Опиум на двоих

Остаток зимних каникул Элли и Себастьян провели в подготовке к финалу «Скрещённых палочек», назначенному на первую учебную неделю. Соваться в крипту не решались; львиная доля слушателей частушек Пивза разъехалась по домам, так что гадкий полтергейст постоянно их преследовал и пел всякую похабщину. Первое время, заслышав рифму «подружка-лягушка», Элли густо краснела, и Себ посмеивался над ней не хуже самого Пивза, но вскоре у неё выработался иммунитет. Все и так уже в курсе, что они большие друзья, и глашатайство одного балабола вряд ли может что-то изменить. Иногда за их тренировками наблюдал Оминис; правда, без особой вовлечённости. Любая успешная комбинация заклинаний вызывала у него только усмешку. Казалось, он даже не пытался скрыть, что видит в Элли только выскочку, возомнившую о себе невесть что. В день финальной схватки с гриффиндорцами она была готова с ним согласиться. Люкан выставил против них Натти и — узнав об этом, Себ потёр руки и скорчил зловредную рожу — Леандра Пруэтта. Сама Элли не горела желанием выходить против едва ли не единственной подруги в школе, но, как оказалось, зря. Первый Экспеллиармус Натти оказался весьма болезненным и мог бы даже стоить им победы, но Себ вовремя подсуетился и прикрыл свою наивную соратницу щитом. Это маленькое предательство придало ей сил: Элли быстро вспомнила, что доверять стоит только тем, кто сражается на твоей стороне. Когда матч завершился их триумфом, и временная вражда завершилась, Элли подошла к Натти и предложила разделить на двоих скляночку рябинового отвара. — Да уж, могла бы и сразу сдаться, — произнесла та, сделав небольшой глоток. — С одной тобой тягаться тяжело, а уж если ты с Себастьяном, то… вы становитесь какими-то совсем непобедимыми. Элли покраснела, Натти покровительственно улыбнулась. Благо, Себастьян в тот момент добивал и без того поверженного Леандра такими изящными оскорблениями, что им позавидовал бы даже Пивз. После небольшой торжественной церемонии участники схватки вместе с судейской коллегией двинули в Большой Зал. Элли и Натти болтали без умолку, Люкан внимал каждому их слову, не решаясь вставить свои пять пенсов; Леандр шёл мрачнее тучи, а Себастьян то и дело поправлял трофейный значок и улыбался всем, кто обращал на него внимание. Время от времени он даже делился краткими пересказами битвы, отвешивая комплименты своему боевому стилю и, изредка — умениям Элли. Что подумают профессора, его совсем не заботило. После обеда Себ признался Элли, что отправит значок Анне со словами «Жаль, что ты этого не видела». Она горестно вздохнула, и выражение его лица напомнило котёнка, напуганного незнакомым шорохом. Себ ждал объяснений, но Элли не могла придумать, что соврать. Не говорить же, что она ужасно боится, что на этом их общению придёт конец? Пауза неприлично затянулась, и Элли всё же ляпнула что-то невразумительное об Анне — но сама себе не поверила. Слишком часто она видела, как дружба умирала вместе с поводами видеться. Даже сидя на прорицаниях на следующий день, Элли выискивала в чаинках предзнаменования разбитого сердца и болезненного прощания… но видела почему-то совсем другое. — Трёхголовая гидра, — задумчиво произнёс Эверетт, водя пальцем по строчкам книги. — Кажется, у тебя сильные союзники. Или это дерево? Может, э-э-э… — Он принялся торопливо листать страницы. — А, вот оно… ты слишком сильно приросла к дому? — Это можно понимать как угодно, — засмеялась Элли, и в голову невольно пришли слова Себастьяна, считавшего прорицания абсолютно неточной наукой. — А у тебя, кажется… звёздное небо? Или фейерверк? Какой вариант больше устраивает? — Вариант с яичницей и чаем, есть хочу, умираю, — прохныкал Эверетт, и Элли улыбнулась. Слева пахнуло благовониями: профессор Онай взяла чашку из её рук. Критически оглядев чайную труху, она произнесла: — Кажется, сегодня после обеда у вас занятие с профессором Шарпом? — Эверетт пугливо кивнул. — Что ж, приятного аппетита, мистер Клоптон. Эверетт больше не рискнул даже рта открыть. Обед его самую малость утешил, потому и на зельеварение он шагал с полным животом и