Истерзанное страхом подсознание как по щелчку мутнеет, запах отслаивающегося лака для дерева мешается с ароматом ментолового шампуня. Рин притихает, дышит более размеренно, ласково грея приоткрытым ртом, но Саэ чудится, будто он слышит, как хаотично колотится чужое сердце. Нравится ли ему? Да. Нравится даже то, что по спрятанному за футболкой животу принимаются гулять длинные, изворотливые пальцы, нисколько не беспокоясь о сложившихся обстоятельствах. — Скажи, ты и вправду веришь во всех этих призраков? — пылко мурлычет Рин в разогретую им кожу, теснее прижимаясь к Саэ сзади. — Нет, я верю только в то, что ты ебанутый, — вполголоса огрызается тот, но уже не отстраняется. Зачем отстраняться? Рин сейчас такой горячий, точно вихрь пламени посреди Арктики. Кажется, такой же нереальный, только вот Саэ уверен на все сто, что осязает именно его — не свой — жар сквозь несколько слоёв одежды. Не только жар, вернее, и не только спиной, потому что в ягодицу красноречиво упирается кое-что твёрдое. Прояснившееся подсознание требует срочных объяснений, а Саэ даже близко не может расписать всё подробно. Однако сомнений в ненормальности Рина не остаётся совсем, и думать о чём-то отвлечённом — о квесте, о выходе, о съеденной кукурузе, — уже не удаётся. Его ласковые, влажные губы добираются до чувствительного хрящика на ухе. Саэ слишком хорошо чувствует каждое их движение, поэтому кровь резко отливает от мозга и приливает к члену. Рин причмокивает, облизывает прохладную кожу мокрым языком, шурша тканью олимпийки под частое дыхание Саэ. Рин настойчиво трётся сзади и нежно покусывает мочку, не давая и шанса увернуться. В шкафу становится совершенно нечем дышать, сквозь щель еле пробивается бледный свет. Ситуация слишком странная. Ощущения — того страннее, но они явно не такие уж и плохие. Рин трогает везде, наглаживает между ног. Саэ упирается ладонями в дерево и еле сдерживается от стонов. Обычно он действительно терпелив. Крайне терпелив. Но сейчас Рин ласкает его, наваливается на лопатки грудью вопреки тому, что снаружи палят десятки камер и ходят посторонние, и страх быть пойманными кем-то третьим накрывает похлеще быстрого секса в душе. Ногти скребутся по дереву, Саэ лихорадит из-за того, с каким наслаждением Рин вминает пальцы в его косые мышцы, вдыхает запах геля для душа и свежего пота, рвано толкаясь в напряжённое бедро. Забавно понимать, что его члену сейчас однозначно тесно, безумно влажно и крайне неудобно — потому что у Саэ именно так, — но последний сердито раздувает крылья носа, стараясь казаться абсолютно непоколебимым. — Придурок, прекрати, мы не дома, — шикает он. Попытка воззвать к здравому смыслу не срабатывает. Скорее наоборот распаляет — Рин вбивается интенсивнее, широко гладит живот и рёбра, коротко ахает, ныряя носом за воротник, и боже, боже, боже, зачем он так урчит? Перед глазами всё плывёт, сердце пропускает удар за ударом. Саэ гнёт шею вбок, чтобы ощутить больше, закатывая глаза от удовольствия. Иначе невозможно. Невозможно, когда шелковистый язык заменяется на острые зубы, которые чрезвычайно мягко смыкаются на загривке, вызывая желание попробовать что-нибудь прямо здесь. Сильные ноги постепенно подкашиваются, в штанах безвольно мокнет. — …Может быть, со мной действительно что-то не так, — сбивчиво бормочет Рин, зажимая соски Саэ через грубую ткань футболки, — но мне сейчас очень хорошо, правда, очень хорошо, Саэ. Звучит так сексуально, что хочется несильно садануть локтём под ребро, вывернуться и встать нос к носу, но осуществить задуманное не выходит, ведь в прорези между створками мелькает что-то. Он. Оно. Они? Возбуждение вмиг сходит на «нет», Саэ призывно стукает ладонью по ноге Рина, пока расширенные зрачки неотрывно наблюдают за чужими передвижениями. — Рин, — ещё раз хлопает ладонью Саэ. Половицы пронзительно скрипят, теперь гораздо ближе, хотя прерывистое дыхание Рина звучит тысячекратно громче гнущихся досок. — Рин, — едва слышно размыкаются тонкие губы. Теперь-то Саэ точно не знает, что страшнее — нарастающий стук подошв, скрежет лезвия топора по полу или лихорадочное сопение Рина, который его абсолютно не слышит. О шею трётся покрытый испариной лоб, мягкая чёлка щекотно скользит по челюсти. Ситуация прямо карикатурно-патовая — в узкой щели материализуются чужие глаза, и Саэ, как назло, пересекается с ними своими. Лампы загораются немного ярче, тело выгибается дугой в попытках вывернуться из объятий Рина, но створки шкафа распахиваются чуть быстрее задуманного. В брюшине резко подмораживает — перед обоими встаёт тот самый одержимый дьяволом мясник. — Опа, а вот вы и… — начинает было он, но резко замолкает. — Вы?.. Рин