довольной улыбкой. Но на уроке Шарпа его поджидал неприятный сюрприз: неудачно сваренное зелье против перхоти громогласно взбулькнуло, выпустило в воздух тёмные клубы облаков, и на головы учащихся посыпались затвердевшие шарики порошка из паучьих ножек. Профессор Шарп предусмотрительно, хотя и не без кислого торжества, сотворил над головами невинных жертв зонт. Элли же, вытаскивая из волос таявшие ошмётки, думала о своём пророчестве. Действительно: есть ли у неё сильные союзники? Или она слишком приросла к дому?.. Нет, в сотнях миль от бабушкиного домика думать так глупо. Выходит, всё-таки… — Вот так представление, — раздался голос над её ухом, и Элли резко развернулась. Да уж, судя по тому, что Себастьян с ней разговаривает, хотя им больше не нужно всем доказывать своё мастерство, то было никакое не дерево. Она даже думала рассказать о предсказании Себастьяну, но в последний момент передумала: не хотелось давать ему ещё больше поводов над ней подтрунивать. О своих переживаниях Элли всё же упомянула, хотя и умолчала, что переживала сильно. Себастьян, так и не уловив всей глубины её чувств, заметил, что им вовсе ни к чему бросать тренировки. В конце концов, турнир проводится каждый год, и терять форму нельзя. — Вот только мне кажется, что нам стоит тренироваться на ком-то посерьёзней манекенов, — добавил он заговорщицки. Элли воровато оглянулась по сторонам: увы, их никто не подслушивал, и Себастьян мог свободно предложить ей всё что угодно. — Мы с тобой уже разбили один лагерь гоблинов. Что скажешь, совершим ещё парочку вылазок? Элли нерешительно прикусила губу. Если и был способ не шокировать Себастьяна тем, что для неё это был далеко не первый разбитый лагерь, да и на испытаниях она ещё не с таким сталкивалась, то сейчас она его не видела. Её товарищ всё понял по-своему: — Опять боишься? — Это же так опасно, — согласилась Элли на всякий пожарный. Профессор Фиг и так нагрешил на десять жизней вперёд, выгораживая её перед преподавателями — если ей вздумается ещё и так тренироваться… — Слушай, нам это по плечу. Вот увидишь. Главное — попробовать. У нас обязательно получится. Мы друг другу удачу приносим, Эл, понимаешь? Хотя её и покоробило это странное «Эл», звучал Себастьян как никогда убеждённо. Он ободряюще похлопал её по плечу и улыбнулся, а сам свернул к лестнице, ведшей в подземелье Слизерина. Элли не сдержала громкого выдоха, глядя ему в спину. Как же хорошо это звучало. Как хотелось, чтобы было правдой. И всё же… … и всё же, воображать это было куда безопасней, чем делать на самом деле. Всю последующую неделю Элли побаивалась, что Себастьян поднимет эту тему вновь, но он болтал лишь о чём-то отстранённом. Вечно был в курсе последних новостей о снятых проклятиях и пойманных тёмных волшебниках, подумывал всё же оформить подписку на «ЗОТИ для чайников». В глубине души Элли рассчитывала, что Себ вовсе отказался от самоубийственной затеи поохотиться на гоблинов. Поэтому, когда он заявил, что знает, где искать вторую часть триптиха, она немало удивилась. — Если выйдем в пятницу сразу после занятий, успеем добраться до Верхнего Хогсфилда до наступления темноты. Там немного поспим и… — Поспать можно было бы и в замке, если бы кто-то летать не боялся, — напомнила Элли со вздохом. Себастьян скривился. — Ой, да брось. Я же буду рядом. Ты меня столь многому научил и… продолжаешь… — Он поднял на неё неуверенный взгляд. — Да это ведь наш основной транспорт! И куда приятней, нежели летучий порох… да и безопасней, в конце концов! — Нет, если ты с метлы свалишься! — рыкнул Себастьян, и Элли с укором покачала головой. Хорошо, в этот раз она промолчит. Угодно летать по грязным каминам — на здоровье. Не говоря больше ни слова, Себ резко развернулся и зашагал в направлении, обратном тому, что было им нужно. На трансфигурацию он опоздал, но сел рядом с Элли без лишних комментариев. Тихо пробурчал «Извини», а ещё через пару минут начертал палочкой на парте: «Встретимся в Верхнем Хогсфилде утром в субботу. Добирайся как хочешь». На это Элли просто кивнула, догадываясь, что не сможет поднять тему полётов на мётлах ещё этак с месяц. Поругаться с Себастьяном она ещё не успела, но подозревала, что «отходчивый» — это не о нём. До их вылазки оставалось всего несколько дней, но Элли всё ещё не была уверена, что это хорошая затея. То и дело она ловила себя на мысли, что если уйдёт или подвергнет себя опасности, случится непоправимое. Но и сидеть на месте она не могла; в любое мгновение иллюзия покоя могла взорваться и привести к последствиям ещё страшнее. Элли разрывалась между двумя крайностями, почём зря напрягая голову и иногда лишая себя сна и аппетита. Иногда здравый смысл всё же брал над ней верх и заставлял нормально питаться и отсыпаться, но обычно его голос был слишком тих, чтобы Элли могла прийти в порядок. Если кто-то и мог разрешить её сомнения, то только Хранители. Поэтому после урока профессора Фига, дождавшись, пока все покинут класс, Элли подошла к нему и заявила, что хочет спуститься в Зал картографии. — Не уверен, что стоит тревожить почтенных господ по мелочам, — тревожно заявил тот. Заметив, как нахмурилось лицо Элли, он поспешил пояснить: — В конце концов, они могут быть заняты подготовкой вашего испытания… — Не все же одновременно, — возразила Элли даже как-то резко. Впрочем, она тут же себя осадила; уж кто-кто, а профессор Фиг точно не повинен в происходящем. — Я просто… нашла нечто важное. И оно не даёт мне покоя. Элли вкратце пересказала всё, что стряслось в Фелдкрофте, опустив подробности ссоры со старшим мистером Сэллоу. Фиг слушал с нарастающим вниманием, хотя на его лбу всё же пролегла строгая складка. Когда она закончила, он сказал: — В таком случае, встретимся там сегодня после занятий. А теперь бегите — не хочу, чтобы профессор Ронен тоже отчитывал меня за снижение вашей успеваемости. Элли громко ахнула: про это она совсем забыла! Коротко попрощавшись с Фигом, она припустила к кабинету заклинаний, едва не сбивая по пути первоклассников и с трудом не спотыкаясь о вездесущих кошек. Всё же опоздав, Элли влетела в кабинет и своими громкими извинениями лишь нарушила тишину, воцарившую под спокойную речь профессора Ронена. Он ей ласково улыбнулся — от этого Элли стало ещё более стыдно — и кивнул на свободное место рядом с пуффендуйцем, имени которого она не могла вспомнить. Шествуя к парте, Элли не могла не заметить гордую ухмылку Себастьяна и Оминиса, отвернувшегося от неё так, словно она досадила ему одним фактом своего существования. На её счастье, остаток занятий прошёл без новых неудач, если не считать мышку, ставшую жертвой Элли на трансфигурации. После нескольких безуспешных попыток превратиться в точилку мышь напоминала жалкий коричневый кубик, издававший душещипательные звуки. Даже лёгкий блеск её шёрстки, придававший мышке сходство с тростниковым сахаром, профессора Уизли не убедил. Выискивая в голове оправдания, Элли натыкалась лишь на то, что никак нельзя было озвучивать. Даже покинув класс и пытаясь слиться с толпой, она перебирала в голове слова, фразы и даже целые монологи, пока одна мысль не заставила её застыть. Если ты забудешь о своём даре и переключишься на долги по учёбе, пострадает весь мир. Элли сглотнула. Кто-то из студентов задел её и быстро извинился, рыжая кошка ткнулась лбом в её голень и принялась ластиться, явно требуя внимания. Подоспевший позади Оминис, выставив перед собой палочку, вдруг обогнал её и спросил: — Что, раздумываешь, как бы опоздать ещё и на ужин? Хотя Элли и почувствовала лёгкий укол обиды, но с ответом не нашлась. Чего это Оминис на неё взъелся? Он, конечно, никогда её особо не жаловал, но настолько открыто презрение прежде не выражал. Подавив колкую фразочку, застрявшую в горле словно особенно крупный кусок обеда, Элли всё же зашагала вперёд. Она не особенно смотрела ни перед собой, ни под ноги; в голове набатом звучала страшная, но от того не менее весомая фраза… Спасти волшебный мир Великобритании можно только сейчас. Элли была готова на многое, чтобы сейчас думать только об Оминисе и его обиде. А как хорошо было бы расстраиваться из-за успеваемости и проклятой точилки… как было бы здорово на мгновение стать обыкновенным подростком, который с теплом