замирает, вжавшись лицом в затылок. Его руки плотно смыкаются на талии, образуя стальной замок, а Саэ только и делает, что дёргает кадыком и вспыхивает закоротившими семафорами. Здесь элементарно невозможно не вспыхнуть — судя по взгляду этого парня в мешковатой маске, у них двоих наклёвываются серьёзные проблемы. — Нет, всё же мне недостаточно хорошо платят, — ошарашенно вырывается из-под искусственной кожи. Догнав смысл сказанного, Саэ неловко крякает. Рин тычется в медный волос ещё сильнее и медленно выдыхает. Может показаться, что ему стыдно, но Саэ готов поставить весь свой годовой гонорар на то, что Рин в душе не чает, что есть стыд. Жадность, собственничество, обожествление, любовь — да. Стыд — никогда. Между всей троицей повисает неловкое молчание. Маньяк обводит замешкавшуюся клиентуру озадаченным взглядом, чешет висок обухом топора, тяжко вздыхает. — Нет, реально, это слишком, — схватившись за переносицу сквозь вторую кожу, причитает его уродливая маска. Секунда — и он снова приходит в себя, бросая на Рина с Саэ более осмысленный взгляд. — Парни, давайте так. Я сейчас закрою шкаф. И открою снова. И да, страшно должно быть не мне, а вам. Поняли? Многозначительный вопрос расшифровывается пиздецки верно. Саэ сдержанно кивает, обхватывая ладонью предплечье Рина. — Отпускай, — говорит. Дверцы закрываются мучительно медленно, тихое сопение у шеи сменяется не менее тихим смешком, и в венах вскипает чистейший испанский стыд. Плевать, что они в Германии, просто, блять, плевать. — Ты знал, что ты поехавший? — гневно отстраняясь от Рина, шёпотом орёт Саэ. — Естественно, я знал, — хищно сощурив блестящие глаза, усмехается тот в ответ. — Иначе бы не хотел тебя со школы. Признание даёт своевременную оплеуху. Саэ распахивает рот, хлопает ресницами. Ему хочется сказать что-нибудь колкое и едкое в ответ, но снаружи доносится неловкий кашель, и планы на разборки приходится отложить на потом. Рин прячет нос в ладонях, Саэ натягивается по струнке, готовясь к побегу. — И чтобы без глупостей, я иду первым, — строго наказывает он, разворачиваясь к дверям. Первым, правда, из шкафа вылетает Рин, ловко утягивая Саэ за собой. Позади артистично лязгает топор, впереди клацают открывающиеся двери. Обвившие запястье пальцы всё ещё обжигают, и Саэ жмурится до такой степени, что на сетчатке принимаются кружиться разноцветные мошки. Под его кроссовками хрустит бетонная крошка, в медной макушке грозно роится желание дать Рину пинка, а на щеках, судя по ощущениям, разливается такая яркая краснота, что позавидуют сигнальные ракеты, салюты и итальянские помидоры вместе взятые. Когда они наконец-то вылетают на улицу — к хребтам американских горок, трелям каруселей и крикам зазывал, — чудесным образом обогнув оставшиеся головоломки, Саэ не помнит самого себя от накатившей злости. Ступеньки дома ужасов превращаются в аморфный кисель, руки — того хуже, потому что Саэ пытается отвлечься на солнцезащитные очки, но не обнаруживает оправы ни на одном из привычных мест. Вопрос в том, брал ли он их с собой? И ещё один вопрос. Что делать с этим засранцем? Сплэттеры плохо влияют на его восприятие реальности. Саэ вскидывает подбородок, оценивающе осматривая стоящего внизу ступеней Рина. По его довольному — чересчур довольному — лицу пляшут солнечные зайчики, по нервам его растрёпанного старшего брата — фантомные асфальтоукладчики. — Я больше никогда в жизни не пойду с тобой на свидание, — грозно ощетинившись скрещенными на груди руками, выцеживает Саэ. Тихий голос наполняется сарказмом, пальцы принимаются тарабанить по ткани. — Нет, если ты хочешь, чтобы я поседел раньше времени, то ради бога, Рин. Под тёмными ресницами плещется почти детский азарт. Рин стойко выдерживает наезды и нападки, и совершенно невозмутимо делает шаг вперёд, переступая три ступеньки слёту. — А если я скажу, что пытался тебя успокоить? — на удивление логично спрашивает он. — Ты же трясся весь от страха. — А потом? — намекая на последующие приставания, уточняет Саэ. Рин шаркает ногой, мечтательно прикрывая глаза. — Ну, мне просто понравилось. Бровь Саэ подскакивает на лоб. Ломается. Он вытягивается в лице и собирается взбрыкнуть, но на плечах тяжелеет от давления чужих рук, дыхание Рина мягко согревает щёку, и всё. Аллес капут или что там ещё на немецком? Мягкий, чуть шероховатый рот Рина прихватывает верхнюю губу, вдоль кожи на шее щекотно пробегаются кончики его мягких, мозолистых пальцев. Сердце пускается в пляс, Саэ пыхает носом, но обмякает в чужих объятиях. Кажется, язык Рина и вправду имеет на него какое-то магическое воздействие. Кажется, Саэ без особых претензий перенимает от брата странные привычки.