вспоминает о рождественском ужине и том, как загорелись глаза Себастьяна, когда он развернул её подарок… но эти простые удовольствия были сейчас ей недоступны. На травологии она едва не позволила китайской капусте откусить ей кончики пальцев — и позволила бы, если бы не Натти, вовремя оглушившая кровожадный плод «Иммобилусом». Элли скроила слабую улыбку, тихо поблагодарила подругу и на мгновение задумалась, что-то теперь подумает профессор Чесноук. В глубине души закралась слабая надежда, что добродушная леди рассерчает на неё настолько, что сейчас же отправит к директору. Тогда у Элли будет возможность поскорее убежать к Хранителям и задать столь терзающие её вопросы… но лишь спустя семнадцать травм и пятнадцать наложенных швов профессор Чесноук, ни на секунду не потерявшая присутствия духа, решила их отпустить. Не дожидаясь никого из одноклассников, Элли поспешно побросала учебники в сумку и побежала к выходу из оранжереи. Самое главное теперь — не опоздать. Секунду, она разве идёт к конкретному времени? Может наоборот, лучше не торопиться, чтобы не выдать чрезмерного любопытства? Может, через камин?.. Нет, в конце учебного дня это только вызовет подозрения. Некоторые студенты уже посматривали на неё с подозрением. Наконец она очутилась перед расписными дверьми зала картографии. Обычно от этого места мороз пробегал по коже, но теперь, разгорячённая торопливым бегом, Элли чувствовала лишь жар. Заготовленная речь испарилась, словно брызги воды, брошенные в пылающий костёр. Но делать, конечно, нечего, её там уже ждут, а значит обратного пути нет. Набрав в лёгкие побольше воздуха, словно собралась нырять под воду, Элли выдохнула и толкнула дверь. Как она и ожидала, профессор Фиг был уже здесь. Совершенно спокойный, едва не умиротворённый, он стоял к ней спиной, беседуя с величественной фигурой профессора Рэкхема. Элли неловко улыбнулась в знак приветствия, чувствуя себя мелкой шавкой, готовой тявкать на слона. Профессор Рэкхем одарил её радушной и даже ласковой улыбкой. — Ваш наставник рассказал о вашем желании поговорить немедленно, — молвил он, и эхо его голоса загуляло по потолку. Элли сглотнула: уж не запугивает ли он её? — Вынужден, однако, сказать, что ваше следующее испытание пока не готово… — Я знаю, — перебила Элли, почувствовав лёгкий укол усталости. В конце концов, она пришла сюда не нравоучения слушать. — Но Ранрок становится сильнее с каждым днём. Вам не кажется, что… — Этот гоблин понятия не имеет, с чем имеет дело, — перебил её Рэкхэм. — Как и вы. Оказавшись в неверных руках, дар древней магии может нанести непоправимый вред человечеству… — Он замолчал, словно погрузился в собственные мрачные думы, и Элли глубоко вздохнула. Сейчас или никогда. — Вы говорили Исидоре то же самое, не так ли? — складка сомнений пролегла на лбу профессора, но он молчал, словно правда хотел услышать, что Элли скажет. Она сочла это добрым знаком. — Я была в её доме в Фелдкрофте. Когда-то деревушка страдала от ужасной засухи, и Исидора… мне нет нужды рассказывать вам эту историю, вы знаете её лучше меня. — Эта история, эта беда — далеко не единственное, что я знаю лучше вас, юная леди, — строго напомнил Рэкхэм. Лицо Элли окаменело. — Вы слишком уверены в человеке, знакомом вам только как тень воспоминаний. «Я могла бы поговорить с Исидорой лично, если бы кто-то не сжёг её портрет», собиралась сказать Элли, но прикусила язык. — Цель Исидоры, может, и была благородна, в отличие от цены, которую она была готова заплатить. Даровать жизнь и исцелить боль вовсе не так просто, — спокойно произнёс профессор Рэкхэм. От него чадило такой холодной уверенностью, что на мгновение Элли стало даже неловко; вдруг она задаёт совершенно неуместные, детские вопросы, ответы на которые ей давным-давно пора знать? — Не сомневаюсь, профессор Фиг ознакомил свою одарённую ученицу с законами Гэмпа? — Да, но… — В таком случае вы должны знать, что никакая магия не способна вернуть человека к жизни, если судьба уже распорядилась иначе, — продолжал Рэкхэм, невзирая на её попытки спорить. Элли бросила взгляд на профессора Фига в надежде, что он за неё заступится, но тот лишь миролюбиво развёл руками. Элли едва сдержалась от того, чтобы не напомнить о его жене — если бы её можно было спасти древней магией, был бы он настолько безразличен? Так и не найдя поддержки, Элли воскликнула: — Я же не говорю об оживлении мёртвых! — профессор Рэкхэм изо всех сил старался скрыть удивление, но слегка поднявшиеся брови всё же выдали его эмоции. Элли и сама не ожидала от себя такой прыти, поэтому продолжила тише: — Я говорю о том, что… — но сформулировать, чего ей хотелось, так и не удалось. Она скажет про Ранрока и то, что он набирает силу, а Рэкхэм вновь заявит, что гоблин не знает, с чем имеет дело. Она скажет, что ей интересна Исидора и то, что она пыталась сделать; Рэкхем назовёт её бездушной тенью. Такое никому не понравится. Профессор, видимо, решил, что одержал победу, потому что покровительственно улыбнулся и произнёс: — Ваше любопытство и стремление к знаниям заслуживает восхищения. И всё же, даже прирождённый педагог не станет давать новичку сложное заклятие, с которым тот не справится. Элли вздохнула, не скрывая недовольства. Конечно, ждать от Хранителей нечего, ей стоило закрыть эту тему здесь и сейчас, но она всё же спросила, нахмурив брови: — Вы даже не скажете мне, что случилось с Исидорой? И это притом, что нам всем угрожает опасность? — Как раз по этой причине мы и не торопимся раскрывать вам всей правды, — возвышенно молвил профессор. Элли едва не закатила глаза. Как же ей хотелось, чтобы он хотя бы на мгновение вышел из образа седовласого мудрого старца, который прекрасно сознаёт своё превосходство над другими! Как бы хотелось, чтобы он вышел из себя, отчитал её и хотя бы на мгновение понял, что и с её мнением нужно считаться. Рэкхэм ничего не понимает и не боится умереть; он же, Мерлинова борода, просто картина! Ещё и висящая под землёй, помимо всего прочего, где её никто не может ни сжечь, ни даже увидеть хотя бы одним глазком. Рэкхэм в безопасности, и это значило, что не ему рассуждать о том, чем следует делиться, а о чём — умолчать. Профессор Фиг, к несчастью, не разделял её эмоций. Поэтому, коротко попрощавшись (Элли изо всех сил старалась звучать вежливой, но не могла сказать наверняка, что ей это удалось), она поспешила прочь. Она переживала, как бы профессор Фиг не нагнал её и не начал расспрашивать, что это на неё нашло. Элли не была против его заботы, и всё же в тот момент не могла ответить на неё подобающе. Да и ответа на вопрос, которым фантомный Фиг задавался в её голове, у Элли просто не было. Только оказавшись во дворе Часовой башни — в паре шагов от места своего назначения — Элли наконец позволила себе выдохнуть. Только теперь она поняла, что едва ли не бежала — так запыхалась, что упала на заснеженную скамью и нагнулась перед собой, чтобы отдышаться. Три, два раз. Что это на неё в самом деле нашло? Неужели она нашла в себе силы… перечить взрослым? И не каким-нибудь случайным взрослым, а тем, от которых напрямую зависит её судьба? Эта мысль казалась удивительной. Элли даже не отказалась бы переговорить с каким-нибудь ловцом духов: быть может, в неё кто-нибудь вселился, а она ни малейшего понятия об этом не имеет? На несколько мгновений она зажмурилась и закрыла глаза руками, мысленно пытаясь отследить момент, с которого всё пошло не по плану; но он то и дело ускользал. Было что-то в том, как Рэкхэм смотрел на неё, каким покровительственным тоном говорил об Исидоре, как глупо звучали все его слова о Ранроке… Руки Элли сами собой потянулись за палочкой. Плотно сжав рукоятку, она заозиралась по сторонам; рядом мог запросто оказаться знакомый студент, который не отказался бы поиграть с ней в снежки. Таких людей не нашлось; к вечеру лёгкое дыхание весны всё же отступало, напуганно впуская в мир прежние зимние холода. Поначалу она этого даже не заметила, но жар спешно покидал её тело, и оно начало замерзать. Элли нырнула за большие деревянные двери, где её как раз ждал деревянный болванчик, готовый к любой атаке. Элли нанесла первый удар, и перед глазами тут же возникла физиономия Рэкхема. Никто в неё не вселился, этот гнев, праведный или не очень, — её собственный. Отец всегда относился к ней как ко взрослой, поэтому показывал серьёзные, непростые заклинания и учил защищаться по-настоящему. Его не волновало, что дочь ещё многого не знает или не готова выслушивать жуткие истории о противостояниях с тёмными магами. Он позволял ей слушать и принимать собственные решения. Манекен мог погибнуть под её ударами, если бы не был защищён магией; и всё это — благодаря ему. Отец научил её защищаться… отец был достойным учителем. Он поделился с ней всем, что знал сам, даже если только теперь его слова наконец обрели смысл. Она выплёскивала на манекене ярость, пока ладони не начали саднить от постоянной отдачи в рукоятку. Если бы не собственная слабость, Элли наверняка осталась бы там до комендантского часа, дожидаясь внутреннего умиротворения. Очутившись в спальне, Элли быстро, стараясь не привлекать лишнего внимания, достала из сундука успокаивающую мазь — подарок от бабули — и нанесла её на уставшие ладони. Голени казались ватными, словно Элли простояла на ногах без малого целый день, веки отяжелели. Вскоре после того, как она опустилась на кровать просто немного поразмыслить, её сморил сон. Ей снилось, что она вновь стоит перед Хранителями — высоченная, ростом с них, грозная, как гора, пугающая даже саму себя; но они всё равно оказывались выше, страшнее и злее её самой. Раз за разом они говорили, что Элли ничего не понимает, что скоро её отчислят, и что эссе про разновидности точилок должно быть на целых 500 слов длиннее… Проснулась она в холодном поту. Заторможенно начала собираться и, с трудом реагируя на вопросы однокурсников, спустилась к завтраку. Стоя на пороге Большого Зала, она была полна решимости сбежать за стол Слизерина, но там, как назло, не было свободных мест. Только Себастьян приветственно ей помахал, а Элли, отмахнувшись от соблазнительной идеи пропустить завтрак, с тяжёлым сердцем уселась за стол Когтеврана. Без особых угрызений совести она наградила недовольным взглядом однокурсников, и те, будучи далеко не скудны умом, догадались, что желать доброго утра и пытаться завести диалог — далеко не лучшая идея. Элли догадывалась, что если не поест, то будет проклинать себя до самого обеда, поэтому едва ли не насильно затолкала в горло несколько кусков омлета с помидорами. Еда показалась безвкусной. Последний аккорд утренних несчастий сыграли Саманта и Амит, начав наперебой хвастаться друг другу выполненными домашками. В тот момент Элли захотелось без лишних раздумий провалиться под землю. Точно так же вкуса лишились и занятия. На травологии она всё же проиграла в битве с китайской капустой и провела последние полчаса с перебинтованным пальцем, а на заклинаниях разбила парочку ярких ваз под взволнованные охи профессора Ронена. Высказывая неловкие извинения и понимая, как бестолково они звучат, Элли поймала себя на мысли, что даже этот неприступный островок спокойствия в фиолетовой тюбитейке покачнулся по её вине. Просветление могло наступить лишь на истории магии, ведь только там она могла с глазу на глаз переговорить с Себастьяном. Ей настолько не терпелось с ним увидеться, что Элли выскочила из класса одной из первых — и первой же пришла на историю магии. На пару мгновений её напугала мысль о том, что Бинс тоже окажется в классе и заподозрит у неё недюжинную любовь к его предмету, но ей повезло. Расстроило лишь то, что Себастьян не счёл нужным прийти пораньше, чтобы подставить дружеское плечо. Поэтому к тому моменту, как он появился в классе, Элли была готова вновь выдыхать пламя — теперь и потому, что её друг опоздал на встречу, о которой она не предупреждала. — Выглядишь разгорячённой, — весело отметил Себастьян и дружески похлопал её по плечу. Элли бросила пустой взгляд на его руку, и Себастьян тут же её отдёрнул. — Ой! Жжёшься аки саламандра! — Очень смешно, — скривилась она. На несколько секунд Себастьян застыл в нерешительности. Потом всё же сел рядом и поинтересовался: — Случилось что? «Случилось», — хотелось ответить Элли, но рядом сел Оминис. Поэтому, обмакнув перо в чернила, она шустро накарябала: «Это Хранители. Они не говорят мне правду об Исидоре». Себастьян прочёл и нахмурился. Затем, позаимствовав перо, спросил: «И твоём даре?» «Да. Говорят, это слишком сложно». — Ужасно несправедливо, — прошептал Себастьян и на мгновение отвлёкся: в класс, невозмутимый как море в безветреную погоду, вплыл профессор Бинс. Себастьян бросил на Элли обеспокоенный взгляд, словно извиняясь, что разговор придётся прервать, но она даже не обратила внимания; уже торопливо писала новую фразу. «Мы должны найти место с триптиха. Думаю, все ответы там. Хочу узнать об Исидоре больше». Взгляд Себастьяна в тот момент выражал множество эмоций. Казалось, он был напуган и восхищён одновременно. Слов у него так и не нашлось; тогда, нетерпеливо ёрзая и перебирая пальцами, он перевёл взгляд на Бинса. Элли же, поделившись с ним своими соображениями, чувствовала себя гораздо спокойнее, и даже некий бобовый бунт, привёдший к возрастанию возмущённости кентавров, не мог отвлечь её от зревшего в голове хитроумного плана. Однако, когда урок закончился, настроение Элли испортилось из-за совсем неожиданного источника: Оминиса. Он, хотя и не мог видеть их переписки, всё равно каким-то парадоксальным образом о ней прознал. Нагнав друзей у выхода из класса, он пронудел: — Я ещё до урока слышал, как скрипят ваши перья. Ты зазывал её в скрипторий, да, Себастьян? — Какой ещё скрипторий? — переспросила Элли. Себастьян наградил товарища взором, яснее ясного вопрошавшем, кто, а главное зачем тянул его за язык. Оминису, конечно же, было до лампады, но Себастьян всё же повернулся к ней: — Скрипторий Салазара Слизерина. Ходят слухи, что он есть где-то в замке. Я о нём разве не упоминал? — Какие ещё слухи, Себастьян, об этом сказал тебе я! — раздражённо напомнил Оминис и даже остановился. Когда на них едва не налетели шедшие сзади ученики, Элли потянула Себастьяна за рукав к окну; Оминис последовал за ними. Говорил он уже тише: — И если ты раскрыл ей и этот секрет… — Вовсе он мне ничего не раскрывал, — вздохнула Элли. — Я об этом впервые слышу. — Признаться, я даже удивлён, — фыркнул Оминис. — Впрочем, я не сомневался, что он всё равно втянет тебя в эту авантюру. — Ты это про опоздание к Гекат? — напомнил Себастьян с наигранной весёлостью; на деле же его голос сквозил раздражением. Протиснувшись между ними двумя, он решительно вклинился в волну студентов, шествовавших по своим делам, и даже не бросил на друзей прощального взгляда. Элли стало даже жаль; всего каких-то полчаса назад они были готовы бодро обсуждать дальнейшие приключения, а теперь… теперь она один на один с Оминисом, и между ними царит неловкая тишина, ещё более странная рядом с топотом и весёлой болтовнёй других студентов. Элли не знала, захочет ли Оминис — кажется, он ещё ни разу не сказал ей ни одного доброго слова — идти с ней рядом, но и уйти тоже не решалась. Хуже всего было то, что Себастьян прав, и опаздывать к Гекат — верный путь к протиранию пыли со скелетов и чучел после уроков… — Нам нужно идти, — буркнул Оминис и, выставив перед собой палочку с красным огоньком на конце, пошёл туда же, где совсем недавно исчез Себастьян. Элли торопливо подскочила к нему. Ей ведь не послышалось: он правда сказал «нам»? Оминис передвигался далеко не так быстро, как прочие её знакомые, и Элли пришлось несколько подстроиться под его темп. Её взгляд был прикован к красному огоньку; так и подмывало спросить, как работает эта удивительная магия, но она не знала, как сделать это деликатно. Вдруг он скажет, что она лезет не в своё дело? И вообще, то, что они оба дружат с Себастьяном, не значит, что им тоже нужно сближаться… — Я эту затею со скрипторием не одобряю, — наконец сказал он; так тихо, что Элли даже усомнилась, что он обращается к ней. — Себастьян не понимает, что тёмная магия — это не шутки… все эти заклятия и артефакты — как открытая пасть льва. Положи палец просто из интереса — и откусит всю руку. — И… почему ты говоришь об этом мне? — неуверенно спросила Элли. Оминис повёл головой в её сторону, и на мгновение она уже приготовилась к очередной раздражённой ремарке. — Потому что меня он не слушает, — тихо сказал он. — Анна могла бы переубедить его, но она ничего не знает. А мне не хочется её пугать. «Но ведь это делается только ради неё», — хотелось сказать Элли, но она даже не раскрыла рта. Оминис бы совершенно точно её не понял. Оминис интерпретировал её молчание в свою пользу, поэтому всю дорогу до класса не проронил ни слова. А Элли, уже даже сидя за партой и вполуха слушая лекцию Гекат, всё размышляла над этим странным противостоянием. Себастьян боролся со своими же близкими людьми, она — с Хранителями, и оба они понимали друг друга так, как, пожалуй, не понял бы никто другой… Кроме Исидоры. Элли жалела, что за весь день у неё так и не появилось возможности как следует обсудить с Себастьяном то, что им предстоит сделать дальше. Это он знал, куда нужно идти, поэтому Элли поперёк своей воли оказалась в его власти. Даже пророчества профессора Онай, обычно такие мудрые и поэтичные, в этот день казались вымученными и занудными. Сразу после конца занятий она ринулась прочь из класса, едва не споткнувшись о валявшиеся на полу подушки, и поторопилась в Большой Зал. Ещё одну унылую трапезу с сокурсниками она просто не выдержала бы. Когда Элли вошла, удача ей улыбалась: рядом с Оминисом и Себастьяном было свободное место. Мальчишки, правда, горячо спорили, и Элли засомневалась, что хочет встревать. К тому же, она понятия не имела, может ли упоминать Исидору в присутствии Оминиса; не станет ли он отговаривать их от поисков? Вдруг он побоится древней магии точно так же, как боится тёмной; ведь верно говорят, что людей пугает лишь неизвестное… — Вот ты где! — раздался назидательный голос Софронии позади Элли. — Тебе письмо, оно с самого утра в гостиной лежит. — Спасибо, — растерянно ответила та. Разворачивать плотный пергамент не хотелось; сердце надеялось, что это письмо от Себастьяна, но разум подсказывал, что это маловероятно. Если это не Себастьян, тогда, быть может, профессор Фиг? Ни одна догадка Элли не оказалась верной. В подписи в конце письма было указано имя Сироны Райан. Она писала ровным, слегка угловатым почерком: «Дорогая мисс Финнеган, Мой добрый друг, гоблин Лодгок, очень хотел бы с вами познакомиться. Он знает, что вы интересуете некоторых тёмных волшебников, и уверен, что может помочь. Боюсь, я не в полной мере располагаю знаниями о том, чем он хочет поделиться, могу лишь сказать, что доверяю Лодгоку и уверена, что он не причинит вам боли. Если вы готовы встретиться с ним, пожалуйста, дайте знать в ответном письме как можно скорее. Я помогу вам организовать встречу. Всего наилучшего, Сирона Райан». Элли зажмурила глаза. Этого ещё не хватало. Сироне, конечно, можно верить, но ей сейчас нужно о другом думать… — Пока ты тут стоишь, всё печенье слопают, — раздался весёлый голос прямо перед ней: Элли даже не заметила, как к ней подошла всегда улыбчивая Саманта. Правда, увидев выражение её лица, она нахмурилась и зачем-то оглянулась на стол Слизерина. Оминис и Себастьян продолжали тихо переругиваться, образуя вокруг себя опасное пространство, пересечь которое никто не решался. — Они что, из-за тебя собачатся? Элли фыркнула, хотя её тело охватил жар. — Не говори чепухи. Мальчишки… Да я тут, это… письмо, — пробубнила Элли, чтобы хоть как-то оправдать своё настроение. Саманта горько усмехнулась: — Что бы тебе там ни написали, чего бы эти мальчишки ни наплели… голодать — всё равно не вариант. Ты ведь и с утра ничего не ела толком, я видела! Элли открыла было рот, чтобы возразить, но слов не нашлось. К её великому сожалению, Саманта была права. Похлопав Элли по плечу и мягко улыбнувшись, она ушла по своим делам — сытая, счастливая, довольная жизнью… Конечно, быть может, за Самантой не охотятся гоблины и злые волшебники, поэтому она может быть довольной, а вот Элли… … а вот Элли не победит ни тех, ни других, если ничего не будет есть. Она не сомневалась, что ни мать, ни отец, ни Себастьян, мнение которого она так уважала, не будут рады, если она опередит Ранрока, уморив себя голодом. Устраиваясь неподалёку от Софронии, Элли даже отметила про себя, что к вечеру у неё разыгрался аппетит.